Забытый дом

Сокджин неуверенно ступает вперед. Густые брови хмурятся, а зубки раздраженно терзают полные губы, раздирая нежную кожицу на них до неприятного жжения. — Волнуешься? — Тэхен ласково притирается к теплому боку, напоминая пушистого кота в поисках ласки. Его мягкие кудрявые волосы щекочут чувствительную кожу на шее, пуская волны мурашек по затылку. — Нет, — голос звучит уверенно, но Джин сам себе не верит, как не верит и Тэ. Его губы кривятся в усмешке, а красивые глаза хитро щурятся, впиваясь взглядом в своего хена. — Точно? Сокджин не отвечает, лишь трусливо отводит взгляд в сторону. Конечно же не точно. Он вообще хотел сделать всё один, но младший был слишком упрям и увязался за ним, даже парня своего взял. Ему бы сейчас побыть одному, только оглушающий рев мотора отвлекает от мыслей. Тяжелые колеса мощно сотрясают землю, поднимая столпы пыли в воздух. Сокджин опять хмурится, только пуще прежнего. Он далеко не в восторге от нового парня своего младшего братика. Кажется, что такие люди вообще не должны быть вместе. Хотя в самых популярных фильмах это самый ходовой троп. Байкер, гроза школы, влюбляется в милого домашнего парнишку. Какое клише. Удачное только в тех же самых фильмах. На деле же оба насилуют друг другу нервы, не готовые менять привычный образ жизни. Одно радует, что в отношениях его брата вроде всё идет хорошо и на деле «самый опасный парень района» оказался таким же подростком, как и Тэ. С кучей загонов в голове, глупых хобби и довольно мягким нравом. Чонгук хорошо относится как к своим, так и к их родителям. Очень вежливый и приятный молодой человек в целом, правда, только с близкими людьми. Джин наблюдал пару раз, как тот избил нескольких парней за то, что те оскорбляли Тэ, и даже проникся уважением к нему. Старший, может, и привык к вечным комментариям касательно себя, но Тэхен нет, ему тяжелее, и, как брат, Джин рад, что рядом с ним появился такой смелый Чонгук. Когда-то ему самому не хватало такого человека рядом. По всем данным Сокджин с Тэ оба парни, с вторичным полом омег, и все бы ничего, если б между ног у них был член, но что-то там не срослось — и вот там, где должно быть длинно и твердо, у них мягко и влажно. В общем, одна сплошная проблема, а по бумажкам генетическая аномалия или что-то такое. Если честно, Джин не вдавался в подробности. Он просто знает, что у них в семье это своего рода норма. Папа был с вагиной, дедуля был с вагиной, и так далее, как говорится, до первого сбоя в матрице. Омега даже смирился со своей участью. Всё-таки таким он родился и от самого себя далеко не убежишь. Были проблемы с собственной идентичностью, но это тоже прошло. Человек такое интересное создание, способное адаптироваться даже к самому лютому дерьму, вот и Джин прежде всего человек. Пусть вначале и напрягало, что девушки-омеги не пускали в раздевалку, а парни-омеги странно поглядывали и перешептывались, но он привык. С правильным бельем, больше походившим на мужское, незнающие и не отличат его от классического парня-омеги. — Чонгуки! — Тэхен сладко пищит, да так сильно, что отбивает болезненным звоном в ушах старшего брата. Первая серьезная влюбленность, ох, Джин лишь обреченно выдыхает, наблюдая, как его младшенький влюбленной козочкой скачет вокруг Чона. Они обнимаются, стискивая друг друга в руках. Такие молодые, жадные и голодные до малейших ласк. Джину этого не понять. Ни один из его партнеров не заставлял сердце трепетать, мечтать о встрече в бредовой любовной лихорадке. Ну, почти… Сокджин раздраженно мотает головой, ероша пушистую макушку длинными пальцами, сгоняя надоедливые воспоминания. Не сегодня, не сейчас и никогда больше. Омега обещал себе не вспоминать альфу. Ни крепкое тело, ни грубые, но до боли в сердце ласковые руки, ни сладкую улыбку с чудными ямочками на бронзовых щеках, от которых замирало сердце. Больше Джину ничего из этого не нужно. Болезненные воспоминания прерывает мелодичный, но с присущей альфе уверенностью голос Чонгука. Молодой человек сдержанно здоровается и пропускает двух омег Ким вперед через старую, повидавшую жизнь калитку. Старый дом еще на пороге обдает своим умирающим холодом, пустым и безжизненным. Он брошен и давно забыт своими хозяевами. Старый, с длинными пугающими трещинами, зарослями дикой зелени, которая тянется вверх по стенам, заползая внутрь через битые стекла. На нем почти не осталось краски, зато проросла плесень, забивая собой каждую несчастную дощечку, а металл покрылся некрасивой рыжей ржавчиной. Такой несчастный. Люди косо поглядывали на этот дом, обидно называя то трухлявой развалюхой, то