little mad princess

Он чувствует себя величайшим существом на земле, когда осознаёт, что избавился от оков разума и превзошёл себя, отбросил тупой животный страх, отошёл от «добра» и «зла» и превратился в полубожество, идеальное создание, способное вершить правосудие и распоряжаться чужими жизнями. Способное контролировать и подавлять, быть пастором и вести этих заблудших овец к свету, быть их отцом, идолом, тем, кто заберёт себе каждую молитву Господу. Тем, к кому они будут взывать и молить, тем, ради кого забудут о всех религиях и своих небесных божках. И если бы каждое преступление действительно несло за собой наказание, если бы воздаяние существовало, то всё божественное, всё преисполненное в нём не имело бы смысла, ведь человечество потеряло бы страх перед его вышедшим на другой уровень сознанием, его эволюционирующими убеждениями, первыми потерявшими ужас перед карой. Но весь смысл человека, весь смысл человеческого существования, принципов и понятий сосредоточен на страхе. На различной, мазохистской градации страха — от меньшего к большему, от менее изощрённого к более, от безобидного и поучительного к летальному, неизбежному. Человек сам создал страх для человека и сам поверил в собственный страх. Именно поэтому Чонгук уверен в том, что исключительность его существования, его божественного снисхождения ко всем напуганным и нищим, потерянным и слабым истинно, естественно, неоспоримо. И нет создания более преисполненного, совершенного, чем человек, убивающий человека без страха и сомнений. Точнее, нет. Вершащий правосудие над жизнью другого человека. — За эту неделю жертвами Пусанского мясника стали несколько юных омег двадцати лет. Но полиция утверждает, что это работа «подражателя», а не оригинала. — Это не он. Надрезы и работа с тяжёлым оружием другая. Раны рваные и выглядят так, будто у убийцы проблемы с руками или недостаточно силы в них. Это не мясник. Появился кто-то ещё, кто хорошо знаком с техникой и стилем мясника и искренне хочет повторить его «успех». Чонгук прикрывает глаза и закидывает за голову сильные руки, откидываясь на спинку кресла. Широкая грудь рельефно напрягается, крупные мощные предплечья бугрятся, обтянутые забитой кожей. В стакане трещит кусок льда. Ему нравится пить в приглушённом свете, под тихо работающий телевизор — что-то в этом есть. Что-то, напоминающее спокойствие и единение, свободу от мыслей, свободу от человеческого, ежедневно окружающего со всех сторон. Татуированные пальцы цепляют рокс, альфа делает небольшой глоток виски и мягко мычит в потолок. Новости гудят на фоне. Огни ночного Пусана мигают в панораме окон за спиной. Подражатель… Во рту металлический привкус собственной крови. Что за ничтожество объявилось, пока он дремлет. Последний месяц он затаился. Нет, не так — нужно быть честным с собой. Последний месяц он деградирует. Кажется, будто что-то в нём разрушается, какая-то толика, песчинка прошлых убеждений атрофируется. А всё из-за того, что он встретил кое-кого. Нет, не встретил. Нацелился. На кое-кого маленького и потешного, кто не опаснее домашнего кролика, но укрощающий его с каждым разом всё изощрённее и изощрённее; всё сильнее впиваясь в разум и мысли. Кто… Телефон рядом со стаканом беззвучно жужжит. Чонгук опускает чёрные глаза на экран, и ему хватает секунды, чтобы схватить его и принять звонок. Секунды, мгновения, скорости гепарда. «Принцесса». — Здравствуй, Чимин. — Чонгуки-хён, прости, что так поздно, — нежный высокий голос льётся в уши патокой, и его напряжённая грудина в мгновение опадает. Чонгук выдыхает и прикрывает глаза, облизывая пересохшие губы. — Я просто почувствовал, что ты один и тебе грустно, поэтому решил позвонить, — продолжает мурчать омега. Чонгук реагирует на него неадекватно. Сердце взволнованно вскакивает, учащает ход. Чонгук тяжело дышит в трубку, словно безумец. Крошка, Чимини, принцесса, котёнок, нежная куколка. У Чонгука пульсирует всё тело, бурлит кровь. Пах наливается свинцом, член в домашних штанах привстаёт и выделяется неторопливо крепнущим бугром. Он хотел его убить, разложить каждую конечность в ряд, стянуть сливочно-розовую кожу и повесить на стену, но вот уже второй месяц вместо этого сходит с ума от его голоса, запаха, тела, лица, тепла. От нередких прикосновений, когда Чимин берёт его за руку и тащит в кафе или магазин смотреть на отвратительные плюшевые игрушки, когда скачет рядом, как надоедливый зверёк. О, Чонгук ненавидит животных. Мясник выслеживал его месяц перед тем, как убить. Изучал поведение, увлечения, как быстро способен бегать, насколько слабое его мелкое омежье тело. Его расписание занятий и какой дорогой ходит в университет и домой. Наблюдал, как Чимин часами сидел в магазинах игрушек и разговаривал с ними, хихикая себе под нос, и с грустью прощался, покупая лишь одного из новых друзей. О, игрушки. Чимин любит игрушки. Чонгук дарит ему особенные. Наблюдал, как снимает юбку и наклоняется, показывая дурацкое, слишком детское для омеги его возраста бельё, а после хватает полотенце и скрывается в ванной. Даже видел его без белья. Голого, трогающего себя, отдающегося похоти. Чонгук всегда считал, что его не привлекают жертвы, что ни одно тело не способно его хотя бы задеть, но за ублажающим себя Чимином наблюдал голодной гиеной, вглядываясь в окно его комнаты. — Как твои сны, хён? Чонгук делает ещё один глоток и берёт со стола планшет, открывая экран с камерами. Недавно ему начали сниться сны, как кто-то наблюдает за ним из тьмы, чьи-то безумные глаза, и тихий шепот, который с каждым разом становился всё громче. С каждый сном будто приближался всё ближе и ближе. В неразборчивом слабом бормотании которого Чонгук разобрал признания в любви. Чимин лежит на кровати животом и машет ногами в чулках. Его белоснежно-розовая комната всё такая же чистая и аккуратная. Короткая юбка едва прикрывает мягкие бёдра. — Тебе всё ещё снится, как кто-то следит за тобой? — нежный голос звучит искренне обеспокоенно. — И те письма… Чонгук видит, как омега переворачивается на спину и удачно стоящий медведь открывает вид на его промежность, скрытую очаровательными трусиками с котятами. Теперь он считает их очаровательными — он рехнулся. Чонгук прикусывает нижнюю губу и сжимает член через штаны, дурея. Теперь он его возбуждает. — Это очень страшно, мне иногда снится то же самое. Но я знаю, что у меня есть ты и ты меня защитишь, хён. Я люблю тебя, — мягкие, как зефир, щёки нежно розовеют. — Я тоже люблю тебя, детка, — хрипло выдавливает из себя, заправляя домашние штаны под яйца, обросшие волосами, и пережимая ствол у основания. Тот пульсирует неоправданно сильно, но Чонгук ничего не может с собой сделать, когда давит рык и делает первое рваное движение, ужасающе чувствительно дёрнув тазом навстречу. И это пошатывает всё божественное в нём. — Чонгуки-хён! — голос Чимина звучит очаровательно возбуждённо после его ответа. На экране планшета крошка подскакивает и усаживается поудобнее, подтягивая ноги. — Я хочу к тебе обниматься, — скулит. — Можно приехать? Можно? — Уже поздно. Родители тебя отпустят? На том конце слышится расстроенный вздох и тихое бухтение: — Я уже взрослый, вообще-то, мне двадцать скоро… Я так соскучился, хён. Мы ведь сходим завтра в то кафе, правда? За пирожными с котятами. Ты ведь проведёшь со мной весь день? Чимин — мелкий надоедливый птенец, который привязался к нему с первой встречи. Они учатся в одном университете и познакомились там же. Когда наблюдение перешло в фазу активных действий, Чонгук сам не отдал себе отчёта, как подошёл познакомиться к младшему. Как завёл дружелюбный разговор, позвал прогуляться, а после позволил неугомонному цыплёнку следовать за собой по пятам, пищать под ухом и втягивать в свои мелкие омежьи авантюры. — Да, — растирает по члену жирную каплю предэякулята, проступившую на головке, и неторопливо двигает кистью, пока мощные бёдра раздвигаются в стороны. Тяжёлые яйца поджимаются, а мелкий ток бьёт в икры, заставляя ноги подрагивать. Чимин ведь слышит, да? Как тихо чавкает пенящийся эякулят, когда он дрочит одну только головку и прикусывает губу, как тяжело надсадно выдыхает и прикрывает глаза, сжимая ствол крепче и вскидывая навстречу кулаку бёдра. Чимин сделал из него животное. — И купишь мне все-все новые пирожные? — взволнованно ёрзает на месте, поджимая пальцы на ногах. — Много сладкого — вредно, крошка, ты ведь знаешь, — Чонгук умеет прекрасно контролировать голос, особенно когда Чимина нужно держать под контролем. — Ну хён, — омега очаровательно хнычет на экране и падает на подушки, — ты жестокий. Чонгук мелко усмехается на это заявление. Разбалованная крошка считает его жестоким лишь потому, что он запрещает ей объедаться сладостями. Что же с ним было бы, отсеки он ему кисть или голеностоп? Подожги волосы? Умер бы на месте от страха, как хомяк, пока кровь хлыщет и заливает пол, да? Пищал и заливался слезами, обмочил своё милое бельё с котятами. — Хён заботится о тебе, принцесса, — Чонгук никогда ни о ком не заботился. Он желает лишь обладать и ждёт, искренне ждёт, когда Чимин наскучит ему. Однажды это ведь случится, верно? Когда писклявый высокий голос начнёт раздражать, прикосновения перестанут жечь кожу, а розовая одежда надоест так сильно, что будет тошнить от одного лишь взгляда на этот цвет. И тогда, только тогда он сможет сделать с Чимином всё, о чём думал изначально. Лишь тогда мясник будет доволен и сыт сполна. Лишь тогда. — Ты ведь не хочешь расстроить меня, верно? Чимин… необычный мальчик. Слишком наивный и нежный, до скрежета зубов милый, как все эти тупые зверята. Пушистый, ласковый и прилипчивый, как котёнок. И смотрит на него такими глазами, будто он, как минимум, жизнь ему спас. Хотя не то чтобы это не было правдой: жизнь он ему действительно спас, вот только от самого же себя. — Нет, хён, — жалобно вздыхает. — Умница, детка, — движения ладони ускоряются с усиливающимся липким чавканьем смазки. Низ живота каменеет, вены взбухают, а Чонгук запрокидывает голову, всё так же держа телефон у уха. Неслышно рычит, скаля крупные клыки, и продолжает таким же спокойным тоном: — Завтра сходим в тот магазин игрушек? Хён купит тебе всё, что захочешь. Соскучился по тебе. Нарастающий жар стягивает внутренности и натягивает тонкими струнами, сковывая живот. Пах ошпаривают одни мысли о Чимине, его дыхание, тихое шуршание его одежды. Альфа накрывает ладонью головку и мучительно натирает её с грязным чавкающим звуком, сцепив зубы. Удовольствие искрами рассыпается под веками. — Ужасно соскучился, — хрипло выдыхает. Чонгук прикрывает глаза, потому что понимает, что это правда. Что он действительно соскучился. Они не виделись всего пару дней — выходные, — а он уже чувствует это странное чувство… одиночества. Будто присутствие Чимина в его жизни стало чем-то привычным, чем-то знакомым. Чем-то, что затмило его предназначение, его проповедничество. Будто всё сосредоточилось лишь в нём одном — безобидном маленьком комке, разговаривающим с игрушками и бегающим за ним хвостом. — Хён соскучился… — Чимин ахает и прижимает лапку к груди. — Х-Хён, — он слышит, как начинает дрожать нежный голос, и видит на экране планшета всхлипывающую крошку, которая подтягивает ноги и трётся мокрой мордочкой о колени, вытирая слёзы, — соскучился. П-правда? Я тоже очень-очень скучал и каждую свободную минуту думал о тебе. Широкая грудина судорожно вздымается, когда Чонгук отпускает член и прикусывает нижнюю губу. Толстый ствол падает на живот и судорожно бьётся о него, потянув за собой вязкие нити смазки. Весь пах сводит от желания кончить, опустошить тяжёлые яйца, но Чонгук облизывает сухие губы и берёт липкой ладонью планшет, всматриваясь во всё так же свернувшегося на кровати омегу. Это его рутинная небольшая проверка, чтобы узнать, уменьшается ли власть Чимина над ним, уменьшается ли его собственное желание владеть этим омегой. — Детка, ну же, не плачь, — сипло урчит, игнорируя ноющий член и поджимающиеся с каждым его вздрагиванием яйца. — Маленькая кукла хёна, — видит, как на экране планшета нежная крошечка поднимает хорошенькое личико и поджимает пальчики, — включи камеру, хён посмотрит на тебя. Чимин тихо сопит, ёрзает и неловким котёнком переваливается, меняет позу, поджав ноги под себя, и послушно включает камеру. Чонгук включает громкую связь и переводит взгляд на экран. — Блять… Он снова проиграл. Альфа отключает микрофон так быстро, что Чимин не успевает ничего заподозрить и заплаканно продолжает рассказывать, как сильно скучал. И наконец-то даёт себе волю — хрипло отчаянно стонет в потолок, обхватывает член и спешно, рвано дрочит, смотря сквозь ресницы на сладкую зарёванную крошку, стирающую маленькими пухлыми кулачками слёзы. Икры дрожат, головка течёт, заливая и склеивая густую поросль на лобке, Чонгук судорожно облизывает пересохшие губы и скалится, лижет клыки, как животное, неотрывно следя за пухлыми омежьими губами. Какие они большие и плюшевые, созданные для того, чтобы сосать ему и послушно вбирать в рот сперму. Рыкает из-за подрагивающих икр, напрягает стальные бёдра и размашисто вбивается в собственный сжатый кулак, ударяясь яйцами о нижние пальцы. Представляет на их месте мягкие худые бёдра Чимина, как омега плотно их стиснет, перекрестив, ведь только так те сплющатся достаточно крепко для его члена. Как нагибает его над первой попавшейся поверхностью, полностью обхватывает обеими ладонями крошечную талию, закидывает на спину юбку и разрывает трусы с котами, а после прибивает тощее тельце к стенке, столу, полу, тумбочке одним сильным толчком и выбивает из лёгких воздух, заставляя задушено плакать и закатывать глаза. Не может выкинуть из головы вид его разрушенного хорошенького личика. Такого же заплаканного, как сейчас, только с полным отсутствием в глазах и полоумными слабыми звуками из пухлого рта. О, он уничтожит Чимина своим членом. Если не может оружием и руками, то сделает это им, превратив в маленькую тупую сучку, подставляющую дырки при одном упоминании проникновения. — …и я правда очень люблю тебя, хён, — тянет носиком в трубку Чимин и вздыхает. Чонгук жмурится и с искрами под веками туго кончает себе на живот, выдаивая из себя всю сперму до остатка и опустошая полные яйца несколькими крепкими движениями ладони. Бёдра мелко подрагивают, обмякающий член заваливается набок, а сам альфа стирает предплечьем пот со лба и обессиленно падает на спинку кресла, раскинув мощные руки. Блять, почти каждый созвон с Чимином заканчивается одинаково — оглушительным оргазмом, после которого потом тяжко собрать себя по крупицам. — Я тоже тебя люблю, Мини, — включает микрофон, скрывая тяжёлое надсадное дыхание и просевший голос. И сам до конца не может поверить в собственные слова.

