We were overdue

Это всего лишь сон, но… Сегодня ночью их спальня превратилась в кладбище. Пустошь, приговорившая к смерти их трупы, и они вдвоем лежат на окровавленных, липких простынях на постели Эндрю с петлями на шеях, жгущими горло. — Нил, — улыбается Эндрю, несмотря на всю эту грязную маниакальную боль, маячащую перед человеком, которого он любит, как тень. Нил впутывает руки Эндрю в свои волосы, кровь и стекло переплелись в его пальцах, будто он болезнь, заражающая остатки того, чем, по мнению Нила Джостена, он мог бы стать, если бы гребаные люди в мире были добрее. — Ты должен это сказать, — слышит он свой голос. «Похоже, это очень плохой сон», — думает другой Эндрю. А фильм все продолжается. У него на руках чье-то тело. Нил лежит безмолвный и неподвижный в тошнотворно-белом свете спальни, он весь в синяках, превративших его тело в холст, разрисованный уродливыми акварельными старыми и новыми ранами, он истекает кровью, как Эндрю, на тех же липких простынях в ноябре прошлого. — Эндрю. Не надо, — предостерегает Нил. О, да. Эндрю знает, как играть в эту игру. Нил поднимает на него взгляд, медленно моргая. Его почерневшие, налитые кровью глаза отрываются от испачканного матраса, взгляд настолько отсутствующий, лихорадочный, что Эндрю задается вопросом, не откололся ли у него кусок черепа, когда он разбил голову Нила бутылкой виски. Желудок Эндрю, полный горящих бабочек, пожирает сам себя, пока он ищет на полу мозговое вещество. Затем неожиданно бросает это. Забирается на кровать и толкает на нее Нила. Нил чувствует, как Эндрю прижимается к нему, и кричит. Злые, ужасные слова — слова цвета крови, волос, простыней в Колумбии и окровавленной кожи — вырываются изо рта Нила, как яд, пока он не начинает ими давиться. — Прекрати, блять! Что ты делаешь?! Нил вырывается из хватки Эндрю и переваливается через кровать, Эндрю позволяет ему это. Нил проверяет свой пульс, дыхание, глаза, окрашивает свою покрытую ссадинами кожу в тот же ало-пурпурно-белый, а затем тащит себя, будто ему больше некуда идти. Эндрю знает, что даже если Нил все еще жив, это его не спасет. Это его спальня. Сейчас ноябрь. Ему семь, двенадцать и четырнадцать, а Ему только что исполнилось двадцать. Это конец. Им некуда бежать, и Эндрю осознает это с такой же лёгкостью, как свое умение дышать. Иногда, когда его душат на кровати, и рука кого-то, кто притворяется, что любит его, сжимает горло, а с его губ срываются нечеловеческие звуки, Эндрю забывает, но позже, когда матрас намокает, а тело начинает заживо гнить, он вспоминает. То, что не сломано, не может зажить. Вправление сломанной кости, лихорадка при сепсисе, изгнание демонов. — Так не бывает, — говорит ему Эндрю, — Я никогда не убегал. И у тебя не получится. — Эндрю, — говорит Нил едва слышно, Эндрю не отвечает. Нил оборачивается так быстро, что бледнеет, и опасно наклоняется к краю постели, на пол. Эндрю чувствует, как его собственное тело следует за ним. Вместе они — вспышка пепельно-белого и болезненно-алого в этом блеклом пустом доме, и сквозь дымку прошлого, проникающую под кожу, под теплоту языка, Эндрю понимает, что все исправит. Вот нож. Стекло от разбитой бутылки. Хлопок. Что-то в руке Нила скользит по коже на руке Эндрю, очерчивая тени старых-новых ран. Эндрю этого не чувствует, но видит все свои нервы, связки и костный мозг, когда все заканчивается. Непослушный. Эндрю прижимает Нила лицом к основанию кровати, и Нил падает, пока рядом с Эндрю не приземляется сверкающий нож. Звук, с которым кость ударяется о дерево, отвратителен. Порез неглубокий, кровотечение прекратится через несколько мгновений, но это будет стоить ему всего. Вскрылось что-то древнее и гноящееся. Нил вскрыл