притоном. Взрослые всегда обходили его стороной, боялись живых, которые прятались там. Наркоманов и пьяниц, занимающиеся страшными вещами — родители апеллировали этим, хотя Джин никогда не видел их, только пару раз несчастных бездомных, скрывавшихся от холода и непогоды за кирпичными стенами, и то ненадолго. Словно дом выгонял всех, кроме него. Дети же призраков, страшных и обязательно злых, боялись. Пугались шепота ветра в опустевших коридорах, вздрагивали, стоило когтистым ветвям игриво постучать по стеклам, поэтому многие не решались даже переступить порог, и лишь самые отважные скрывались в темноте старого дома. Сокджин никогда не был смельчаком, но почему-то без задней мысли зашел в дом. Для него всегда было странно бояться забытого дома, да и призраков тоже. Всегда казалось, что они просто несчастные, одинокие и потерянные, обреченные томиться взаперти холодных стен на целую вечность. Воспоминания утягивают вглубь самого себя, перенося в тот момент, когда маленькие ножки в забавных желтых сандаликах переступили порог дома в первый раз. Тогда Джин просто бездумно бродил по комнатам, рассматривая детали когда-то былой жизни. В то время дом был еще не так пуст, словно последние частички души прежних хозяев еще были там. Десятки старых картин украшали увядающие стены, самые разные книги и свечи покоились на пыльных полках. В спальне можно было найти даже несколько платьев. Маленький и воспитанный Джинни постеснялся их мерить, но не смог сдержаться и не коснуться. Шелк приятно скользил между крохотных пальцев, когда омега крутился у зеркала, прижимая изящное платье к своему тельцу. Казалось, словно он настоящая принцесса. Малыш так забылся, что закружился в танце с самим собой, пока призрачная мелодия наполняла комнату. Маленькие ножки воодушевленно перебирали по скрипучим полам, пока не запутались в шелковой ткани. С звонким грохотом Джин шлепнулся на пол, раздирая нежные детские коленочки в кровь об дубовые доски и пачкая прекрасное платье в алых каплях. Тогда не способный сдержать слез малыш расплакался, всеми силами и детской наивностью пытаясь оттереть платье своим розовым платочком. Бисеринки чистых слез капали на пожелтевшую ткань, пока на хрупкое плечико не опустилась чужая ладонь. Она была такая холодная, но ласковая, словно материнская, что Сокджин даже не вздрогнул. — П…простите… Я испачкал… — шмыгая покрасневшей кнопочкой носа, тот виновато поднял голову, сгоняя ресничками собравшиеся в уголках глаз слезы. — Ничего страшного, золотце, — женщина лишь нежно улыбнулась, аккуратно прикоснувшись губами к взмокшему лобику, убирая пальцами промокшую челочку. — Ты не ушибся? Сможешь встать? — Да, — опираясь на ладонь незнакомой дамы, Сокджинни поднялся с пола и не без её помощи присел на кровать. Усталый матрас неприятно заскрипел, обессиленно проседая даже от тяжести маленького тельца. — Ваше платье… — Не переживай, оно мне уже не нужно. — Но как же… Оно ведь такое красивое, — маленькие бровки непонимающе хмурятся, пока карие глазки вглядываются в лицо старой дамы. Точнее, так ему казалось. Словно эта молодая девушка, которая сидит перед ним, уже взрослая. Взрослее всех, кого он видел. В красивых глазах не было видно живого блеска, а красивое бледное лицо украшала лишь грустная улыбка на полных губах, от которой болезненно сжималось сердце. Джинни не понимал почему, но рядом с ней хотелось плакать. Хотелось прижаться и сказать, что всё хорошо. Что он рядом. Малыш плаксиво шмыгнул носиком, пока на глаза вновь наворачивались крупные капельки слез. Не справляясь с желанием, крошка яро прижался к девушке, обвивая ту своими ручками. Крохотные пальчики цеплялись за всё, что могли, пытаясь сильнее прижаться к хрупкому худому телу, чтобы хоть как-то передать ей свое тепло. — Вам холодно, и вы грустите? — отрывая заплаканную мордочку от мягкой груди, малыш глотал горькие слезы, будто бы физически чувствуя всю боль и печать, которая окутала девушку. — Пойдемте со мной? У меня дома теплое одеяло и… и папин пирог… — но та лишь обреченно улыбнулась и вновь ласково прижалась, опять пряча хнычущее чудо в своей груди. — Мне уже давно не холодно, золотце, и уйти я не могу, — изящная ладонь бережно гладила пушистые волосы, расслабляя и помогая крошке успокоиться. — Но спасибо, что зашел ко мне. Давно у меня не было таким чудных гостей. Тогда Джин запомнил мелодичный голос, запах старинных книг, бесконечную боль и такую же любовь, что таилась в хрупкой груди. Он всё же забрал платье домой, обещая отстирать его и вернуть как новое. Незнакомка только умиленно хихикала, прикрывая полные губки маленькой