***

Понедельник. До распятия пять дней. Чонгук поправляет лацканы пальто и смотрит на часы. Полвторого. Чимин должен ещё собирать вещи, у него это занимает преступно много — целых пять минут, — но этого времени хватает, чтобы купить ему кофе и встретиться ровно в сорок минут на улице. Сегодня утром он снова оделся слишком слабо и почти ничего не съел. Надел розовое белье, нацепил блестящие заколки и несколько колец. Чонгуку нравится больше, когда светлые волосы распущены и ничем не закреплены. Чимин должен выбросить эти дурацкие заколки. — Чёрт возьми, ещё один отмороженный ублюдок появился, — он слышит взволнованные разговоры омег, когда проходит мимо. — Куда смотрит полиция! Он убил Сону и Суёна! — и даже всхлипы вместе с горькими воплями. — Тише, милый, тише… Сону и Суён. Где-то он уже слышал эти имена. Плевать. Чонгука больше волнует, что обсуждают не его. Разве мало он сделал, чтобы после одного посредственного убийства забыть о том, кто действительно должен внушать ужас? Никто не сможет сравниться с его продвинувшимися убеждениями, просто убить — мало. Нужно осознавать свои привилегии, быть безусловным, быть абсолютом человеческого самопознания. Скрываться за чужим почерком, избегать индивидуальности может только мусор, не имеющий права убивать, ведь в чём тогда смысл, если тебя по-прежнему сковывает страх. Убийство — привилегия богов, ведь только они остаются безнаказанны. Убийство — лишь суд над грехом, ведь все люди грешны, а значит, смерть их есть искупление. Автомат со снеками тихо пищит. Струя горячего кофе с бурлением наполняет стакан. Следом молоко. Много молока. Точнее, молочной пены — молоком это назвать трудно. Немного орехового сиропа, какао и крышка с трубочкой. — Э, привет, — Чонгук почувствовал чужое присутствие ещё тогда, когда незнакомый омега мялся у стены и сверлил его взглядом. — Здравствуй, — даже не смотрит в его сторону и ставит второй стаканчик для капуччино. — Я н-новенький в вашей группе и… — раздражающе мнётся, мычит и издаёт прочие идиотские звуки, выводящие из себя. — Джин. Я Джин. И я… Ты показался мне достаточно дружелюбным, и поэтому я подумал, что ты, может быть, поможешь мне немного освоиться здесь? И, может быть, мы… подружимся? Омега неловко посмеивается и сжимает дрожащими пальцами лямку своей сумки. Чонгук поднимает на него взгляд и незаметно оценивает с головы до ног. И вправду новенький — он его раньше не видел. Кажется, в группе что-то писали о нём, но он точно не помнит: ему плевать. Достаточно ухоженный и привлекательный. Да и в общем выглядит неплохо, можно даже сказать хорошо, слегка даже лощено: блестящие волосы, выглаженная одежда, ровная осанка. Чонгук натягивает на лицо мирную улыбку: — Приятно познакомиться, Джин, я… — Ох, я-я знаю твоё имя, — розоватый румянец окрашивает гладкие щёки, и омега зачёсывает волосы за ушко. — Чонгук, да? Альфа кидает взгляд на наручные часы и берёт стаканчики в руки. Тридцать пять минут — он не опаздывает. — Верно. Омега упрямо следует за ним, стуча невысокими каблучками. Чонгук не избавляется от него только потому, что в стенах этого заведения должен быть достаточно дружелюбным для Чимина, чтобы ему было… комфортно рядом с ним. Когда он начал беспокоиться о чужом комфорте — Чонгук не помнит, но с первого дня знакомства он пытался казаться милостивее, чем есть на самом деле. Чтобы… не испугать Чимина? Не оттолкнуть? Чонгук хмурит брови, неожиданно анализируя это. Какого черта. — Так в-вот, я переехал из Америки, Калифорния, — скованно посмеивается Джин и всё поправляет и поправляет свою одежду. — После Калифорнии в Пусане будто вечная мерзлота для меня, — омегу всего передёргивает. — Да, тропический климат. Я был в Калифорнии. Кажется, это в Лос-Анджелесе Венис-Бич? Свежий осенний ветер бьёт в лицо. Чонгук вдыхает его полной грудью и почти сразу же находит взглядом свою крошку. Неведомое тепло растекается по всему телу, когда он смотрит на Чимина, вскочившего с лавочки и забавно возбуждённо машущего ему рукой. — Да-а, Венис-Бич! — Джин оживляется и часто кивает. — Там так много…творческих людей, — посмеивается в ладошку. — Да, — не сводит надзирательного взгляда с маленького омеги, радостно скачущего на месте, — однажды на Венис-Бич мне предсказали, что у меня будет просто убийственно привлекательный омега, — усмехается. — Чонгук-и хён! И мой латте! Чимин сладко пищит и налетает на него, крепко прижимаясь к груди. Крошка тихо урчит, хихикает себе под нос, трётся щёчками и вскидывает хорошенькую мордочку, смотря снизу вверх. Каждый раз их встречи начинаются с чего-то подобного: Чимин прилипает к нему и долго не может отлипнуть, заставляя его ждать, пока он наобнимается и восполнит свою нехватку внимания и прикосновений. Чонгук к долгим объятиям равнодушен, как и к любому слишком настойчивому и ненужному физическому контакту. Но с Чимином это ощущается иначе. Словно перед ним не назойливый человек, а что-то достаточно потешное и умилительное, что способно тронуть даже его. Что-то. Не кто-то. Чимин — это именно что-то. Что-то компактное, урчащее, ласковое и мягкое, хорошее. — Здравствуй, прелесть, — зачёсывает татуированными пальцами светлый локон за маленькое ушко. Жест выходит предательски нежным. Чимин котёнком ластится к ним и обхватывает пухлыми ладошками. Черт, соскучился за этим. Маленький неловкий звук прерывает их. Ах, Джин. Забыл про него — Чимин делает его слишком слабым. — Кто это с тобой, хён? Мини приторно улыбается и перекатывается с носочков своих кроссовок на пяточки, сцепив руки в замочек за спиной. — Это Джин, мы из одной группы. Джин, это Чимин. — Джин? — Чимин удивлённо округляет губы. — Ты очень красивый. — Спасибо, Чимини, ты тоже очень милый, — омега ярко улыбается, но тень неуверенности в собственном нахождении прямо в этом мгновении, в этом месте всё равно слишком отчетливо проявляется на его привлекательном лице. — Я только перевёлся и попросил Чонгука всё мне здесь показать. Я перевёлся к вам из Америки, п-поэтому мне немного трудно адаптироваться. Чимин растягивает пухлые губы в нежной улыбке и склоняет голову к плечу. — Понятно. Здорово, — Чонгук про себя усмехается на этот неискренний тон. — Н-но вижу, что я немного не вовремя, поэтому, думаю, мне… — Приятно было с тобой познакомиться, Джинни, — Чимин — маленькая ревнивая вещь. Он берёт свой латте и его под руку и светится от счастья, когда спроваживает чужого омегу. — Пока-пока, — машет неуклюже отступающему Джину и получает в ответ мелкий кивок и кривую улыбку. — Какой ты жестокий, — буравит крошечное тело, жмущееся сбоку, гипнотическим длинным взглядом. Чимин, не замечая ничего на свете, кроме своего приторного кофе, делает небольшой глоток и слизывает проворным язычком пенку с верхней губы. — Ты всегда делаешь идеально сладко, хён, — ещё одна черта Чимина, которую он находит очаровательной, — то, как удивительно натурально и аккуратно он может игнорировать то, что ему не нравится. — Всегда так вкусно. Только ты так умеешь. И Чонгука это даже не раздражает, что ещё более удивительно. — Я знаю, — позволяет жаться к себе, отпивая со стаканчика несладкий кофе. Ровно три полных нажатия и не перемешивать, чтобы не согнать пенку, — и детка довольна. — Идём за пирожными с котятами, Чонгук-и хён? Идём, идём? Заячьи уши на милых бежевых кроссовках омеги взлетают, когда тот вприпрыжку скачет рядом. Наконец-то он оделся тепло — за этим ребёнком нужно круглосуточное наблюдение. Вместо юбки и чулок с короткой кофтой на нём комбинезон и свитер, а сверху накинута мягкая куртка. — Ты теперь будешь всегда мне скидывать то, в чём выходишь, ты меня понял? — они подходят к машине старшего, Чонгук открывает омеге дверь и помогает сесть внутрь, пристёгивает ремнем. — Спасибо, хён, — Чимин снова игнорирует его слова и улыбается. Чонгук нависает над омегой и не позволяет закрыть дверь. — Чимин. Повтори, что я только что сказал. — Скидывать тебе то, в чём я буду выходить на улицу, — растекается на сиденье бесформенной полувозбуждённой массой и розовеет мягкими щеками. — «На улицу» я не говорил. Повтори то, что я сказал, снова. — Трусики тоже? — вскидывает наивные глаза. И вот снова он делает это. Снова говорит то, что должно вывести из себя, но из-за того, что Чимин не играется, а действительно такой блядски невинно-ветреный и похотливый, Чонгук просто не может на него злиться. — Да. Альфа захлопывает дверь, а у Чимина по всему животу рассыпаются горячие искры. Плечи и шея теплеют, между ног проливается лава. Омега ёрзает на месте, пока Чонгук садится за руль, и присасывается к своему остывающему латте. Всю дорогу они молчат, что бывает нечасто, ведь Чимина невозможно заткнуть. Только если не сладким и, может быть, ещё чем-то. Но они это пока не обсуждали. Кафе, которое так любит омега, находится в нескольких кварталах от университета. Мелкая кофейня с небольшим количеством столиков, мягкими диванами и небольшой плазмой, по которой крутят канал с песнями, иногда прерываемый новостями. — Пусанский мясник снова дал о себе знать, — голос диктора заполняет небольшое помещение, как только они входят. — Люди напуганы: в эту субботу мёртвыми нашли двух студентов… Чонгук придерживает дверь для Чимина и весьма сдержанно здоровается с бариста. Проходит в помещение следом за омегой и, поправляя воротник водолазки, осматривается. На подоконнике в ряд стоят тыквы от большей к меньшей, стекла мерцают мелкими огнями от гирлянд, все столики небольшие и чистые, а в воздухе пахнет выпечкой и какао. Всё такое компактное и небольшое — идеальное местечко для маленького цыплёнка, чтобы погреть попу и почистить пёрышки. Он в этом месте выглядит инородно, слишком громоздко и мрачно, как чёрный кот в мышиной норе. — Так здесь тепло-о, — довольно тянет Чимин и сладко потягивается. Он приоткрывает глаз, смотрит на присаживающегося напротив хёна и тут же охает, заметив торчащий из кармана его пальто розовый уголок конверта. Голос звучит обеспокоенно: — Тебе снова пишут эти жуткие письма? Чимин поджимает пухлые губы и заламывает брови, прижимая лапки к груди, будто котёнок. — Да, жуткие… — Чонгук отстранённо снимает пальто. Это началось полгода назад. Чонгук отчётливо помнит день, когда нашёл первое у себя на парте. Розовое, с отпечатками красных губ и абсолютно сумасшедшее, потому что на такой же розовой бумаге внутри было судорожно выведено лишь одно слово — люблю. Люблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблю♡♡♡♡ От начала до конца листка, с обеих сторон. Чонгук сразу понял, что у него проблемы. Ещё чётче он это осознал, когда нашёл письмо рядом с дверью своей квартиры. Одержимая сука знает, где он живет. Как-то узнала. Это были просто письма, но Чонгук знал, что это не всё. Что с ним играют, используют те же приёмы, что и он. Следуют по пятам, выслеживают, изучают, пытаются лишить здравого рассудка. Пожалуйста, будь моим альфой, я так сильно люблю тебя. Я буду лучшим омегой, мы будем такой милой парой вместе. Я буду лучшим омегой из всех, что у тебя были, я люблю всё, что связано с тобой, я буду сосать твой член каждый день и стану твоей игрушкой. Ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой, ты мой♡♡♡♡ — Мне так жаль, Чонгук-и, — омега густо краснеет, стоит альфе накрыть его макушку татуированной ладонью и погладить. — И ты не знаешь, кто это? Блядь, да он понятия не имеет. Так сильно сосредоточился на Чимине, что упустил момент, когда это перешло все рамки. ЧОНГУК Я УБЬЮ ВСЕХ ОМЕГ С КОТОРЫМИ ТЫ ОБЩАЕШЬСЯ И НА КОТОРЫХ ТЫ СМОТРИШЬ!!! ТЫ МОЙ АЛЬФА, МОЙ! — Нет, — сдержанно. — Тебе страшно, хён? Чонгук поднимает на Чимина чёрные глаза. Смотрит в его внимательные и застывшие, широко раскрытые. Пухлые губы подрагивают в будто бы нервной улыбке. В Чимине есть что-то, что притягивает его сильнее его очаровательной чудаковатости и наивности. Страшно ли ему? С губ альфы слетает издевательский смешок, и он мотает головой, уводя взгляд. Он лишь позволяет продолжаться этому. — Очень, Мини. Что тебе взять? — О, пирожное с котятами, пожалуйста. Чонгук не отрывает липкого взгляда от весело хмыкающего омеги до того момента, пока не приходится отвернуться. И чувствует жжение меж лопаток от такого же вязкого взгляда в спину, когда останавливается у барной стойки.