это. Голос Нила прерывается, он задыхается. — Нет. Я говорю «нет». Ты должен остановиться сейчас же. Он произносит ужасные, хриплые слова, которые эхом отлетают от стен, как липкие звездочки, но Эндрю может сосредоточиться только на красном. Кровь Нила заливает ему рот и глаза в тошнотворно прекрасной картине маслом, их соединенная плоть становится одним целым, как давшие клятву на крови дети, как его насильники, дававшие неисполнившиеся обещания и их сперма внутри него. Это достаточно невинно, чтобы быть зловещим и достаточно мерзко, чтобы быть идеальным. В этом нет никакого смысла. Смешение плоти, крови и секса связывает двух людей так же, как Эндрю связал себя с Нилом, обещание за обещанием. Так что в этом есть смысл. Ему просто нужно, чтобы Нил это понял. Эндрю вонзает зубы в кровоточащее предплечье. Он и раньше пускал кровь, так что все в порядке, он знает, как это делается. Зубы разрывают плоть на миллионы кусочков, что уже невозможно склеить, под языком застрял хлопок простыней. Обломки фарфора, титана и цемента рвут десны. Кровь пропитывает ковер, напоминая искаженное произведение абстрактного искусства, которое, как думает Эндрю, он, возможно, видел в Париже. Может быть даже в Лувре. Какого хрена? Эндрю точно не был во Франции. О, но Мечта Эндрю, видимо, сбылась. Мечта Эндрю вообще сделала много чего. — Отпусти меня, просто отпусти меня, — просит Нил. Он скрючился у изголовья кровати, его взгляд совершенно размазан. Странно слышать это, думает Эндрю. Такие люди, как он, не требуют ничего от таких людей, как Эндрю. Это ужасный звук, безысходная печаль, которая оставляет кровь на его руках, отравляя все, к чему он прикасается, пока все это целиком не превращается во что-то ещё, в кого-то другого. Это их судьба, полагает он, руки, испачканные липкими простынями, разлагающимся костным мозгом, металлическими обломками и тяжестью старых трагедий. Эндрю не сводит глаз с Нила. Он проглатывает тошнотворную реальность мира в спальне, обрекающую их всех на виселицу. Это приятно, но ему нужно, чтобы Нил замолчал. Эндрю никогда не говорил, когда это происходило, во всяком случае, когда стал старше. — Ты говоришь не то, — начинает Эндрю. Нил на секунду отползает в сторону, слишком медленно, слишком медленно, слишком медленно. Эндрю наваливается на Нила сзади, его собственный нож вонзается в горло Нила, словно шелест нитей кукловода, управляющего его телом. Ничто в нем самом больше не кажется ему принадлежащим. Так было с тех пор, как он, семилетний, лежал здесь, не сводя глаз с фото своей приемной семьи в Диснейленде, тот глядел на него в ответ, а вся семья наблюдала, как отец в центре кадра насилует его. Но сегодня вечером Эндрю решает, что будет дальше. Его глаза пожирают лежащего под ним, его собственные сжатые руки зарываются во влажные волосы Нила, в другой руке Эндрю держит лезвие у его шеи, и когда его взгляд натыкается на тот же портрет на прикроватной тумбочке, Эндрю понимает, как всегда должна проходить игра. Это требует от Эндрю все большего и большего, в безумном стремлении отомстить, искупить вину. Он пытается произнести имя Нила, думает он. Возможно. Но воздух пропадает, как только он вдыхает его своим влажным, липким ртом и целует Нила вместе с ним. — Эндрю. Я не могу, — губы Нила напротив губ Эндрю. Каждое слово — эпитафия, оплакивающая конец всего этого. Вместе они — два усталых тела, которые умрут в грязи там, где начали. В начале, все равно, они всегда будут здесь со своими искалеченными мозгами, почерневшими глотками и окровавленными простынями. Как раздражающе мелодраматично. Нож Эндрю вдавливается в горло Нила, не настолько сильно, чтобы потекла кровь, но достаточно сильно, чтобы остался