ладонью и заставляя надутые щечки крошки покрываться смущенным румянцем. Попрощавшись на пороге, Сокджинни бежал домой со всех ног и так же не менее яро просил папу помочь постирать старое платье. Конечно, старший омега не был в восторге, но спорить со своим чадом не стал. На следующий день, собрав рюкзак с теплым пледом, несколькими кусочками папиного пирога, завернутых в платочек и белоснежным платьем, сияющем, как раньше, кроха помчал к старому дому. Только никого в нем не было. Сколько бы маленькие ножки ни бегали по комнатам в поисках, незнакомки так и не было. — Врушка, — недовольно топая ножками, Джинни обиженно дул губки, аккуратно выписывая буковки цветным карандашом на старинной бумажке, которую нашел среди пыльных книг. — А сказала, что не уйдет… «Я принес ваше платье, а еще плед и пирог. Надеюсь, что вам понравится. Я зайду завтра.» Крошка еще несколько раз внимательно проверил слова на ошибки, а затем аккуратно сложил плед рядом с пирогом, обернутым в белоснежный платочек, чтобы уберечь сладкий аромат от пыли, на кровать. Платье же Джинни положил рядом, бережно разгладив все-все складочки на шелковой ткани. Джин до сих пор не знает, была ли та дама на самом деле, но если одно его присутствие делает её счастливой, то он тоже будет счастлив. Поэтому до самой школы крошка бегал в старый дом. Оставлял еду, которую мог стащить из дома, свои рисунки и поделки. Даже любимые игрушки приносил, лишь бы порадовать незнакомку. Пусть крошка и не видел её, но словно чувствовал, что та радуется. Даже пару раз порывался остаться на ночь в доме, надеясь встретить её, но после нескольких подзатыльников от отца и истерик папы бросил эту затею. С началом школьной поры стало тяжелее приходить каждый день, но Джин продолжал стараться. Приходил на выходных или после занятий, рассказывая о школе, друзьях и всём новом, что происходило в его жизни. Маленький омега просто болтал без умолку, перебирая пальчиками рюши на том самом платье. Затем пришло время пубертата, и разговоры о невинных школьных буднях и книжках сменились альфами и не менее интересными школьными драмами. Старый дом и незнакомка — первые, кто услышал о Намджуне, о влюбленности к нему, о только расцветавших отношениях и даже первом поцелуе, а затем о том, какой альфа оказался трус. Эти холодные стены стали единственными слушателями безутешных истерик Джина и боли от разбитого сердца. В попытках переключиться омега стал ухаживать за домом. Выкупил табличку «опасно для жизни», чтобы неповадно было, заколотил двери и окна, чтобы буйные подростки и бездомные не разрушали несчастные стены еще сильнее, а себе оставил тайный проход, который нашел еще в далеком детстве. Его стала интересовать история дома и, конечно же, дамы, которую он тогда повстречал. Она была не похожа на современных женщин. В длинном платье, с тугим корсетом на тонкой талии и красивыми бусами из жемчуга, только волосы были растрепаны, но аккуратно собраны за уши. Незнакомка была словно из прошлых веков, когда было время балов, звонких пиршеств и живой музыки. На самом деле так и было. Изучая историю, парень узнал, что призрака звали Мин Чимин. И был он далеко не девушкой, которой притворялся. Он был, как Джин. Тоже аномальный, неправильный, мерзкий и другие ужасные слова, которые они оба, наверное, слышали на протяжении всей жизни. Они со своим мужем, Мин Юнги, были дворянами. В первый месяц после заключения брака они переехали в этот дом, продав старые владения и оставив лишь нескольких слуг. Молодожены хотели наладить сельское хозяйство тогда еще в маленьком городке, надеясь прожить тихую и спокойную жизнь тут. Только им было не суждено. По городу шла молва, что Чимин — настоящая ведьма или дьявол. Слухи разлетались по ветру, кто на что горазд. Ему приписывали страшные вещи и обвиняли во всех грехах. Несчастного омегу затравили настолько, что без мужа ему было страшно выйти на собственный порог. Мин Юнги не славился милосердием и вселял ужас в горожан своим суровым нравом, потому никто не решался причинить его драгоценной голубке физического вреда. Только страх не вечен, и только стоило Мину покинуть город на пару дней, как на Чимина и их дом обрушился настоящий ужас. Разъяренная толпа ворвалась к ним. Прислуги умерли быстро, а несчастный омега страдал всю ночь. Его насиловали и избивали. Издевались, насколько хватало фантазии, а затем забили в супружеской спальне. Вернувшись в родной дом, Мин обезумел, увидев тело своего любимого. Он рвал и метал, забрав с собой на тот свет не одного ублюдка, но всё же не выстоял против целой толпы и был тоже убит в поле