***

Чимину нравится это ощущение. Омега тихо мычит, натягивая юбку, и поправляет плюшевого мишку на туалетном столике, чтобы дружочек смотрел прямо на него. Приглаживает мягкие светлые волосы, красит губы блеском и, повертевшись перед зеркалом, нежно улыбается. Сегодня вторник и они снова встретятся с хёном, потому что тот был занят все выходные и ездил в Сеул к родителям, а по ночам мучился от кошмаров. Бедный-бедный Чонгук-и хён. Одного понедельника Чимину недостаточно. Чимин расстроенно опускает уголки губ и прижимает ладони к сердцу, переживая за своего альфу. Ему, наверное, было так грустно и одиноко без него. Интересно, он ведь не вспоминает о тех омегах, которые подошли к нему познакомиться в прошлую пятницу? Те двое, сделавшие вид, что его здесь нет, а потом назвавшие его «милым младшим братом» и «какой ты хороший хён, такой добрый к своему младшенькому». Розовый язычок слизывает с уголка рта фантомный вкус чужой крови. Чимин поджимает губы и сжимает кулачки, впиваясь в собственное отражение чёрными стеклянными глазами. Чонгук должен думать только о нём. Обклеенный наклейками с котятами телефон коротко вибрирует на столе. Чимин тут же бросается к нему и не может сдержать улыбки, когда видит на экране «Чонгук-и хён» с розовым сердечком рядом. О, он так любит все его сообщения. Чимин сразу же делает скриншот и сохраняет его в отдельную папку. У него много разных папочек в галерее: с фотографиями одежды, котят, цветочков и игрушек, еды, их с хёном селфи. Всё структурировано и удобно. «Доброе утро. Надеюсь, ты позавтракал тем, что привез тебе курьер, и не забыл положить документы с задачами по экономике в сумку — у тебя сегодня семинар. Надень тёплую кофту. Жду фото.» Чонгук контролирует всё на свете. Такой крутой и серьёзный, сильный и ответственный, самый лучший альфа в мире. Чимин снова хочет его поцеловать и признаться в любви. Он сжимает кулачки, сердце влюблённо дрожит в груди, выскакивает и стремится в руки к единственному альфе, который его достоин. Всё маленькое тело возбуждённо подрагивает, Чимин заливается лихорадочным румянцем и тихо пыхтит, сдерживая себя так сильно, что это почти физически больно. Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук. Но сейчас нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя, нельзя. Нет. Не сейчас. Сейчас он смотрит. Чимин отмирает и, туго сглотнув, тихо хихикает и перекатывается с пяточек на носочки, разглядывая себя в зеркале снова. Короткая розовая юбка с шортиками слабо покачивается, высокие белые чулки пережимают худые бёдра, а свитер с медвежонком спадает с плеча. Он ещё не готов завершать свою маленькую игру. Ах, тёплая кофта и фотка Чонгуку. Пушистые тапочки шаркают по полу. Чимин бежит к шкафу и хватает с вешалки любимую вязаную кофточку, подаренную альфой. Быстро натягивает на плечи и, схватив телефон, становится перед зеркалом и вытягивается на носочках, щёлкнув камерой. «Хён, я надел (●'◡'●)» Короткий смешок слетает с пухлых губ, когда альфа тут же просматривает и отвечает. «Умница» Чимин тянет сумку со стула и выходит из комнаты, не прекращая улыбаться. Пушистые тапочки тихо шаркают вглубь темнеющего коридора. Омега нахмыкивает себе под нос какую-то мелодию и останавливается перед спрятанной в самом конце дверью. Ключи с брелочками звякают, замок проворачивается и щёлкает. — Да, Мини умница, Чонгук-и хён, — бормочет и клацает включателем. Комнату заливает бледный свет. Он открывает миру его уродство. Единственный недостаток, который Чимин скрывает почти истерично перед Чонгуком. Фотографии, фотографии, фотографии — все стены в них. Расцелованные, обведенные сердечками, кривые лихорадочные надписи на каждой, засохшая кровь. До личного знакомства с Чонгуком Чимин сходит с ума от ревности.

Я люблю тебя, Чонгук ♡

Чонгук ТОЛЬКО мой ♡

Люблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблю ♡

Мой альфа ♡

Умрите все, кто смотрит на моего Чонгука ♡

Мой любимый, мой-мой-мой ♡

Мой убийца. Моя мясник. Мини любит тебя любым ♡

Мой парень, муж Чимини ♡

Чимини маленькая куколка хёна ♡

ЧОНГУК МОЙ ♡♡

♡♡♡♡ Я всех УБЬЮ ради ТЕБЯ ♡♡♡♡

♡♡♡♡ ЕСЛИ они будут касаться тебя или ты БУДЕШЬ КАСАТЬСЯ других, я вырву ИХ руки ♡♡♡♡