синяк. Когда Нил задыхается, звук напоминает скрежет стальной проволоки по хрустальному стеклу, словно автомобиль волочет за собой по асфальту чье-то тело. Нил молится. Жалкие, слабые звуки, которые больше не являются словами. До тех пор пока… — Пожалуйста. О, он сказал это. Эндрю не думал, что он это скажет. Но, черт возьми, Нил сказал. А потом сказал снова… — Я хочу, чтобы это прекратилось, прошу. Эндрю, пожалуйста, — повторяет мантру снова и снова, Эндрю смеется над ней до слез и хочет вскрыть себе горло остатками бутылки виски и костью Нила. Он вжимается в Нила, в матрас, в стеклянную куклу, в марионетку с сухожилиями и связками и стволом мозга, который Эндрю может вырезать, пока осколки трупов не окажутся на полу рядом с ним. Что у тебя внутри? Что у меня внутри? Мы все красно-сине-фиолетовые, думает он. Мы все плохие. Попытка Нила вздохнуть была пресечена рукой Эндрю, которая сжала ему горло, передавив дыхательные пути, как что-то незначительное, вроде пыли. Звуки, срывающиеся с его губ, были похожи на агонию, нечеловеческие стоны, вырывающиеся из искалеченной гортани, и Эндрю лихорадочно соображал, что, черт возьми, ему придется сказать Би на этот раз. О, Нил выглядит так, потому что мы изгоняем демонов. Возможно, Нил мертв, потому что думал, что согласился на это. Нил порвал со мной, потому что я его изнасиловал, но только один раз, ладно? Черно-пурпурные синяки акварельной краской покрывают его кожу, тело разрушается и гниет. Он умирает, жалкие крупицы ясного сознания подсказывают, ты никогда не умирал. Хм, отвечает за все остальное. Это отвратительно, это тошнотворно, и это несправедливо, но сегодня Эндрю просто рад, что это больше не он. Это всегда было концом всего, именно так должна заканчиваться игра. Эндрю Миньярд не знает, как быть нежным, это просто не то, что он есть на самом деле. Быть нежным — это безумие, которое Эндрю никогда не имел чести понимать, которым он никогда не был. Значит, это то, что он должен делать, все это имеет смысл в его голове. Он знал это с тех пор, как ему исполнилось семь, когда живот скрутило внутри обтянутых пергаментной кожей органов, а гораздо большие мужские руки обхватили его, как утешение, как настоящая гребаная любовь. Неважно, что из-за этого он чувствовал, что его нечистый, отравленный мозг разрушается, или что его тошнило, когда он думал об этом, или что он рассказывал всем, играя в «Правда или действие», что потерял девственность в начальной школе. Неважно, что он был навсегда уничтожен с тех пор, как его полюбили в первый раз, и не имеет значения теперь, когда он знает, что хочет такой же любви от кого-то другого. Он знает, что Нил не воспримет это так, как раньше, но Эндрю знает, что Нил любит его. Так что все в порядке. Все просто в порядке. От ясности и доскональности всего происходящего у него раскалывается голова каждый раз, когда Эндрю пытается осознать абсурдность того, как они здесь оказались. В его глазах, любовь — бесчеловечный монстр, раскалывающий череп на части и проникающий в каждую клеточку мозга, выталкивая мозговое вещество из черепа, как виски из простыней. Любовь — это не любовь, если она не вызывает желания умереть. В любом случае, Эндрю не заметил бы разницы, и это даже не имело бы значения. Это не имеет значения, потому что безумие любви повсюду — портрет семьи в Диснейленде, кровать, застеленная для него в Колумбии, внутренности его рук, лежащие где-то в раковине в ванной комнате. Из-за нее все вокруг трещит по швам и превращается в удушающую серую пыль, и Эндрю больше не может заставить себя обращать на это внимание. Но если Эндрю Миньярд и знал что-то о чем-либо вообще, с его хрупким пониманием правды до мельчайших деталей и необходимостью быть нужным в этом жестоком мире, то это было что-то троякое. Первое: ты вправляешь кости, ломая их. Второе: Нил произнес это слово, но ни одно из них не было исправлено. И третье: это изнасилование. И в этот момент Эндрю просыпается. У него стоит. Кошмар рушится, и когда это происходит, он уносит с собой Эндрю. Он кричит. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, а потом замолчи! Замолчи! Эндрю, заткнись нахрен! Постоянное воспоминание об этом царапает, рвет и разрушает его изнутри. Он чувствует это. Это здесь. Отвратительная, мучительная боль в паху от любви, будто он — это они, спящие рядом с ним на односпальной кровати с наволочкой из «Истории игрушек». Когда Эндрю чувствует, что тело рядом с ним шевелится, ему хочется убить его. Он сползает с постели, и вместе с ним скатывается ком невероятно чистых белых простыней. Его руки вздрагивают от прикосновения к собственной коже, его тошнит, все его тело неправильное, мерзкое, ужасноеужасноеужасное. Деревянные половицы, пот, слепивший волосы, боль в животе — все это заражает. Он убивает все. Он убивает спальню, простыни, Диснейленд, Нила. Нил говорит разное. Он — знакомая астрография созвездий шрамов, тепло, которое Эндрю принес с собой, единственное обещание, которое Эндрю когда-либо нарушил, потому что сейчас… Пожалуйста, о, черт… Его сейчас стошнит. Отвратительная, густая паника от чувства, которого он никогда раньше не испытывал, обжигает легкие, когда Эндрю бежит в ванную. Что бы это ни было, во что бы он ни превратился из-за этих простыней и рядом с телом Нила, это вызвало у него старые, гноящиеся муки. Эндрю не чувствовал боли с тех пор, как сказал себе в двенадцать, что не имеет на это право, но стекло разбилось, плотина захлестнула его, рана так и не зажила, потому что он водил по ней ножом каждый раз, когда плоть пыталась срастись заново. Все, чего он не мог почувствовать, внезапно становится всем, чем он является, и это убивает. Где-то бутылка виски разбивается о спинку кровати, о череп, и ликер насыщает его рассудок, словно извращенная пародия на произведение искусства. Это неизбежно поразит его, когда он будет лежать здесь, разрывая свою кожу вдоль и поперек и выворачивая наизнанку кухонными ножами, и осколки того, чем он сейчас является, вонзятся в его плоть. Его труп будет оставлен гнить и разлагаться в течение нескольких недель на простынях в ванной комнате в Калифорнии. Все, из чего сделан Эндрю, построено из вещей, людей и развалин, которыми он был раньше, и, возможно, когда они уложили его в постель, вдавили в матрас и прошептали все те неправильные слова, они и сделали его таким. Обмениваясь своим безумием вместе со слюной, спермой и его молочными зубами. Эндрю ощущает это как рак, как какую-то отвратительную болезнь, поражающую его всего. У него внутри опухоль, которую они зародили в нем, которую он передал Нилу. Она вызывает жгучую желчь в глотке, человеческий красный и дешевый виски стекает на кафель. Его рвет в слив душа, и все его органы одного цвета, которые, черт возьми, работают не так, как должны, потому что какие-то мужчины вытворяли с ребенком мерзкие вещи, которые он не мог забыть из-за своей чудовищной, недоброй неспособности. (Желание трахаться с мужчинами — это не выбор, это обусловленное последствие. Они поселяют это в тебе, как ебанную болезнь.) Реальность обрушивается на него, как товарный поезд, забирая весь оставшийся кислород, и Эндрю отстраненно думает, что это убьет его, если рак, или ножи, или эта чертова боль, пульсирующая в стремительно теряющим твёрдость члене, не сделают этого первыми. Он измельчает костями в своей голове, сокрушая каждую мысль в ужасающем состоянии проклятия, будто