у старого дерева, в последний раз смотря на собственный дом перед неминуемой смертью. Их не упокоенные души остались скитаться по людскому миру, в обреченном поиске друг друга. Читая это, Джин плакал, а затем еще пуще рыдал в доме, прижимая шелковое платье к собственной груди. Тогда Чимин вновь появился перед ним и только безмолвно обнял, прижимая бьющегося в истерике юношу к себе, а после слабо прошептал на ухо. — Помоги мне, золотце, — голос дрожал, казался таким слабым и тихим, но призраки не могут плакать. Сокджин осознал это тогда, когда поднял глаза и заглянул в глаза Чимина, где была только бескрайняя боль. — Я хочу к моему милому Юнги. Он ждет меня. Я знаю. Чимин и их дом всегда были спасательным местом для Джина. Они безмолвно слушали его, разделяя печали и радости; пусть Чимин и не всегда показывался ему, но омега чувствовал его тепло. Его поддержку и понимание. Покидая дом, он поставил себе цель упокоить и воссоединить их души вместе. Ему было больно смотреть, как Чимин страдает, вглядываясь в окно на бескрайнее поле с одним увядающим деревом, под которым стоит одинокий мужчина, который ждет его. Это была его благодарность за их пусть и странную, но дружбу. Тогда призрак рассказал, что люди побоялись брать их золото и потому замуровали его в стене в одной из комнат. Пусть он и не знает, что конкретно его держит, но чувствует, что ответ и его покой там. Поэтому сейчас Джин наблюдает, как тяжелая кувалда падает на пол, чуть ли не ломая старые прогнившие доски под своим весом. Чонгук неловко мнется, не особо понимая, что они собираются делать, а Тэхен же заинтересованно осматривается, аккуратно касаясь пальцами старых стен. — Так ты сюда всё время бегал. — Да, и… — Джин замолкает, наблюдая за младшими. Он вообще не хотел брать кого-то, но сейчас чувствует некую радость, что они рядом. Карие глаза скользят вверх по лестнице, натыкаясь на Чимина. Омега смотрит растроганно, с такой надеждой, что никогда не видел в живых. Губы сами собой растягиваются в ласковой улыбке. Это его благодарность. — Я хочу сделать всё сам. Подождете на улице? Тэхен хоть и не горит желанием, но не противится, покидая дом с надутыми щеками под успокаивающий шепот Чонгука. Джин поднимает кувалду, тяжело сопя от тяжести. Чимин подходит ближе, порываясь хоть как-то помочь, видимо, по привычке, но крохотная призрачная ладонь не способна коснуться чего-то физически. — Прости, я не… — Ничего, — Джин ласково улыбается, успокаивая крошку. Взрослея, омега порядком перерос своего призрачного друга, и сейчас, стоя рядом, понимает, какой же тот крошка. Нежный, хрупкий и ласковый. — Просто покажи место, Минни, — омега вздрагивает и смущено заправляет выпавшие пряди за ушко, кажется, что Джин может даже представить, как чудные полные щечки покрываются румянцем. Они идут довольно медленно, и на самом деле Джин не представляет, как ему придется проломить стену, но как говорится: «Глаза боятся, а руки делают». С этой же мыслью он делает первый удар. Чимин рассказал, что из всего дома его вечно тянет именно к этой стене. Она и правда странная, словно сделана второпях. Штукатурка лежит волнами, а обои содраны под самые потолки, хотя по всему дому они медленно отслаиваются от стен. С громкими ударами Сокджин не сразу слышит шаги за собственной спиной. Когда в очередной раз уже порядком измотавшиеся руки возносят тяжелую кувалду вверх, в ушах звенит испуганный крик Чимина, а спину саднит от резкого удара грубых ботинок. Слабое тело опадает на пол, сдирая тонкую кожицу с ладоней. Омега шипит, пока голова трещит от резкой смены положения, а мысли мечутся, пытаясь сфокусироваться. — Это же наш мистер экстрасенс, — полные губы сжимаются в тонкую линии от раздражения. В висках до сих пор пульсирует, а спину болезненно тянет. — Что забыл тут, Джинни? Ловишь призраков, киса? — Урод… — ядовито выплевывает омега, поднимаясь с колен. Карие глаза смотрят с неприкрытой ненавистью на молодого и порядком симпатичного альфу. Чэвон. Ну пиздец. Когда-то они были друзьями, но сейчас тот поменялся. Стал издеваться над всеми и в целом стал тем еще мудаком. — Какого хуя ты тут забыл? — Какой ты грубый, детка, — крепкая ладонь грубо сдавливает нижнюю челюсть до болезненного хруста в суставах, подтягивая омегу к себе. — Разве так нужно говорить с альфой? Папочка не учил? — А ты когда успел стать альфой, а, животное? — Сука, — на чужом лице играют жевалки, а глаза звереют. Все попытки выбраться не дают плодов. Джин бьется в чужих руках, как птичка в клетке, но всё же сил против альфы ему не достает. Сердце замирает, когда холодные руки