Чимин проходит внутрь и закрывает дверь. Выдыхает с облегчением, вдыхает полной грудью ещё не выветрившийся аромат чужого парфюма — он изредка распыляет его здесь, если одного лица Чонгука ему становится мало. Это его маленький храм поклонения. Его маленький омежий секрет. Чимин сладострастно вздыхает и обводит взглядом стены, обклеенные фотографиями альфы. Чонгук стоит за прилавком, Чонгук надевает маску, Чонгук хмурит брови, их с Чонгуком селфи после того, как они наконец-то начали общаться, Чонгук снимает футболку в своей квартире, Чонгук полуобнажённый идет в ванную, Чонгук оборачивается на странный шум, Чонгук идёт в его сторону, Чонгук снова хмурится, когда никого не находит, широкая татуированная спина уходящего Чонгука, Чонгук читает новости, Чонгук разминает плечи, Чонгук садится, Чонгук достаёт из пакета плюшевую игрушку, Чонгук отрывает ей глаза и открывает шкафчик, Чонгук вставляет крохотные камеры, Чонгук берёт в руки планшет, Чонгук смотрит на себя на экране, Чонгук упаковывает игрушку обратно. Ах, да. Чимину так нравится это ощущение слежки. Когда Чонгук смотрит на него. Когда взламывает его камеру на телефоне и прослушивает, когда контролирует каждый шаг и не позволяет другим мужчинам к нему приближаться, когда дарит игрушки и наблюдает, как он переодевается, делает уроки, смотрит аниме, разговаривает с плюшевыми друзьями. Маленькие ступни тонут в мягком ворсе пушистого ковра. Омега останавливается перед фотографией своего альфы и тянется на носочках, чтобы чмокнуть и оставляя на бумаге очередной отпечаток губ. Это селфи Чонгука — то, что он сам ему отправил в самом начале их общения. Распечатанное в виде постера, большое, висящее в самом центре стены и расцелованное яркой красной помадой и розовым блеском. Рядом приклеена распечатка с сообщением альфы: «Я дома». Два слова, из-за которых Чимин бился в припадке несколько часов, пересматривая их и прикреплённое фото ежеминутно. Вылизывал экран, бился головой о стену и плакал от всего того неистового желания, жажды, вожделения, похоти, зуда распирающих его маленькое тело. Разъедающих мозг и всё человеческое в нём, превращая в червя. Омега кусал себя, стены, стул, раздирал обои, собственное тело и рычал от желания и несдержанности. Терпеть, выжидать столько времени, чтобы медленно и натурально пробраться под чужую кожу, вцепиться в сознание и отравить было невыносимо мучительно. Этот милый ответ дался ему с трудом: «Ты такой красивый, хён. Хорошего вечера (❁´◡`❁)» Именно этим он и очаровал Чонгука. Единственным утешением для Чимина были другие послания. Изощренные, мерзкие и безумные, но честные. Это была его настоящая любовь. «Привет, хён. Ты сегодня был таким безупречно красивым, таким идеальным, таким особенным, превосходным, невероятным. Моё сердце останавливается только при одном взгляде на тебя, я мечтаю съесть твоё сексуальное пальто и сгрызть дорогие туфли. Можно? Можно? Конечно можно. Я знаю всё про тебя, Чонгук-и. Тебе бы это понравилось, правда? Конечно, понравилось. Я буду самым лучшим для тебя, хён. Никто не будет любить тебя сильнее, чем я. Я буду идеальным омегой для тебя. Я рожу тебе детей и у нас будет большой дом и собака. Хотя ты не любишь животных, да? И детей тоже. Но наших будешь, наши особенные. У тебя нет выбора, хён, ты мой. Только попробуй посмотреть на кого-то другого. Я убью его.» — Я так сильно люблю тебя, Чонгук-и хён, — в чёрных безумных глазах пульсируют сердечки. — Так люблю, что умереть готов. Веришь? Чонгук думает, что охотник здесь он. Думает, что все эти месяца котом, гнавшимся за мышкой, был он. Но он и понятия не имеет, что первым эту игру начал не он. Что он лишь последовавший за его хвостом мышонок, одетый в ободок с кошачьими ушами. Что Пусанский мясник, возомнивший себя богом, впервые за всю свою карьеру выбрал жертву не по собственной воле и не во имя своих благих намерений. Чимин сам заставил его себя выбрать. Он наблюдает за Чонгуком четыре года — ровно столько длится его карьера. Наблюдал с самого первого убийства, наблюдал до него, ведь впервые он встретил своего Чонгука в магазине, после очередного сеанса у психотерапевта. — У тебя есть проблемы, детка, — говорила мама и смотрела своими выцветшими обеспокоенными глазами, пытаясь убедить в том, что это ему действительно нужно и это единственный выход, чтобы стать нормальным. Сеансы были…Чимин не помнит. Помнит только Чонгука. Как увидел его — высокого, сильного, с педантично зачёсанными назад волосами, блестящими на солнце от геля, в кожаных перчатках, костюме и пальто. Тяжёлая уверенная походка. И его властные, голодные жестокие глаза. Чимин уже тогда понял, что человек с такими алчными, жаждущими глазами — сам Сатана, Вельзевул. Он никогда не будет героем и спасителем. Встреча с ним… Чонгук… — Твоя мама мне рассказала, что ты стал чаще есть и набрал вес, а твоё эмоциональное состояние стало стабильнее. Ты чаще выходишь на улицу и меньше разговариваешь со своими игрушками. Это очень хорошие новости, Чимин. Я рад, что наши встречи помогают тебе. Чимину помогал только Чонгук. Одного его существования было достаточно для того, чтобы ощущать бесконечное счастье и тепло, защищённость. Счастье было лишь в Чонгуке, он был его источником. Выслеживать Чонгука, преследовать, наблюдать, как он ест в своём любимом ресторане и выходит оттуда, сразу же поджигая сигарету и затягиваясь. Как читает в кофейне книгу, в одиночестве ходит по магазинам и уходит с занятий, выруливая со стоянки на отполированном Мерседесе. Чимин поставил себе цель — сидеть в этой машине рядом с альфой в роли его возлюбленного. Дышать с ним одним воздухом, вдыхать его парфюм, принимать прикосновения и всё, что Чонгук сможет ему дать. Чимину было пятнадцать, и он был помешан. Он отдал свою омежью гордость за возможность находиться в местах того же уровня, что и альфа. За то, чтобы превратиться в дорогую тень, следующую за ним по пятам и сливающуюся с окружением. Взрослые альфы любят маленьких омег. Чимину плевать — он любит Чонгука. Мама удивлялась, видя столько одежды и подарков. Чимин говорил, что нашёл подработку, начал встречаться с мальчиком из богатой семьи, выиграл в лотерею, нашёл миллион на дороге — всё что угодно. Ту ложь, которая не помешает ему быть рядом с Чонгуком и не навредит маме. Сейчас Чимину двадцать и уровень его безумия достиг апогея: он убил в его честь. Те две омеги были лёгкой добычей: глупые, неосторожные и крайне невезучие, ведь подошли в тот день именно к их столику, к его Чонгуку. Красивые — не отнять. Сексуальные, бесстыдные. Они смотрели на его Чонгука как на добычу, как на самца, как на альфу, способного с ними сделать столько, сколько даже он с ним ещё не успел попробовать. Чимин уверен, что Чонгук смог бы справиться с ними двумя запросто: под водолазками и строгими рубашками с пиджаками скрывается титан. Хотя Чимин уверен, что сразу после секса Чонгук убил бы их сам. Не сразу — через время. Дал бы пережить эйфорию, пропустить пару мирных деньков, совершить ещё несколько подобных сходок, после которых кажется, что жизнь прекрасна, и проблеснул над их головами как гром средь ясного неба, как неминуемый рок, как воля божья. Показал бы милосердие, позволив пожить ещё немного, а после наказал за все грехи, как справедливое божество. Но Чимина не устраивает, что его альфа будет касаться других. Не устраивает, что его член будет испачкан. Весь Чонгук принадлежит ему одному. Он ждал четыре года, чтобы быть рядом, и больше не позволит ему касаться других, потому что ему больше не шестнадцать и он не ломает клыки от ревности, наблюдая за тем, как альфа заказывает столик в ресторане для себя и какого-то омеги. И не бьётся головой о стену в своей комнате в психозе после того, как они уезжают вместе к Чонгуку домой. Теперь весь Чонгук принадлежит только ему. Чонгук и его сердце. Поэтому Чимин выслеживает. Выслеживает и, в отличие от своего божества, не даёт маленьким сукам столько же времени на спокойную мирную жизнь. Он рассержен, он не может спать, есть, существовать, зная, что они ходят по земле вместе с его Чонгуком. — Черт, да кто опять звонит. — Проверь, Суёни, — Сону закатывает глаза, продолжая красить ногти. — Алло. Алло? Алло! — омега раздражённо рявкает, так и не услышав ответа, и кладёт трубку. — Опять придурки какие-то в трубку дышат. Мы что, в дерьмовом фильме ужасов? Чимин звонил каждый день по несколько раз в течение недели перед тем, как убить. Подкидывал записки и прятался в их доме, выходя по ночам и нашёптывая всё то, что собирается с ними сделать. — Сначала язык — я отрежу языки, которыми вы обращались к нему. Подожгу волосы и буду медленно заливать глаза, которыми вы смотрели на него с желанием, кислотой. Сначала правый, потом левый. А потом повторю за любимым, сделаю в его стиле: вколю морфий, чтобы притупить боль и вы не ушли от меня раньше времени, и разберу по частям. У любимого с анатомией всё намного лучше, чем у меня, поэтому со мной будет немного больнее, — прикрывает рот ладошкой и тихо хихикает над беспокойно вертящимся во сне омегой. Топор очень тяжёлый и заносить его трудно, а человеческие кости разрубить сложнее, чем он думал. Чимин недоволен своим дебютом, и по поведению Чонгука он понял, что тому не понравилось, что его стиль позаимствовали, так ещё и так паршиво. Чимину немного стыдно за это, ведь он расстроил своего альфу. Но теперь Чонгук-и хён простит ему всё на свете, правда? Чимин выключает в комнате свет и закрывает её на ключ, тихонько хмыкая себе под нос. И прячет очередной розовый конвертик в сумку. У Чонгука ведь теперь нет выбора. — Ой, телефончик забыл, — крошка стопорится у выхода и, недовольно топнув, бежит обратно в спальню.