его собственные руки могут остановить все, и тогда Эндрю позволяет своему телу прижаться к кафелю в душе, пока это не сработает. Это не плохая ночь. Это конец. Это виселица. Он — Эндрю Миньярд, и он — они. (Кто ты, сука, такой, чтобы думать, что можешь выбирать, кем стать?) Нил стучит в дверь. Он говорит еще что-то. Нил не знает, что когда он спит, то спит на пропитанных кровью простынях или рядом с невменяемым ебанутым мужиком, которому снится то же, что снилось Эндрю. Эндрю вообще не хочет ничего говорить. Он думает, что его снова вырвет. Он будет умолять Нила скрыться из виду, пока Нил не скроется за границами штатов, разломами и бесплодными землями, которые Эндрю оставил на своем теле. Ему нужно, чтобы Нил нашел какое-нибудь место, где его кожа не болела бы так, как у Эндрю, и он мог бы похоронить себя в уединении, где-нибудь, где Эндрю не прикасался бы к нему. — Уйди от меня, — говорит Нилу, уже обещая. Нил молча ждет. Эндрю слышит, как тяжело он дышит, и это звучит так глупо, что даже не похоже на него. В какой-то момент он включил душ, и на все вокруг полилась ледяная вода. Занавеска открыта, все мокрое. Рвота и раковая опухоль, которые Эндрю притащил с собой из Калифорнии, стекают в слив душа. — Я останусь стоять по эту сторону двери, — говорит Нил, — но чтобы я мог оставить тебя в покое, мне нужно знать, что ты в безопасности. Он больше не берет с собой в постель ножи. Нил спит там, и этого достаточно, вот и все. Они ему не нужны. Не нужны. И хорошо. Эндрю знает, что Нил знает, что они бы ему все равно не понадобились, если бы он решил, что хочет навредить себе. Но сегодня у него не будет рецидива. (У тебя должен быть рецидив сегодня.) Нет, блять, это было бы слишком просто. Настолько просто, что Эндрю жалеет, что проблема не в этом. Настоящая проблема, разъедающая мозг и просачивающаяся в скелет — наследственная болезнь, на страдание которой он был обречён с тех пор, как был недостаточно взрослым, чтобы понять, что такая любовь — это не любовь. И все же, это звучит как ложь, если он признается, что не хочет этого. Поэтому вместо этого Эндрю заявляет: — Со мной ты не в безопасности. Февраль. Он не просил Нила поцеловать его. Апрель. Он вытолкнул его, когда тому нужно было выйти самому. Июнь. Он сказал Нилу, что убьет его. Декабрь. Он мечтал об этом… Его смехотворно блестящая память снова и снова прокручивает эпизоды всех этих хреновых вчерашних дней — бесконечность за бесконечностью мучений, которые Эндрю совершал по отношению к тому, кого он мог бы любить, — вечно в замкнутом круге, в его разрушительной хватке на здравомыслие, как вода, волосы и рвота, стекающие в канализацию. — Это неправда, — мгновенно отвечает Нил, как будто это так чертовски просто. (Ты хочешь причинить ему боль.) — Я хочу причинить тебе боль, — его ночной кошмар прилипает к небу, к зубам и к сливным трубам в душе. Если он откроет дверь и впустит Нила, Нил все это увидит. Слово «Боль» никогда бы не смогло описать то, что он вытворял с Нилом этой ночью, и Эндрю знает это слово, конечно, он его знает, но Нил пока не знает, потому что потом он говорит… — Я тебе не верю, — Нил отходит от двери, садится на пол, и Эндрю видит кончики его пальцев, — тебе тоже не стоит в это верить. Эндрю задается вопросом, каково ему было проснуться пять минут назад. Он задается вопросом, не оставили ли его жестокие удары на теле Нила сине-фиолетово-черные синяки, а затем он задается вопросом, чувствовал ли Нил его эрекцию через простыни. (Ты хочешь его убить.) — Я хочу убить тебя, — говорит Эндрю, чувствуя все. — Ты не лжец, — говорит Нил с такой легкостью, что это причиняет боль. Нил ни на секунду не сомневается в том, что Эндрю способен на то, о