скользят под майку, проминая в своих грязных пальцах нежную кожу. Пульс бьет в голову бешеным ритмом, а к горлу поступает рвотный позыв. Джин кричит, дергая всем чем может, пока трое альф окончательно не валят омегу на пол, нависая сверху. Краем глаза парень замечает, как на лице Чимина мелькает неописуемый ужас, а затем призрак исчезает. Просто растворяется в воздухе, как и надежда на спасение. В голове только собственное сердцебиение и чужой мерзкий смех, впивающийся в подкорку мозга. Слезы лишают зрения, а страх — слуха. Джин отключается на моменте, когда чудную голубую рубашку с забавным белым цветком на кармашке разрывают пополам. Пуговицы хлестко отлетают, ударяясь об стены, пока бурлящие альфьи феромоны забивают собой пространство, вытесняя привычный запах пыли и сырости. Шесть рук скользят по телу, трогают там, где не касался никто. Стыд душит, сковывает слабое тело и провоцирует новые волны истерики. Воспоминания и мысли вьющимся роем бьются в голове. Родители, Тэ, как они будут смотреть на него, а Намджун… будет считать его не только сумасшедшим, но и грязным? Чимин, несчастный, он ведь чувствовал то же самое… Даже хуже. Сокджину кажется, что он задыхается, пока не слышит голос Намджуна, больше похожий на наводящее воспоминание. Такой хриплый, рычащий, но полный злости и ярости, каким омега его никогда не слышал. Слипшиеся от слез реснички с трудом разлепляются, когда затекшие руки отпускают. Его поднимает Тэ и оттаскивает к стене, пока Джин испуганно хватается за него, как за спасательный круг. Родной запах успокаивает, и омега потихоньку приходит в себя. Только сейчас он видит, как альфы дерутся между собой. Обидчиков трое, но Чонгук и… Намджун пересиливают их вдвоем. Крепкие тела то и дело бьются об стены, просыпая несчастную штукатурку на пол, а Сокджин не может поверить. Джунни… Такой любимый и родной, они не виделись несколько месяцев. Омега избегал его как только мог, лишь бы не сталкиваться с этими чувствами снова. Сейчас тот дерется за него, избивает мерзких обидчиков в мясо, не видя ничего, кроме ярости. Дом кричит, и Сокджин впервые видит его таким. Двери яростно бьются об стены, пока стены ходят ходуном, пыль вздымает в воздух, а ветер бушующе бьется в коридорах, сбивая с ног. Всё свирепеет и бурлит яростью. Когтистые ветви бьются об стекла, прорываясь внутрь. Старый дом пронизывает звонкий крик, он проникает внутрь до органов, треплет тела, как тряпичных куколок. Жалкие подобия мужчин с испуганным визгом разбегаются, желая скрыться от необъятного ужаса, что таится в дряхлых стенах. — Намджун… — альфа уже готов рваться следом, но тихий слабый голос останавливает. Пышущее жаром и яростью тело замирает, как пойманный с поличным щенок. Крепкие плечи виновато оседают, а тяжелая грудь судорожно вздымается. — Сокджин, — от ласкового тона щемит сердце, и омега, не сдерживая эмоций, всхлипывает. Ему тяжело видеть любимого так рядом. Знает, что для него он просто сумасшедший, но всё равно совладать с собственным сердцем не может. — Прости, не плачь. Я уйду, хорошо? Только не плачь. — Нет, — слезы льются градом по раздраженным щекам, скатываясь вниз по шее прямо к обнаженным ключицам. — Не уходи… — Эй, малыш… Альфа подбегает к чувствительному комочку, стискивая того в своих объятиях. Дрожащие пальцы цепляются за крепкие плечи, прижимая и не желая отпускать любимого. Их двоих трясет от переизбытка чувств и несказанных слов, которые они трусливо хранили в себе. Сокджин тогда еще долго плакал, пока его большой и глупый альфа бережно гладил спинку, очерчивая пальцами выпирающие ребра и остренькие позвонки. Хриплый голос шептал на ушко о том, какой же он дурак, множество слов извинений и еще больше слов о любви. Тогда они долго разговоривали, сидя прямо на полу в старом, забытом всеми доме. Чимин вышел, только когда Джин позвал его. Рассказал, что запаниковал, но, услышав шаги, Намджун скользнул за ним, чтобы тот показал ему, где они были, а там и прибежали Тэ с Чонгуком. Намджун согласился помочь, проломил стену и выгреб всё золото, что было там. Найдя в груде драгоценного металла кольцо, омега наконец-то выдохнул, прижимая то к своей груди. — Я хочу сделать это сам, ладно? — карие глаза смотрят на альфу с надеждой. Он странный и знает это, давно принял в себе, но страх за то, примет ли его таким Джун, до сих пор сидит в сердце. — Хорошо. Я буду ждать, — теплые губы любовно прижимаются к взмокшему виску. Отстраняясь, альфа улыбается. Именно так, как любит Джин. С искренностью и чудными ямочками на щеках. Смущенно буркнув что-то напоследок, омега скрывается в извилистых