***

— Мини. Чонгук снова обгладывает его своим чёрным стеклянным взглядом. Он улыбается и пытается выдать себя за нормального человека, пытается быть дружелюбным и обходительным, пытается запудрить ему мозг. Такой очаровательный. — Чонгук… — мягкие щёки розовеют. Чимин так сильно его любит. Подкрашенные блестящими персиковыми тенями глаза Чимина влюблённо блестят. Крошка сжимает в кулачках свою очередную короткую розовую юбку, пока в отросших кремовых волосах заколоты несколько заколок с мишками. Туфельки на высоких каблуках блестят глянцем на стройных ногах в белых чулках. Чимин — беззащитный птенец, которого Чонгук хочет проглотить целиком, подобно змею. Открыть огромную пасть, брызнуть из желез тонкими струями яда и молниеносно, в мгновение ока накрыть пищащую кроху и глотнуть. Чимин видит, как из кармана альфы торчит очередное розовое письмо. А ещё видит, как помялся воротник его чёрной рубашки, как Чонгук завернул рукава повыше, открывая сильные татуированные руки, и как расстегнул пару верхних пуговиц. Такой крутой, красивый и сильный. Убийственно сильный. — Как твои дела, крошка? — у Чонгука такая чудесная широкая улыбка. — Последняя пара, да? Экономика? — зорко вскидывает бровь. Его ужасающе наблюдательные, въедливые глаза смотрят на розовую тетрадь по экономике в пухлых ладонях. Они все у Чимина розовые, но Чонгук запомнил каждую. Как и его расписание, все изменения в нём и сколько омеге нужно времени на то, чтобы собрать сумку и выйти из аудитории. Сколько времени он ест в столовой и сколько занимает туалет. Чимин чувствует, как сильно пульсирует его сердце, как перехватывает дыхание, когда он растягивает пухлые губы в своей приторной, одержимой широкой улыбке и смотрит на альфу исподлобья. Чонгук знает всё о нем. Почти. — Это тетрадь по философии, Чонгук-и. А ещё Чонгуку не нравится, когда что-то происходит вне его контроля. Не нравится, когда он не контролирует ситуацию, не нравится, когда кукла вырывает у него из рук собственные нити и своевольничает, не нравится, когда всевидящее его око кто-то перекрывает. Именно поэтому Чимину приносит искреннее удовольствие видеть это мелкое замешательство на его суровом лице. Мелкое замешательство, которое едва-едва заметно превращается в холодную ярость, отразившуюся в застывших пронзительных глазах и надорвавшую его маску, которую альфа тут же прячет за обворожительной кроличьей улыбкой, вновь заседая на дно и пряча свою сущность. Казалось бы, такая мелочь. — Ты поменял тетради? Зачем тебе философия? Она в четверг. Сердце Чимина пульсирует оглушительно громко, оглушительно сильно, закладывая уши. Ведь злить Чонгука, нависшего над ним Левиафаном, безумно опасно. Потому что Чонгук, его Чонгук… Грудь вздымается часто и рвано. Язык судорожно облизывает пересохшие губы. Чимин задыхается. Потому что его Чонгук — самое безобразное, отвратительное, мерзкое и ужасающее создание божье. Точнее, нет. Чонгук сам Бог. — Да. Попросили конспект. Их чёрные взгляды сталкиваются. Чонгук смотрит на него, как на собственность, безвольное создание. У Чимина горят щёки ярким румянцем, и он пытается удержать маленькими ладошками выскакивающее из груди сердце, когда смотрит в ответ на того, ради кого готов на всё. — Кто. Чонгук подавляет одним своим присутствием, когда перестаёт пытаться выдать себя за другого человека. За того, кем не является — обычного и пресного, ничтожного человека. Ведь Чонгук — не человек. Чонгук особенный, неповторимый, идеальный. — Тэхён, — Чимин дрожит перед ним, ластится к широкой груди, преданно смотрит из-под ресниц. За что получает одобрение и скупое поглаживание по голове. — Ясно. В следующий раз отправь фотографии — не трать время на глупых людей и не старайся ради них. — Хорошо, хён, как скажешь, — кивает. В его глазах пульсируют влюблённые сердца, потому что Чонгук такой умный и так заботится о нём. Ведь всё, что нужно его слабой альфьей нарциссической натуре, — поклонение и абсолютное принятие. Чонгук на самом деле такой слабый, такой уязвимый перед ним, для него. Его милый пустой взгляд, напряжённые острые скулы, острая жестокая челюсть и крупный нос, смотрящие свысока безумные глаза — как кто-то вообще может видеть в нём человека. Его Чонгук — монстр. И Чимин любит и принимает его таким. Только он может подарить этому альфе абсолютную любовь, никто другой не сможет, никогда не сможет. Только его любовь истинна, другая — пародия. — Так что ты хотел мне сказать, хён? — омега прижимает к груди тетрадь и склоняет голову к плечу. Может быть, Чонгук просто пришёл сказать, что любит его? А может, хочет забрать с последней пары и провести больше времени вместе? Чимин предвкушённо топчется на месте, смотря на альфу снизу вверх. Или Чонгук хочет пообниматься? О, Чонгук стал чаще принимать и отвечать на все его прикосновения. — Помнишь, мы договаривались с тобой встретиться в пятницу, принцесса? — накрывает большой ладонью светлую макушку и ласково поглаживает, перебирает волосы. Альфа достаточно быстро берёт себя в руки. — Да, и сходить посмотреть на новых кукол! — тарахтит довольным котёнком. — Да, это. Я в пятницу буду занят. Джин попросил помочь ему перевезти вещи на новую квартиру. Сказал, там есть что-то тяжёлое и он сам не может, — Чонгуку плевать на проблемы этого омеги — ему нужно жертвоприношение в собственный храм. Нужно немного прийти в себя, вернуться к истокам. Мясник жаждет зрелищ, новых жертв, насмешек над федералами и простыми людьми, защищающими убитого незнакомца, которого, если бы знали, что наказания за это не получат, убили бы и сами. Первый раз — из интереса, все остальные — потому что могут, потому что не запрещено. Именно поэтому он выше их всех. — Поэтому можем сходить сегодня. Хочешь? Чонгук никогда не просит прощения — лишь ставит перед фактом. Но он научился спрашивать его мнения. Чимин застывает. Всё внутри забурлило, забилось в припадке. Чимин комкает в кулачках юбку и стискивает челюсти с такой силой, что слышится скрежет маленьких клычков. Что? Чонгук меняет планы ради другого омеги? Ради другого омеги? Впервые за всё время, что они вместе? Чимин на несколько мгновений теряет слух — в ушах застревает мерзкий писк, импульс ударяет в мозг, разъедает кору и бьёт по вискам. Он едва сдерживается, чтобы не ударить себя по голове и избавить от этих ощущений, выгнать их оттуда, но понимает, что это не поможет. — Это важнее меня? — выдавливает из себя полушепотом. Чонгук вскидывает бровь. Его не имеющее стыда и совести лицо ожесточается, и он обращает всю свою вдавливающую в пол власть и всесилие на него — маленького человека. — Что в словах «в пятницу буду занят» тебе непонятно, Чимин? — сжимает татуированными пальцами его подбородок и тянет вверх, заставляя смотреть на себя. Чонгук бросает его. Чимин чувствует несчастье. — Всё понятно, — Чимин поджимает пухлые губы и промаргивается, фокусируя взгляд на альфе. Этот Джин. Это он виноват. Он забирает у него Чонгука. Он хочет их разлучить, хочет забрать Чонгука себе. — Тогда к чему эти глупые вопросы? Ты провоцируешь ссору? Или пытаешься в чём-то меня обвинить? — впивается чёрными дьявольскими глазами в его лицо. — Нет, хён, — пыхтит. — Значит, к какому выводу ты приходишь? — его дьявольски спокойный тон и низкий голос, звучащий в голове мучающими отголосками. Чимин морщит нос. — Что ты будешь занят, но мы пойдем смотреть на кукол сегодня, — расстроенно опускает уголки губ и буквально заставляет свои глаза слезиться. Чонгук должен о нём позаботиться. Чимин знает, что у него отсутствует чувство вины, но альфа научился исправлять ситуацию, когда дело касается его. — Верно. Почему ты плачешь? — хмыкает и стирает большим пальцем скатившуюся по мягкой щеке влагу. — П-потому что ты злой, — трёт маленькими кулачками глаза. — Я ещё ни разу не был с тобой злым. Я лишь учу тебя, как нужно себя вести, принцесса. Кто, если не я, даст тебе столько всего. Никто. На всемогущем лице альфы растягивается дьявольский оскал. — Поэтому ты должен ценить меня и внимать каждому слову, Мини. Ну же, не плачь, детка, — смягчает голос и прижимает тянущую носом крошку к себе, позволяя уткнуться мокрым носом в шею и обхватить торс. — Прости, хён, — икает. — Прощаю, — тепло целует в лоб, пуская ток по венам омежьего тела. Будто горячая волна омывает плечи и шею и спускается к низу живота, обволакивает и омывает внутренности, ударяя импульсом в лобок. Чимин застыл, спрятавшись под чужим подбородком, и задышал чаще. Сбито, сипло. Чонгук чувствует его — Чимин ощущает макушкой его усмешку и самодовольный немигающий взгляд, — но ничего не делает, упиваясь реакцией и своей властью. Но Чимин прекрасно знает, что не он один чувствует это. Чувствует так много, глубоко, дурманяще сильно, объёмно. Видео дрочащего себе на его голос Чонгука его любимое. О, да. Как он держит голос, вскидывая при этом литые бёдра вверх, будто трахая его в воображении, и яростно двигает ладонью, запрокидывая голову и напрягая взмокшую шею. Скалит смертоносные клыки, грязно облизывает их и хмурит густые брови, образовывая складку на лбу, которую хочется поцеловать и разгладить. Громкое чавканье и хлюпанье густой вязкой смазки, пенящейся в его жалком кулаке, застревающей в густых волосах на лобке. Чонгук не избавляется от своих волос — такой грязный альфа. Вылизанный снаружи и неотёсанный под своими строгими костюмами, пальто и начищенными туфлями. Но Чимин любит это, потому что Чонгуку так идёт. Так вкусно, так хорошо его альфе. Когда он приходит домой, расстёгивает рубашку и ремень, а эта тёмная дорожка волос, ведущая к лобку, под строгие выглаженные брюки, влечёт, делает голодным, жаждущим. Тёмные волосы на руках, ногах и подмышках. Чонгук настоящий альфа — сильный и демонстрирующий свою силу, свою альфью суть. Маленькие ладони спускаются вниз — по широкой спине, переходящей в тонкую талию. Останавливаются на крепких ягодицах застывшего альфы и неожиданно сильно сжимают, прижимая крупное тело к себе, пока поблёскивающие от возбуждения глаза мягко поднимаются вверх и смотрят сквозь ресницы. Чонгук прикусывает щеку изнутри. Его ноздри предательски раздуваются, а глаза затягивает матовая плёнка. Чимин чувствует животом движение в чужих брюках и как медленно раздувается ширинка. Чонгуку нужно так мало от него. Он удивительно хорошо держится для человека, который возбуждается от одного прикосновения и атмосферы. Чимину едва удаётся сдержать смешок — он прикусывает губу и медленно ведёт ладошками по крепким бедрам, прощупывает дорогую выглаженную ткань. Наступает на альфу, сдвигает его с места. Ведёт их к стене и вжимает, пока преступно медленно скользит по напрягшемуся торсу, чувствует, как сильно поджался чужой живот, рельефный пресс. Чонгук всё так же лишь смотрит, сглотнув вязкую слюну. Чимин это отчётливо видит по дёрнувшемуся кадыку и ожесточившейся челюсти, когда альфа понимает, что он понял. Чимин пропускает большие пальцы под пояс стянутых толстым ремнём брюк. Обводит узкую талию, оттягивает, подарив секундную свободу, и прикусывает нижнюю губу, улыбаясь в своей манере — безумно, напоминая мелкий оскал. Ладони горят от ощущения чужого мощного тела. Этот жар расходится дальше, поднимается к локтям, захватывает ключицы, шею, щёки. Стекает расплавленным свинцом к солнечному сплетению, обводит бёдра и вспышкой ударяет по низу живота. Так сильно, что дрожат колени, но Чимин выстаивает, лишь немного пошатнувшись и прижавшись грудью к альфе. Брови Чонгука заламываются, когда он сминает его бёдра. Альфа даже сложен божественно: широкая сильная спина, рельефная грудь и преступно тонкая талия, перетекающая в литые, высеченные тренировками бёдра. Округлые колени, безупречные икры. У Чимина течёт и поджимается киска только от одних воспоминаний о его теле. Он видит его так часто, когда