чем говорит, но он также знает и о том, на что Эндрю не способен, — Я знаю, когда ты этого не хочешь, и я бы понял, если бы ты хотел. Подумай логически. То, что ты не можешь контролировать, не является отражением твоих желаний, Эндрю. Я это знаю и ты тоже знаешь. — Заткнись. Прекрати говорить так, будто… Голос Нила доносится из-за двери приглушенно, но уверенно, рядом. — Прекрати так загнанно дышать и послушай меня. — Ты не понимаешь, — говорит ему Эндрю, чувствуя, как все внутри болит и разрывается. Эндрю знает шрамы Нила, его секреты, мысли. Он порвал Нила Джостена до скелета, чтобы добраться до человека, который скрывается за всем этим, и хотя они оба сделаны из того же праха, испытывали те же гребаные мучения, что и он сам… У Нила никогда не было секса. Эндрю не сравнивает их прошлое, когда говорит это Нилу. Он предупреждает его. Он предупреждает Нила о том, во что он превратился по вине своих развалин, своей истории, самого себя. Вот что значит быть с Эндрю Миньярдом. — Я хотел этого. Мне снилось, что это происходит, и я хотел. Когда я проснулся… Реакция Нила мгновенна. Его голос звучал так неожиданно и ужасно, что Эндрю вынужден был прислушаться к нему. Он слишком спокойно относится ко всему этому, и это вызывает у Эндрю желание вогнать гребаный нож в дверь и слушать, как Нил вместо этого захлебывается кровью. (Что, нет, ты этого не хочешь! Нет, блять, да, ты этого хочешь…) — Если бы ты этого хотел, — продолжает Нил, — ты бы не запирался в ванной, в панике после ночного кошмара. Это реакция на травму, навязчивые мысли, ПТСР. Твоё тело отреагировало на ощущение, вот и все. Это не значит, что ты этого хотел, Эндрю. Это вообще ничего не значит. Это сломает их обоих, думает Эндрю, а затем… — Я насиловал тебя, и мне это нравилось. (Тебе всегда это нравилось.) Липкие простыни, обескровленные пальцы, тонущие в виски, волосы брата в его руках, мертвец на полу, молящий «пожалуйста». Все это было так чертовски забавно, вспоминает он. Как глупо, как ужасно, как безумно, как истерически обидно, что он так старался сбежать, а в итоге снова оказался в этой гребаной постели. И Эндрю смеялся. Ему пришлось бы свидетельствовать перед всем залом суда, перед всей страной, что он, Эндрю Джозеф Миньярд, Ваша честь, психопат-извращенец с маниакальными фантазиями об изнасиловании, который смеется, когда его ебут в задницу, потому что это так-так-так осуждающе, ужасно, бессмертно смешно! Но это не его вина, Ваша честь! Пожалуйста, поверьте ему, это не так! Именно это и происходит с маленькими приемными мальчиками, которые растут на попечении педофилов: они становятся условно ущербными, безнадежными людьми, которые наслаждаются одной и той же извращенной концепцией того единственного, что они когда-либо познают, — любви. Только когда они станут старше, они поймут, что к чему, но черт с ними, если это их все равно остановит! И так далее, цикл повторяется! Они будут насиловать своих парней во сне, у них будет эрекция, потому что им это понравилось, а потом они будут смеяться и над этим. Или, по крайней мере, это звучит примерно так. Из его горла вырываются сдавленные, ужасные звуки, какая-то смесь маниакальной истерии заливает кровью кафель в ванной. Он плачет. О Боже, он так сильно смеется, он плачет. Это уже не кажется таким забавным, как в ноябре. Это похоже на смерть. (Ты умираешь. Ты умираешь. Возьми свой нож и сделай это прямо сейчас. Это будет так забавно.) Нил все еще здесь. Его голос каждый раз возвращает Эндрю к жизни. — Ты не такой, как те, кто причинил тебе боль, — говорит он, — Я обещал раньше, что не позволю тебе стать как они, и ты не стал. Ты не стал такими как они. Ну скажи мне, что я вру. — Я прикасался к тебе