коридорах дома, которые ведут на террасу. Чимин семенит следом, перебирая свои чудными ножками и по-девчачьи приподнимая подол длинного платья. Его милые глазки-щелочки горят надеждой и любовью, когда видят фигуру за железной калиткой. Сокджин впервые видит альфу Чимина. Крепкий мужчина, кошачьи глаза смотрят немигающе, а кожа кажется бледнее даже, чем у омеги. От него пахнет силой и запахом крепких сигар. — Юнги… — Чимин рвется вперед, но застывает в проходе, не способный переступить его. Он ждет Сокджина, хлопает пышными ресницами, словно готовый вот-вот расплакаться, если бы мог. — Готов? Минни не отвечает, только уверенно кивает, вкладывая свою крохотную ручку в ладонь Джина. Они переступают порог вместе и так же идут по пустоши до самого дерева, пока темная фигура альфы тянется позади. Господин Мин не кажется опасным или пугающим, но ощущение его ярости душит, обжигает загривок напряжением. Вокруг него витает то же отчаяние, но еще и гнев, злость, направленная на самого себя. За то, что допустил тот ужас, за то, что не смог защитить и за то, что оставил одного в дряхлом доме на долгие столетия. Джину страшно от того, что Мин выедал свою душу столько лет, не способный сделать хоть что-то, только стоять одиноким силуэтом у гниющего дерева и вглядываться в окно их спальни в надежде увидеть свою голубку. Джин чувствовал хрупкой спиной черный буравящий его взгляд, пока раскапывал останки мужчины. Его закопали так небрежно, что омеге захотелось плакать. В отличие от Чимина, Господин Мин был более свободный в своей темнице. Мужчина мог блуждать по полю, выходить в город и наблюдать, как тот растет, как сменяются поколения за поколениями тех монстров, что сотворили с их семьей весь этот ужас. Видимо, тлеющая надежда когда-нибудь воссоединиться со своим любимым не дала ему утонуть в собственной злости и отчаянии. Добравшись до нужной глубины, омеге требуется пара минут, чтобы прийти в себя. Даже будучи в грязи, золотое кольцо слабо поблескивает, словно последний лучик надежды. Только Джин не справляется сразу, ему требуется пара минут, чтобы перевести дух и наконец-то очистить кольцо от многовековой грязи. Складывая два обручальных кольца семьи Мин в плотик, Джин бережно укладывает сверток в трещину дерева, чтобы наконец-то супруги смогли быть вместе. Поворачиваясь к призракам, у парня щемит в сердце от увиденного. За много веков они наконец-то рядом. Они медленно тянут к другу другу руки, немного боязливые и неловкие, словно супруги впервые касаются друг друга. Отчасти так и есть. Их разделяли дом и несколько веков одиночества. Хрупкая ладошка Чимина смотрится такой славной в большой надежной руке Юнги. Не проходит и минуты, как омега с безудержной радостью повисает на шее любимого, а жадные ладони обвивают тонкую талию, прижимая худенькое тело к себе. Они смеются и плачут, пусть и слез не видно, но Сокджин чувствует всё. Радость от встречи, горечь потерянных лет и любовь. Пара еще долго благодарит юношу, а тот, лишь багровея щеками, кратко прощается, оставляя возлюбленных наслаждаться вечностью вместе.

* * *

— Джинни, волнуешься? — Тэхен ласково мостится сбоку, прячась своей холодной кнопкой носа в теплой шее брата. — Нет, — сердце трепещет, но на губах сияет только счастливая улыбка. Не сдерживая порыва, омега ласково прижимается губами к затылку младшего брата, оставляя нежный поцелуй. Дежавю. Снова тут, только уже по другую сторону порога когда-то старого, забытого дома. Сейчас он снова живой и полный людей. Папа с парой тетушек носится с подготовкой праздничного стола, по теплым коридорам бегает приятный запах мягкого пирога, закусок и шампанского, пока отец с другими родственниками обходят комнаты, поражаясь тому, как молодые преобразили трухлявый дом. Джин позабавленно хихикает, улавливая краем уха, как отец гордо вскидывает подбородок, вещая о том, как же хорошо постарался его будущий зять для его старшенького малыша. Когда молодые люди объявили о свадьбе, родители решили порадовать своих детей подарком в виде дома, так сказать, заложили первый кирпичик в будущую жизнь молодой семьи. Его папа и папа Намджуна долго старались вразумить упрямую омегу, что покупать такой старый дом — плохая затея, а отцы просто мотали головой, похлопывая альфу по плечу, причитая о том, как же он намучается с ремонтом. Только, может, это сыграла любовь к Джину, или дом тоже покорил сердце Джуна, но тот был очень воодушевлен и так быстро закончил ремонт, что удивлены были все. Намджуну так понравилось делать ремонт в доме, что даже будущую профессию он решил связать с этим. Снова этот рев