закрывается в своей особенной комнате и включает компьютер. Когда Чонгук только выходит из душа — внушающий, татуированный, пышущий жаром — и даже не подвязывает на талии полотенце. Большой сильный альфа везде. Чимин почти всегда трогает себя, смотря на него. Раскидывает бёдра на подлокотники кресла, раскрывает маленькую вагину перед экраном, на котором обнажённый альфа трёт полотенцем влажные волосы, и толкается пальчиками внутрь, представляя, что Чонгук вышел к нему и томит ожиданием, перед тем, как наброситься, прожигая чёрным взглядом. — Чимин, — без того низкий голос сексуально проседает. Чимин дуреет от этого так сильно, что едва не выдаёт себя. Особенно, когда начинает лихорадочно покрываться румянцем и смотреть полоумными пьяными глазами, растекаясь перевозбуждённой субстанцией. Превращается в настоящего себя, которого скрывает так же само, как и Чонгук. Вот только если он с отвратительной, аморальной и мерзкой стороной альфы знаком, то тот с его — нет. Даже не подозревает о ней. Иногда Чимин боится, что если Чонгук узнает правду, то откажется от него. Скривится, посмотрит, как на помешанное ничтожество, и больше никогда не появится в его жизни. Поэтому Чимин старается об этом не думать. Слишком много мыслей — яд для здравого рассудка. Трепет от того, насколько они гармонично близко, насколько каждое прикосновение, каждый вздох откликаются горячей вспышкой удовольствия, бьющей в грудь, а после неописуемым счастьем и чувством правильности, заставляет Чимина влюбиться в Чонгука вновь. Эта мысль такая неожиданная, но именно она делает его в моменте таким счастливым. Когда его коленка раздвигает крупные альфьи бёдра и он поглаживает чувствительную даже через плотную ткань брюк внутреннюю сторону стальных бёдер и пускает яркую вспышку возбуждения, стреляющую по чужим внутренностям. Чонгук судорожно глотает воздух, но взгляд его всё такой же надзирательный, мрачный, неотрывный. Он всё равно продолжает всё контролировать, даже будучи прижатым к стене, потому что знает, что одним движением может изменить ход событий. Чимину нужно подняться немного выше, чтобы накрыть толстый, натянувший дорогую ткань член. И он это делает. Подрагивающая ладошка накрывает чужую ширинку, несмелые глаза сталкиваются с застывшими безднами, и импульс бьёт обоим в голову, рассыпавшись искрами по затылкам. В ушах застревает писк. Чонгук превращается в грязного человека и отказывается от своей эволюции в этот момент, ведь Чимин перед ним настолько привлекательный, залитый сладким румянцем, тяжело дышащий и стискивающий лапкой его член, что кажется, что это стоит того. — Блять. Большая татуированная ладонь накрывает затылок и хватает светлые волосы. Чонгук нагибается и впечатывается своим ртом в его. Толкается длинным языком внутрь, лижет поверхность его маленького и заставляет слабо мычать и хныкать, жмуря слезящиеся от возбуждения глаза. У Чимина подгибаются ноги, но в этот раз он действительно едва не падает. Чонгук недовольно рычит и, не отрываясь, подхватывает его под бёдра, всё-таки меняя местами и вжимая теперь его маленькое тело в стену. Закрывает широкой сильной спиной, длинное пальто скрывает скрестившиеся на торсе ножки в сладких туфельках. Чонгук поочередно всасывает пухлые губы — вбирает в рот и прикусывает крупными клыками, оттягивает и всасывает снова, тяжело дыша. Его губы тёплые и безумно мягкие. Чонгук пожирает его. Пожирает, вдавливает крепким телом в стену и сминает небольшую попу, впивается большими татуированными пальцами так сильно, что наверняка появятся синяки. Гладит тонкие бёдра, просовывает большие пальцы под резинку чулок и растирает сдавленную кожу. Чимин никогда не отличался особыми формами, но Чонгуку плевать — его раньше чужие тела едва трогали, но на Чимина стоит так крепко, будто он что-то принял. С Чимином он впервые узнал, что такое настоящее возбуждение — когда стягивает низ живота до ноющей боли и вспышек под веками. Когда обдаёт кипятком спину, туман в голове застилает всё святое, вопят инстинкты и хочешь сделать всё, лишь бы облегчить сладкую пытку, утолить жажду. Так безудержно, что готов тереться о первую попавшуюся поверхность и трахать воздух, словно животное. Короткие пухлые пальцы зарываются в чужие уложенные вьющиеся волосы. Чонгук так хорошо пахнет, в его руках так бесконечно хорошо, он такой сильный и огромный рядом с ним. Смазка с громким хлюпаньем выделяется из узкой дырки и заливает очередные трусики с котятами. Чимин жалобно всхлипывает, когда слышит этот звук и когда Чонгук слышит его тоже и рычит, пробираясь татуированными пальцами под его юбку и бельё, и сжимает голую кожу маленьких ягодиц. Их хватает, чтобы накрыть их полностью и спрятать. Кожа в этом месте начинает гореть — синяки, которые оставил альфа, заныли. Чимин хнычет и изгибается до хруста позвонков, потому что низ живота простреливает и сводит с такой силой, что начинает кружиться голова. Он хочет остаться в этом моменте навсегда. Навсегда в руках Чонгука, навсегда в его объятиях. Чимин не сможет без Чонгука. Альфа мнёт хорошенькую попу и рычит, царапает нежную кожу ногтями и растягивает, раздвигает узкие дырки, заставляя каждую жадно сжаться вокруг воздуха и чавкнуть. Чимин кукольный в его руках, Чимин плаксиво хнычет и думает, что он не замечает, как он трётся своей крошкой между ног о его торс, Чимин сжимает в кулачках его волосы и смотрит влажно, перевозбуждённым зверьком. Хочется уничтожить его. Раздавить, разорвать худое тельце. Чонгук собирает влажные трусики в одну складку и тянет вверх до тех пор, пока они не впиваются меж слипшихся губок и давят на клитор. Разрушенное лицо пищащего, отчаянно стонущего Чимина — лучшее, что он видел в этой жизни. Как трясутся его икры, закатываются, как у сломанной куклы, глазки и трепещут ресницы, пока клычки прикусывают нижнюю губу, заглушая стоны. — Чонгук, — хныкает и роняет голову ему на плечо, утыкаясь влажным носом в шею. Густая смазка стекает по бёдрам, капает на пол — так её много, так сильно его принцесса может возбуждаться, — Чимин плачет и впивается острыми зубками в его кожу. Подобно ядовитой змейке, всхлипывает и сжимает челюсти, оставляя свой след на бьющейся жиле. Чонгук, если бы прикусил там, вырвал бы с мясом. Но Чимин отрывается и, потянув носиком, принимается зализывать укус розовым язычком. Как послушный нашкодивший котёнок пытается загладить вину и опускается на рану сладкими маленькими поцелуями, поднимаясь к уху, перетекая на острую челюсть, скулу, висок. Чонгук грузно вздыхает и, сжав челюсти, оттягивает омегу от себя за волосы и скалится ему в лицо, столкнувшись лбами. — Что ж ты делаешь, — хрипло шипит в распахнутый зацелованный рот и тяжело дышит. Низко рычит, когда смотрит на осоловело хлопающего, поплывшего, болезненно хлюпающего Чимина. Такой, блять… Чонгук рычит, жёстко хватает чужой затылок широкой ладонью и налетает на пухлые губы кусачим поцелуем. Оттягивает каждую до крови, чмокает, лижет и проталкивает язык внутрь, не ожидая, что это окажется настолько приятно. Что хнычущий, обмякший тряпичной куклой омега в его руках вызовет в нём желание доставить ещё больше удовольствия и позаботиться, чтобы ему точно было хорошо. Настолько сильное, что разрывает изнутри от желания увезти к себе, разложить на кровати и заласкать каждый сантиметр худого тельца, вылизать до слёзок и дрожащих ножек маленькую киску. Блять, так сильно хочется — на уровне инстинктов, на уровне альфы, сидящего внутри. Их не прерывает даже звонок на пару. Чонгук целует его до изнеможения, вжимает в стену, толкается бёдрами в раскрытую вагину и рычит, трётся членом, шумно дыша. Наконец-то показывает себя настоящего — жадного, алчного, нещадящего. Трахает через одежду, слетев с катушек, отодвигает кромку трусиков и насаживает на свой выпирающий член, пачкая ткань педантично выглаженных дорогих брюк. Задевает нежную кожу холодным ремешком швейцарских часов, пока сминает худые бёдра до синяков, обхватывает их длинными татуированными пальцами, жадно наглаживает, поднимаясь преступно близко к пылающему омежьему нутру. Альфа разворачивает его к стене и давит большой ладонью на затылок, вжимая щекой в холодную плитку. Закидывает короткую юбку на выгнутую спинку, отодвигает трусики с котятами в сторону и накрывает второй пульсирующую маленькую киску. Чимин от неожиданности взвизгивает, выпуская из пульсирующей дырки жирную каплю смазки, и дрожит на носочках, стискивая в кулачках передние полы юбочки. Чонгук собирает всю его вагину и сжимает в ладони, собственнически рокоча где-то сверху. Давит всем своим огромным телом, расплющивая маленькие омежьи грудки о стену, и полностью закрывает собой, загоняя в угол. Чимин рядом с ним слишком маленький и слабый — альфа способен сломать его одним неверным сжатием, и они оба это понимают. — П-Подожди, х-хён, — слабый всхлип срывается с искусанных губ. Чонгук шумно хрипло дышит, будто дикий зверь, его грудина раздувается и опадает. Крупные пальцы находят бусинку клитора и мучительно медленно натирают, пока он с рыком выдёргивает ремень с язычка, лязгая тяжёлой пряжкой, и расстёгивает ширинку, освобождая член и облегчённо выдыхая. Невидящие, затянутые тьмой глаза неотрывно разглядывают крошечную фигуру под собой. Как Чимин сжимает кулачки и жмурится, сцепив зубки и сдерживая рвущиеся стоны. Тянется на носочках своих туфелек, чтобы быть удобным, пока худые ножки дрожат так сильно, что он едва может стоять. Красивый прогиб тонкой спинки и голая небольшая попка, сладко выпяченная ему навстречу. Чонгук голодным псом заглядывает меж бёдер и довольно урчит, рассматривая небольшие тёмные губки совсем крошечной, как и весь Чимин, киски. Раздвигает их пальцами и облизывает клыки, впиваясь взглядом в маленькую, судорожно сокращающуюся дырочку, плачущую ему прямо в ладонь. Так сильно течёт, что от смазки поблёскивают сливочные омежьи бёдра. Чонгуку едва хватает самообладания, чтобы не выебать его прямо здесь, в коридоре. Желваки туго ходят под кожей, клыки скрежещут, пока он подрагивающими руками поправляет чужие трусики и опускает юбку, разворачивает воспалённую до предела крошку к себе и обратно берёт под бёдра, помогая слабым ногам обвить его торс. Чимин тихо неудовлетворённо скулит, плачет и капризно мычит, пытаясь потереться о него, и Чонгук разрешает, приводя себя в порядок. Стягивает болезненное возбуждение ремнем и застёгивает ширинку, сдерживая недовольный рык. Как до этого, чёрт возьми, дошло. Широкие плечи высоко часто вздымаются, альфа облизывает губы и хмурит брови, пытаясь осознать произошедшее. Прикрывает стеклянные глаза и прижимает хныкающего Чимина к себе, поглаживая по голове. Песочные острые скулы горят от румянца, уложенные волосы всклочены. — Чонгук… — у Чимина болят губы и ноют синячки, а между ног остывающее влажное месиво. — Чонгук-и, ты злишься..? Чонгук чувствует на языке чужой вкус, и это губит его. Облизывается и вновь его чувствует, давит нарастающий рокот. Он больше не сможет отпустить Чимина. Не сможет убить. Он теперь падшее божество, он полубог, влюбившийся в человека. Чонгук не знает, готов ли он отказаться от божественного в себе. Бог не может любить человека больше, чем дозволено, он любит через призму снисхождения и высоты собственных нравов. Но губы Чимина… Прикосновения, его мягкое тело, проминающееся под пальцами… Чонгук знает, что сейчас он проиграл. Потому что губы горят и пульсируют от одних воспоминаний о их поцелуе, а кончики пальцев покалывают от фантомной мягкости чужих бёдер. Сбивается дыхание, пламя лижет лобок. Снова. Он так слаб. — Я отвезу тебя домой, детка. Чонгук относит Чимина в машину, сжав челюсти, и впервые в жизни сбит с толку. Впервые в жизни боится потерять кого-то из-за собственной сущности. Ведь его Чимин такой слабый и хрупкий, беззащитный…