во сне? — вместо ответа спрашивает Эндрю. Он знает, каков будет ответ, потому что, конечно, знает — все помнит, — но ему нужно, чтобы Нил сказал это. Он больше не лжец, и это не смешно. Это важно, это утешающе, фатально… — Ты приложил руку к моим шрамам. Все, — подтверждает Нил, фактически, логично и просто, — Я хотел, чтобы ты это сделал. Я делаю так каждую ночь. Эндрю знает, что пальцы Нила были там. Как и все остальное, это не то, что он может забыть. Моменты, предшествовавшие его пробуждению пять минут назад, медленно всплывают в памяти, и на этот раз не все плохие моменты. Он проснулся с криком, но незадолго до этого почувствовал прикосновение огрубевшей, покрытой шрамами кожи. Что-то, что Эндрю может распознать в его костях, что-то, что нужно знать, знать и знать. Нил — этот человек под его пальцами, возвращает ему свое тело, которое так долго ему не принадлежало. — Эндрю. Это не твоя вина. Это бессмысленно. Между ними никогда ничего не было, и, возможно, это как раз то, что Эндрю нужно сделать, чтобы это стало правильно. — Между нами все кончено. Мы расстаёмся. Его должно удивлять, что он это говорит, но этого не происходит. Такое чувство, что что-то всегда было там, прилипло к небу и застряло между зубами, как эта гребаная хроническая болезнь, что убьет их обоих, если он позволит этому случиться. Что ж, это Эндрю спасает его, возвращая заряженный пистолет, который был направлен в сердце Нила с тех пор, как он сказал ему остаться. Похоже, Нила это тоже не удивляет. Он ждет ровно столько, сколько нужно, чтобы Эндрю задышал в каком-то подобии ровного ритма, прежде чем заговорить: — Я не позволю тебе сходить с ума из-за сегодняшней ночи, а ты позволишь мне не позволить тебе. Если бы я был на твоем месте этой ночью — и ты знаешь, что так было в другие ночи, — ты бы знал, что мне нужно. И сейчас я хочу сделать то же самое для тебя. Я буду хотеть того же, чего и ты, но решай, что это такое, когда ты не будешь видеть себя таким, как сейчас. Когда наступит утро, мы поговорим. Мы сможем во всем разобраться. Тогда ты сможешь рассказать мне, что ты чувствуешь, и я все еще буду здесь. Ты можешь поговорить с Бетси. Я могу прийти. Мы можем расстаться. Мы можем больше никогда не видеть друг друга. Или мы можем попробовать еще раз, — он вдыхает, и Эндрю чувствует, что его дыхание пытается выровняться. Каждое слово, которое произносит Нил, твердо, правдиво, серьезно. Все это имеет смысл, как ничто другое, и Эндрю вдруг начинает хотеть, чтобы он замолчал, — Я не могу позволить тому, что мы пережили, разрушить нас, не так, не сейчас. — Ты ненавидишь меня, — говорит Эндрю, просто чтобы убедиться. Нил усмехается, выдавливает из себя нечто похожее на улыбку. — Ничем не отличается от того, что я делал до сегодняшней ночи. Клянусь, — говорит Нил. Под дверью Эндрю видит его руку, которая ждет, словно заверение под деревом, возвращающее Эндрю оттуда, где он оказался сегодня. На свету это выглядит ужасно, пальцы Эндрю ноют от прикосновения к плитке, и, возможно, Нил знает об этом, но не уходит. Он не убирает руку. Осколки Эндрю здесь, в его собственных ладонях, они падают на плитку. Нил тоже здесь, с другой стороны двери, его пальцы прижаты к дереву, и он не хочет уходить. — Могу я войти? — спрашивает Нил. Эндрю думал, что этой ночью он защищал Нила, запираясь, держа на расстоянии и в полной безопасности. Как глупо, как интересно, как тяжело осознавать, что Нил делал то же самое для него. — Можешь, — отвечает Эндрю. И Нил открывает дверь. Все не в порядке. Все по-прежнему чертовски ужасно. Это тошнотворное чувство никогда не уйдёт… Но он также знает, что Нил прав. Развалины не будут развалинами вечно. Они этого не допустят.