мотора. Сопляк даже на свадьбе брата любимой омеги не изменяет себе и своему мотоциклу. Железный зверь паркуется у открытых ворот. На землю опускаются идеально лаковые туфли, а на самом альфе красуется черный костюм с белоснежной футболкой. Джин позабавленно хихикает, подмечая, как изменился когда-то неловкий парнишка брата. Сейчас они учатся, университет находится в другом городе, поэтому младшие нечасто приезжают, но от этого только лучше видно, как они меняются. Тэхен вытянулся, стал взрослее, еще красивее и изящнее, уже нет тех чудесных пухленьких щечек и невинного взгляда. Чонгук тоже изменился, подкачался и стал куда более мужественным. Крепкие руки украшают незамысловатые татуировки, а на губах и брови красуется пирсинг. Сокджин рад, что младшие взрослеют, а их любовь остается той же крепкой и искренней. — Привет, хен. Ты сегодня еще прекраснее, — Чонгук кивает и сдержанно прижимается губами к щеке старшего, бережно заключая того в приветливые объятия. — Спасибо, — отстраняясь от альфы, Джин хитро хихикает, обмениваясь с тем заинтересованными взглядами, а после отходит, давая одной требовательной крошке возможность воссоединиться с любимым. — Детка, — крепкие руки как на автомате подхватывают крошку Тэ, пока тот ворчливо сопит и дует губки, жалуясь, как же трудно ему было без своего зайчика. Молодые, жадные, не желающие терять и минуты их драгоценной любви. Ему пришлось приехать раньше на день одному, пока Чон решал моменты в университете. Увидев знакомую машину, омега срывается, выбегая за ворота, лишь бы поскорее увидеть его. Намджун. Альфа выходит из машины, пока на лице уже сияет улыбка полного счастья. Врезаясь в него, Джин сразу же зарывается носом в чужой сгиб шеи: в последнее время он стал ужасно голодный на запах любимого альфы. Он так скучал, подготовка была ужасно долгой, и они не виделись несколько дней. Родные вышли повстречать гостей жениха, а папа уже ворчит, причитая о том, что молодые не должны видеть друг друга до алтаря, но мягкий поцелуй в щеку от мужа успокаивает не хуже холодного душа. Всё торжество проходит как в тумане. Гости, алтарь, клятва и снова гости. Один нескончаемый поток счастья и любви. Только одного не хватает. Глаза расстроенно бегают по всем гостям, пытаясь увидеть два не менее важных лица. Ладонь альфы на бедре немного успокаивает, но грусть всё равно оседает в трепетно бьющемся сердце. И вот только под конец вечера омега замечает их. Мины стоят в коридоре, с улыбками наблюдая за молодыми. У Джина щемит сердце от радости встречи, они виделись лишь пару раз с той ночи, но каждую встречу омега хранит в сердце. Призраки сдержанно кивают, а затем поднимаются на второй этаж. Омега судорожно сопит, готовый сорваться за ними, но теплая ладонь властно сдерживает яркий порыв. — Джунни, я… — карие глаза смотрят на альфу, безмолвно умоляя отпустить. Страх, что призраки исчезнут до того, как он попрощается с ними, больно вгрызается в хрупкую грудь. — Иди, — Намджун понимает без слов, лишь только любовно прижимается к виску и убирает свою руку. Альфа знает, что его омега особенный, знает о его связи с Чимином и принимает это. — Я их отвлеку. — Спасибо. Сокджин сбегает, скомканно извиняется перед гостями и срывается на второй этаж. Сердце трепещет, а на лице уже расцветает радостная улыбка от скорой встречи. Он скучал. Скучал по Чимину, по его запаху старых книг, и даже его мертвецкий холод откликается теплом внутри. И даже по Юнги. Пусть они не так близки, но альфа всё равно важен для него. Из их немалых встреч он узнал, что при жизни тот увлекался музыкой и игрой на пианино, а Минни — бальными танцами. После свадьбы они и правда хотели заниматься земледелием, вырастить детей и встретить спокойную старость в объятиях друг друга. Тогда, сидя на траве после их истории, Джин был готов расплакаться, наблюдая за тем, как счастливый Чимин беспечно танцует, беспокоя своим длинным платьем утренние капельки россы. Пухлые губы растягивала улыбка, а глаза игриво щурились от восторга, напоминая забавные полумесяцы. — Не плачь, золотце, — хриплый голос успокаивал, пока крупная, обжигающе холодная ладонь в поддержке погладила покатое плечико. Рядом с Юнги Джин чувствовал себя ребенком. В черных глазах он видел уверенность и покой, а от бархатного голоса хотелось уснуть. — Прошлого не изменить, но благодаря тебе мы снова вместе. Джин застывает на входе в спальню. Они ждут его так. Он знает. Чувствует их тепло и привязанность, эти чувства нельзя скрыть за стенами или дверьми, они глубже. Эта любовь в самом сердце, тихая, но самая настоящая. Призраки Мин стали для него