***

Их поцелуй и всё то, что произошло у злосчастной стены, поселили в сердце Чонгука сомнения. Чимин понял это в тот же день — вторник, — по тому, как альфа так и не взял планшет в руки, чтобы присматривать за ним. Чонгук просидел весь вечер в гостиной и беспрерывно подливал в рокс виски. Полуголый, в одних домашних штанах на обнажённое влажное тело. На фоне не работал телевизор, не было приглушенного света — Чонгук сидел в мраке и гнетущей тишине. Чимин слышал лишь, как бьётся горлышко бутылки виски о грань рокса и треск тающего льда. Чонгук будто отошёл от него. Всё было так же — сообщения, встречи, латте после пар и пирожные с котятами в любимом кафе. Но Чонгук… Если раньше он позволял касаться себя с пониманием и взаимностью, то сейчас в его глазах отражается лишь терпение. Альфа терпеливо ждет, пока он удовлетворит своё желание, и больше не накрывает его макушку большой ладонью в кожаной перчатке, не цепляет подбородок, не называет принцессой. Чимин находит два объекта для ненависти — самого себя и этого надоедливого, вьющегося с Чонгуком на перерывах омегу. Джина. Всё это время, когда его не было рядом, эта сука была рядом с ним. Лепетала всякий бред, хихикала, строила глазки, вертела хвостом. Чимин сдерживал себя до того момента, пока не заметил, как в глазах Чонгука проблеснул интерес. Тот, с которым он раньше смотрел лишь на него. Лишь на него. На него одного, единственного. На него. На него. На него. На него. На него. На него. НА НЕГО. НА НЕГО. ТОЛЬКО НА НЕГО. Это был конец его личности. В пятницу он не пошёл в университет и закрылся в своей комнате поклонения, ничего не сказав и не ответив на сообщения. Он видел, как Чонгук собирается к другому. Как застёгивает рубашку, ремень, накидывает пальто, обувает туфли. Видел, как тот что-то печатает. Чимин не знает, кому — свой телефон он оставил в комнате. Единственное, что он знал, так это то, что убьёт Джина. Завтра. Убьёт и придёт к Чонгуку с его головой, чтобы увидеть ненависть в его глазах и уничтожить, потому что он убил того, кто заинтересовал его, убил его новую цель, его новую «принцессу». Чимин жизнь свою посвятит тому, чтобы отбирать у Чонгука всех, на кого он нацелится. На кого будет смотреть так же, как и на него. Чимину плевать на будущее, плевать на семью, своё место в обществе, статус — он станет ночным кошмаром для Пусанского мясника. Чонгук пожалеет о том, что разбил ему сердце. Все они пожалеют. Все. — Чонгук мой, Чонгук мой, Чонгук мой, — Чимин теряет здравый рассудок, сидя второй час подряд в одной позе и не прекращая повторять. Чонгук считал его милым, но он ещё не видел, как мило он умеет биться головой о стену и вырывать себе волосы, когда ревнует. — Чонгук! Я убью тебя! — ревёт раненным зверем, оттягивая волосы, пока альфа на экране компьютера покидает квартиру, уходит на встречу к тому омеге, уходит в его омежье логово. Он ничего не ел и всё утро лишь бессмысленно пялился в монитор, пока Чонгук был на занятиях. Ждал его прихода, ждал, пока ключи зазвенят и дверь чужой квартиры откроется, а на пороге будет альфа и Джин, обвивший его торс длинными ногами так же, как и он в тот день. Как хорошо, что родители в частых разъездах — Чимин не хочет, чтобы мама видела его таким. Все эти чувства сжирают его изнутри, превращают в ничтожество. Чимин впервые в жизни, впервые за всё время, что он жаждет Чонгука, хочет избавиться от них. Это впервые настолько невыносимо, что он рвёт на себе одежду и раздирает кожу на груди, в районе сердца, в кровь. Захлёбывается в слезах и катается по полу, сносит всё со стола, отбрасывает стул, агрессивно бьёт кулачками по столу, сцепив зубы, рыча, не отрывая красных демонических глаз от вида чужой пустующей квартиры. Если Чонгук изменит ему… Если тронет этого омегу так, как должен трогать только его… Чимин задыхается от одних мыслей об этом и забивается в угол комнаты, вцепившись в растрёпанные волосы. Чонгук не может так с ним поступить. Он не может вот так бросить его, не может, не может, не может. Места, которых альфа касался, до сих пор горят адским пламенем, ведь на них отпечатки его дьявольских обугленных рук. Чонгук, жадно пожирающий его тело, губы, душу не может так просто забыть его. Чимин сделал всё идеально, заставил самого Пусанского мясника стать зависимым от него, изнемогать от одного только голоса по телефону и прикосновений, которые те раньше ненавидел, поэтому это просто невозможно. — Невозможно, невозможно, невозможно, — качается из стороны в сторону, обняв худые коленки. Чимин в один момент осознает важное: Чонгук всё ещё его. Это бьёт в голову озарением, единой здравой мыслью, пробившейся сквозь мрак. И вмиг откинув истерику, Чимин прикусывает ноготь, принимаясь анализировать эту неделю. Каждое событие, каждую реакцию альфы, каждое слово. Чонгук… был другим. Да, это неоспоримо. — Я люблю тебя, хён, — трогательно жмётся к сильной груди и вскидывает блестящие глаза. — Да, детка, — Чимин вспоминает, как странно альфа в этот момент заломил брови и помедлил с ответом, смотря на него, как сжал кулаки, — я тоже люблю тебя. Чимин медленно перелазит на диван и укрывается пледом. Что ещё, что ещё. Должно быть что-то ещё, что-то важное. Чонгук снова пьёт с выключенным светом и планшетом в руках. Чимин сидит на кровати и делает вид, что что-то смотрит в телефоне, но на самом деле наблюдает за ним в ответ. Искусственный бледный свет заливает лицо альфы. Чимин замечает, что, как только он стягивает юбку и откидывает её на пол, альфа рывком допивает виски и откидывается на спинку кресла, прикрывая лицо руками. Чонгук вышел из ванной и сидит несколько часов на кровати обнажённый, погруженный в мысли. Чонгук аккуратно пристёгивает его, закрывает дверь и садится за руль. Чонгук разглядывает его, пока он ест пирожное с котёнком, и неожиданно фотографирует, после чего мягко приподнимает уголок губ, пересматривая получившийся снимок. — Ты меня сфотографировал, хён? — удивлённо выпячивает губы. — Да. Захотелось, — пресекает следующий вопрос и прячет телефон в карман. Среда, четверг. Всего два ничтожных дня. — Вспоминай, — бьёт себя по голове, стиснув зубы, — вспоминай. Долгие молчаливые взгляды Чонгука. Чонгук первый берет его ладонь в свою и перебирает пальчики, внимательно слушает. Довозит до дома и ждёт, пока он зайдёт и включит свет, и уже после уезжает. Пишет, проверяет в чём он одет. Курьер с завтраком и ужином. Чимин кусает ногти и не может больше вспомнить ничего. Будто бы всё так же. Будто бы ничего не поменялось, ничего странного и нового. Ничего… Ничего, намекающего на то, что в Чонгуке что-то изменилось, что Чонгук стал другим. Чимин хватается за голову. Следующая мысль добивает его. Он просто пытается оправдать альфу. Пытается найти хоть что-то, хоть один намёк на то, что тот не остыл к нему, крупицу скрытого смысла в его поведении. Но его Чонгук, кажется, поменялся безвозвратно? За два дня? За два дня, чёрт возьми?! Да это просто НЕВОЗМОЖНО! Этого не может быть! Это бред! Чимин с рявком откидывает подушку в противоположную стену, подскакивает с дивана и на заплетающихся ногах выходит из комнаты и идёт обнаженным в душ. Держится за стены, стирает кровь со лба и хлопает дверью, закрываясь в ванной. Чонгук не уйдёт от него, нет. У Чонгука нет такого выбора. Он больше не имеет воли. Чонгук не сможет.

***

Все медведи отвернуты. Чимин тихо хмыкает себе под нос и заканчивает с макияжем, нежно улыбнувшись своему отражению. Он очаровательный. Самая сладкая куколка, нежная малышка хёна. Хён любит его. Он писал ему так много сегодня. И почти сотня пропущенных только за утро. О, Чимин представляет, как он сжимал руль своего Мерседеса и не переставал набирать его. А когда так и не получил ответа, откинул телефон на сиденье и зарычал, ударив кулаком по рулю. «Доброе утро, детка. Завтрак едет к тебе. Надень сегодня штаны и свитер, и не вздумай закалывать заколки. Выбрось их все — они мне не по душе. Я ведь говорил тебе об этом столько раз, но ты, кажется, совсем не обращаешь внимания на моё мнение, не считаешься с ним. Но ничего страшного. Ничего. Я прощаю тебе эту ветреность и непокорность, просто потому что ты мой Чимин. Будь ты не моим Чимином, а чьим-то другим, я… Не важно. В ожидании фотографии. Хён любит тебя больше всего на свете, принцесса.» «Чимин.» «Чимин, ответь немедленно.» «Почему тебя нет в университете?» «Только попробуй снова не взять трубку, Чимин.» «Если ты не ответишь мне сейчас же, я приеду к тебе сам.» (отредактировано) «Я связался с твоими родителями, они сказали, что ты сегодня решил остаться дома. Почему я ничего не знаю об этом.» «В семь тридцать буду у тебя. Готовь объяснения и приведи себя в порядок, будь добр.» Чимин смотрит на время. Полшестого. Чонгук всегда приезжает в чётко назначенное время — ни раньше, ни позже. Но сегодня Чонгук не приедет. Сегодня он узнает правду. Пухлые пальчики поправляют чулки, а после затягивают ленточки на волосах потуже. Он готовился для Чонгука — надел всё самое красивое и накрасился. Даже не закалывал заколки, которые альфе не нравятся. Чимин аккуратно берёт в руки медвежонка и прижимает к груди. Он розовый, с клубничкой на пузике — первый, которого альфа подарил ему. Чимин его любит больше остальных, потому что этот день отпечатался в его памяти. Спустя столько лет ожидания и мук, любимый наконец-то обратил на него внимание. Наконец-то узнал о нём. Чимин так сильно любит Чонгука, так сильно. Сердце замирает от одних мыслей о нём. Спящий Чонгук, такой умиротворённый и безупречный, полуобнаженный. Чимин так любит наблюдать за ним. Просто смотреть всю ночь напролёт, гладить экран, на котором тот мерно сопит. Кажется, сон — единственный момент, когда этот дьявол становится похож на человека. Спокойного, беззащитного, маленького. Такого маленького, каким он ещё никогда себя не считал. Но Чонгук маленький. Его маленький божок. Мини скачет в незакрытую комнату. От предвкушения потеют ладошки и выскакивает из груди сердце.