своего рода вторыми родителями. С ними он взрослел, становился собой, делил радости и невзгоды. В горле замирает неприятный ком, когда ладонь сжимает прохладную ручку. Первым на входе его встречает мужчина. Он ласково улыбается и тянет к молодому человеку руки. Омега сам ускользает в объятия, вжимаясь в мощную шею, пока большие руки бережно поглаживают острую линию позвоночника, помогая успокоиться. Такие приятные, родные, что Джин только сильнее заходится в плаче. — Тише, золотце, — сухие губы по-отцовски прижимаются к виску, успокаивая ласковым шепотом. — Негоже тебе плакать в такой благословенный день. Чимин так ждал встречи с тобой, чтобы поздравить. Отстраняясь, омега смотрит на омегу. Юноша стоит у окна, наблюдая за любимыми. Нежные глаза залиты бескрайним счастьем и такой же непосильной печалью, но на красивом лице нет и слезинки, только любовная улыбка. Призраки ведь не плачут, да? — Я оставлю вас. Вам о много нужно поговорить, — прощаясь, силуэт мужчины скрывается за косяком, мягко захлопывавая за собой дверь в спальню. — Чимин, ты пришел… — голос подводит, слабеет, как и сам Джин. — Я не мог не прийти, — руки раскрываются в сторону, приглашая в свои объятья, и младший, недолго думая, отвечает. Обхватывает тонкое тельце своими руками, прижимая старого друга к себе, — хотел поздравить тебя с таким счастливым днем и… — мягкий голосок звучит болезненно, надрывно. Сокджин это чувствует, понимает, что так не хочет говорить Чимин, только от этого не легче. — Попрощаться. Нам пора уходить, золотце. — Неужели так скоро… — Мы слабеем. Наши души не могли упокоиться без друг друга, но благодаря тебе мы снова вместе и чувствуем, что пора, — омега ласково скользит ладонями по влажным щекам, сгоняя бисерины слез. — Я так боялся оставлять тебя одного… Теперь у тебя есть любимый муж и скоро взрастет новая жизнь, — маленькая ладошка касается ниже пупка, нежно поглаживая напряженный животик. — А наша уже подошла у концу. Давно подошла. Пусть мы больше и не увидимся, но мы всегда будем рядом. Будем оберегать вас. — Я люблю вас… тебя… и Юнги… — Сокджин заходится в истерике, прижимаясь слепым котенком к самому близкому другу. — И… и очень буду скучать… — его крупные слезы катятся по раскрасневшимся щекам нескончаемым потоком, пока Чимин молчаливо принимает его боль. Они еще долго стоят в объятиях друг друга, пока слабый призрак омеги окончательно не исчезает в горячих ладонях, оставляя Сокджина одного. Тогда он долго приходил в себя, только кивал и слабо улыбался, утапливая свою печаль от прощания в бокале прохладного сока. Гости разошлись только ближе к темной ночи, но Сокджин так и не смог найти в себе силы проводить их. Он был слишком опечален, но и столько же рад, что Мины наконец-то нашли свой покой. — Малыш? — тихий голос пускает мурашки вдоль позвоночника, приятным трепетом отдаваясь в груди. — Помочь тебе с костюмом? — Да, спасибо. Самые бережные и надежные руки ласково очерчивают изгибы талии, расслабляя тугие подвязки. Длинные пальцы аккуратно цепляют белоснежный шелк, с наслаждением вслушиваясь в блаженный стон с полных вишневых губ. Мужчина ласково прижимается к обнаженному изгибу прямых плеч и тонкой шеи. Джун сладко мучает омегу, лаская своими горячими поцелуями каждый кусочек мягкого тела. Крошечка просительно хнычет, жалостливо стонет, извиваясь под пышущим жаром телом. Горячий язык скользит между полных складочек, собирая вязкую смазку. Намджун вгрызается в прекрасно сжавшуюся киску, словно собираясь съесть ту и не оставить кусочка. Каждый раз Джин рассыпается, утопает в нескончаемом потоке наслаждения от прикосновений любимого. Твердый член входит мягко, именно так, как любят они оба. Бережно и ласково. Это их любимый сценарий, когда альфа сначала дарит всю свою нежность, а затем, набирая темп, окутывает своей страстью и необузданной властностью. С каждым толчком с губ срываются сладкие стоны, они ласкают уши альфы. Терпкие феромоны смешиваются между собой, забивая пространство спальни, заставляя головы идти кругом. Цепкие ноготки вцепляются в мощные плечи, оставляя за собой алые царапины. Омеге всегда хочется показать, что этот мужчина принадлежит ему. Только ему. Они кончают вместе, сталкиваясь в жадном поцелуе. Вязкое семя заполняет узкую киску, пока та в бурных волнах оргазмов сладко пульсирует, выдаивая член до последней капли. Им требуется десяток минут, чтобы прийти в себя и еще не один десяток слов, чтобы наконец-то уснуть в объятьях друг друга. У них впереди тоже еще целая жизнь, и омега обязательно проживет её хорошо. Ради себя. Ради своей семьи. Ради Чимина.