***

Чимина нет. Чонгук не видит его на камерах в комнате, омега не отвечает на звонки, сообщения. — Блядь, — откидывает телефон на соседнее сиденье и сжимает руль до хруста кожаных перчаток. Чонгук впервые беспокоится о ком-то. Не в обычном понимании, как это делают остальные, ведь он всё ещё эгоистично думает о своём плане и этом надоедливом новеньком, который должен пополнить его список очищенных душ, вместо того, чтобы сорваться к омеге и проверить, как он, быть рядом. Но дискомфорт в груди, приносимый одним фактом того, что Чимин не под его контролем, что Чимин не выходит на связь и он не знает, что с ним произошло, заставляет его совершать глупые ошибки. Например, как ту, что он совершенно не запомнил дорогу к дому Джина и не изучил местность. Насколько здесь людно, как далеко ближайшая инфраструктура, есть ли поблизости полицейский участок, как много камер на территории его комплекса. Ни-че-го. — Хён, ты в порядке? — Джин обеспокоенно касается его плеча. От одного «хён» его всего передёргивает, а в голове ещё чётче всплывает образ Чимина. Он весь день не может выбросить его из головы. Просто… не может. Он сидит там так крепко, подобно вирусу, метастазам. — Ну хён, ну купи, — канючит крошка очередную игрушку, — ты ведь знаешь, как я люблю мишек! — Почему ты называешь меня хёном, — напряжённо вкручивает шуруп в стену, чтобы омега смог повесить свою безвкусную картину. — Н-ну, я просто немного младше и поэтому подумал, ч-что так будет правильнее, — неловко улыбается, зачёсывая волосы за ушко. Чонгук хмыкает. — Может, чаю? — Откажусь. Следующая — он плохо изучил планировку чужой квартиры. Спасло лишь то, что расположение комнат идентично тому, что и у него, только отзеркалено, но где что находится он так и не запомнил. Этаж и номер квартиры — аналогично. Всё смешалось. Диалог с Чимином по-прежнему был пуст. — Этаж … номер тридцать … запомни, хён! — хихикает омега. — Может быть, мне ещё понадобится твоя помощь. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Где Чимин? Куда он пропал? Чёрт, нужно было поехать к нему. Нужно было поехать ещё с самого утра. Нет, со вчерашнего вечера, потому что отвечать он перестал ещё тогда. Нужно было бросить всё. Бросить всё ради Чимина. Бросить. Бросить. — Хён. Маленькая ладошка накрывает его сцепленные в тугой замок пальцы. Чонгук резко вскидывает немигающие глаза, заставляя омегу вздрогнуть. — Т-ты в порядке..? Чонгук в этом не уверен — действительно ли он в порядке? — Да. Задумался. Джин неуютно дёргает плечами. Милая улыбка на его пухлых губах дрогнула. Что-то в его намерениях в этот момент поменялось — Чонгук ощутил это физически, но не придал этому значения, ведь сегодняшняя вылазка оказалось провальной. Дерьмово, что понял он это только сейчас. Чимин поработил его. — М-м, мне ещё нужно помочь со шторами. Справишься? — делает небольшой глоток чая. Чимин так и не ответил ни на одно сообщение. Даже не просмотрел. Его родители сказали, что он плохо себя чувствует, поэтому решил остаться дома. Чонгуку он пробрался под кожу так сильно, что он даже с матерью его начал общаться — настолько велико его желание обладать. Всё смешалось в какую-то кашу. Прощание с Джином (чёрт возьми, он действительно просто помог ему), дорога домой, душ. Он злой, изведённый и нервный — впервые в жизни так много эмоций одолевает его разум. Ведь до этого он наслаждался своим божественным спокойствием, всезнанием, мудростью, был над Чимином и всем, что его окружает, незримым оком, контролирующим всю его жизнь. Но в итоге лишь стал порабощён им, его вниманием, его присутствием в собственной жизни. Стал терять индивидуальность своей аутосексуальности, терять свою автономность, независимость. Чимин превратил его в своего сторожевого пса. Горячие капли стекают по телу. Чонгук сжимает челюсти так сильно, что готовы раскрошиться клыки. Он приедет к Чимину и убьёт его, если он решил скрыть от него что-то. Или кого-то. О, если Чимин был всё это время с кем-то другим или в его комнате будет чужой запах… Он не хотел, чтобы крошка знал, что он на самом деле, хотел унести этот секрет с собой в могилу и попытаться подарить ему всё, что сможет, и хотя бы намёк на нормальную жизнь, отношения. Но если омега вот таким образом откажется от него и его бесконечной доброты и терпения, снисхождения, Чонгук будет вынужден стать очень, очень плохим. Альфа выходит из душа и пишет своё последнее сообщение, которым показывает, что он на пределе: «В семь тридцать буду у тебя. Готовь объяснения и приведи себя в порядок, будь добр.» И даёт себе ещё целый час, чтобы остыть. Немного прийти в себя, чтобы не напугать крошку. Он ведь всё-таки такой хороший для него, правда? Чонгук не планирует его убивать: Чимин теперь ему нужен так сильно, что он едва сдерживается, чтобы не взвыть, когда опускается в кресло, берёт планшет в руки и наконец-то заходит посмотреть, как он там. И видит, что ни одна камера не повёрнута в сторону комнаты. Ни одна камера… Что? Чонгук коченеет на одно бесконечно долгое мгновение. Ток пробегает по позвоночнику и бьёт в затылок, с электрическим треском растекаясь по нейронной сети. Шарканье мягких омежьих тапочек. Сладко улыбающиеся пухлые губы. Омежья грудь. Снова тихое шарканье тапочек. Несколько поворотов ключа. Тьма. Щёлкнувший включатель и резкий свет, на секунду ослепивший его в тьме собственной гостиной. На экране резко появляется… сидящий на стуле Чимин? — Чонгук-и хён, ты ведь видишь, да? — Чимин поправляет на себе шортики. За его спиной… Черт возьми. — Я так сильно люблю тебя, хён. Спину обдаёт кипятком — Чонгук понимает всё по щелчку. Молниеносно, с расколовшим небо ударом грома. — Да ладно. Губы подрагивают в восторженной улыбке. Чонгук поражённо ахает и закрывает лицо ладонями, откидываясь на спинку стула, проматывая в голове всё. Все события, начиная от знакомства до сегодняшнего дня. Каждое слово, выражение очаровательного личика, тон, отдельные фразы. Всё. Каждую мелочь. И не может вспомнить ни единого момента, когда игра Чимина была бы подозрительной. Ни единого спорного момента. Его аура была такой приторной, мягкой и обволакивающей, а каждое движение и жест настолько подавляющими (это он понимает только сейчас), что им удалось приручить его. Обмануть его, обвести вокруг пальца. Посадить всё божественное, превосходящее обычного человека в стократ, на цепь. Заставить его эволюцию пойти в обратном направлении и превратить в домашнее животное. — Ты, наверное, уже понял, что происходит — ты такой умный у меня, любимый, — но я скажу это сам, вслух: это я всё это время был из нас двоих охотником. Я следил за тобой четыре года, Чонгук. Видел твоё первое убийство и то, каким удовлетворённым было твоё лицо, когда ты читал новости в очередном ресторане. Чёрт возьми, попасть туда было так трудно, особенно когда тебе пятнадцать, — омега усмехается, и Чонгук видит, как перед чужими глазами пробегает строка событий, которые тому пришлось пережить. — Но я делал это ради тебя, хён, только ради тебя. Чимин тянется к медвежонку и нежно поглаживает его. Чонгук физически ощущает это на себе. По спине пробегают мурашки, потому что чужие глаза вблизи затянуты непроглядной тьмой — идеальный, ужасающий обсидиан. — Я видел каждого омегу, с которым ты проводил вечер. Наблюдал, как ты смотришь на них и представлял, что это я на их месте — сижу перед тобой и смущённо улыбаюсь, пока ты обгладываешь меня своим голодным нечеловеческим взглядом. Как они не замечали этого? Они ведь тебе совсем были неинтересны, — нежно посмеивается, натягивая уютный мягкий кардиган на маленькие пальчики. — Ты только на меня по-особенному смотришь, да, хён? Но я всё равно очень злюсь, что ты был с ними. Чонгук не может перестать слушать. Не может насытиться. Не может поверить. Во рту пересыхает, но он не может и шелохнуться, потому что в первые в жизни он… напуган? Нет-нет, чёрт. Нет, не напуган. Это не так. Это не то. Это… что-то более трудное и тёмное. Как одновременный ужас, неверие и восхищение. Бесконечная, вспыхнувшая любовь. Такая ошеломляющая, что разрывает грудь от необъятности чувств и потряхивает тело. Как если бы к каждому верующему спустилось его божество и поразило своим превосходством, гениальностью. — Ты думал, что ты выбрал меня, Чонгук-и хён, но это не так. Это я заставил тебя выбрать меня, — сладкий голос крошки абсолютно очаровательно зловеще порыкивает. — Ты думал, что твои полгода — большое достижение, вершина выдержки. Но я был рядом с тобой четыре года, хён. Скоро пять, — улыбается. Мини, его детка, его маленькая принцесса. Чонгук заливается хриплым восхищённым смехом и чувствует, с какой скоростью возбуждение и жар окутывают его тело. Ошпаривают плечи и шею и спускаются по торсу к паху, стреляя с такой силой, что моментально каменеет весь низ живота. — Бля-ять, Чимин, что ты сделал со мной, — отчаянно воет в потолок и не может прекратить лающий смех, прикрывая глаза предплечьем. — Это я убил тех двоих — Суёна и Соджуна. Ты помнишь их, хён? У Чонгука расширяются глаза. Впервые в жизни так искренне, полные удивления. Что? Он сам не замечает, как подбирается и прислушивается, прикусив губу. Чимин сделал что? Убил? — Это они в тот день подошли к нам, когда мы были вместе. Назвали меня твоим «милым младшим братом» и смотрели на тебя, как на альфу, который может пойти с ними, оставив меня одного. Смотрели на тебя, будто ты уже принадлежишь им, а я просто пустое место. Так, словно уже имеют на тебя права, уже распоряжаются тобой, владеют твоим телом, твоими мыслями, твоей альфьей сущностью. Как на того, кто сможет им помочь, кто сможет их увезти к себе и сделать так много вещей, так много, хён. Сколько даже я с тобой ещё не успел сделать, — на экране планшета очаровательное, нежное лицо Чимина обезображивает ярость, нечеловеческая жестокость, и детка сжимает маленькие кулачки и бьёт себя по бёдрам. У Чонгука подскакивает сердце — он заламывает брови. Ну-ну бить его хорошие ножки. — Даже я, хён! Поэтому я убил их! Убил! — рявкает. — Потому что ты только мой! Твой член, твои мысли, твоё тело — всё моё, только для меня! Ты спас меня, и я никому тебя не отдам! Омега истерично, капризно хнычет и бьёт ногами по полу. — Ты мой, мой! — хнычет, схватившись за волосы. Губы Чонгука трогает первая в жизни нежная улыбка. Его сумасшедшая крошка, обезумевшая принцесса. — Я следил за тобой четыре года! Ждал так долго! Ты не можешь меня променять на кого-то другого так просто! — рычит. — Это я! Я самый особенный! Только я буду тебя по-настоящему любить, хён! Не Джин и никто другой! Только я! Чонгук дрожит. Маленькие ладошки резко хватают медвежонка со стола, и искажённое гневом лицо Чимина вблизи очаровательно. — И все письма тоже мои! Я так старался над каждым, хён, — Чонгук видит, как изведённая крошка поджимает дрожащие губы, как мокнут накрашенные глазки и краснеет прелестный маленький нос, и тут же бросается к шкафу, натягивая первое, что попалось под руку, — ты ведь читал их, да? Ч-читал? Читал. Каждое читал. И сохранил. — Я очень-очень старался, — всхлипывает, хныкнув, — с-сердечки рисовал и целовал. Ты ведь меня не ненавидишь, правда? Приедешь и заберёшь к себе сейчас, да? П-потому что я так сильно люблю тебя, хён. Так сильно, что я, — учащённо дышит, сжимая кофточку на сердце, и скулит, — что я умереть готов, Чонгук-и хён. Я буду ждать тебя т-тут, в этой комнате. Чимин обнимает медвежонка и ложится на диванчик, продолжая слабо хныкать и хлюпать носиком. Его бедная, сладкая детка. Чонгук наконец-то осознал всю силу своих чувств. Наконец-то нашёл того, кого готов любить больше, чем себя. Кого готов любить. Чонгук совершенно не узнаёт себя. Он изменился.

***

Входная дверь бьётся о стену. Чонгук захлопывает её ногой и проходит в дом с извивающейся в его руках, хнычущей омегой. — Ты сумасшедшая сука, — хрипло посмеивается, откинув голову, и поглаживает голодно кусающего его шею Чимина по голове. Он увидел лично то место, которое так тщательно омега от него скрывал и откуда следил за ним все эти годы. Тысячи его фотографий, записок, очерков, дневников, рисунков, видео и какого-то мусора, который он однажды подержал в руках. Чимин сносил к себе буквально всё, связанное с ним. Такой крохотный, слабый и злобный, безумный, жестокий. Маленькая дьяволица. Настоящая дьяволица — не просто сексуальная оболочка, а и порочная душа. Чонгук вскипает весь изнутри из-за него. — Наконец-то можно не церемониться с тобой, да? — вдавливает маленькое тельце в стену, прямо как тогда, в тот день, и скидывает пальто на пол. Чимин уже выгибается для него, подставляется и мяукает, обжигая мыльным возбуждённым взглядом из-за плеча. И прямо у него перед глазами цепляет мелкими лапками свои преступно короткие шорты и приспускает под ягодицы. Светлые, бархатные, с не сошедшими синяками от его рук. Чонгук не может контролировать себя: жадно изучает гладкую кожу, скромный изгиб попки и ничем не скрытые узкие дырки. Омега под его взглядом возится, снова вытягивается на носочках и пыхтит бесстыдно, вертит бёдрами, соблазняет. Он шикает под нос, когда понимает, что даже сопротивляться не может, потому что руки тянутся сами. — Прямо с порога подставляешься мне? — Я ждал тебя слишком долго, хён, — взвинченно рявкает. — Тш-ш, — вскинул бровь альфа, стягивая перчатки. И накрыл собой всё крохотное тельце, обнимая со спины и прижимаясь к сладкой макушке. Берёт в ладони припухлую грудь, зарывается носом за ушко и шумно дышит. Искры затрещали по венам. — Не скалься, прелесть. Так некрасиво. В ответ Чимин только прикусывает нижнюю губу и снова хнычет, опустив головку. — Ну-ну, что такое, Мини, — берётся за тонкую ткань чужой футболки и без особых усилий рвёт на груди, освобождая хорошенькие холмики, которые сразу же жадно сминает, и толкается в голую попку. Чимин такой доступный, маленький комок перед ним. Тоненький и беззащитный перед его силой — даже и не верится, что он всё это время был маленьким чудовищем. Но Чонгуку так нравится даже больше. — Неужели думал, что я откажусь от тебя после этого? И оставлю одного, потому что ты помешанная на мне злобная сука? Чонгук умиленно хмыкает, замечая заблестевшие от слёз глазки. С уже размытой тушью и розовыми тенями, съеденным блеском на губах, Чимин вызывал в нём что-то глубоко животное, неадекватное. — Да, — тянет носиком и кивает. Ну что за сладость. Блять. Чонгук стягивает с него шортики полностью и откидывает крошечную ткань в сторону, туго сглатывая. Чимин оборачивается на него, снова заплаканный, чуть опухший и жалобно хлюпающий носом. Опускается с носочков на пяточки и устало хлопает слипшимися ресницами, показывая всем своим видом, что ему придётся постараться самому. — Хочешь, чтобы я сам всё сделал, да, — криво усмехается и, взявшись за тонкую талию, прогибает Чимина так, как нужно ему. И тянет чуть вверх, поставив обратно на носки, чтобы узкая дырка находилась на удобном уровне. Чимин тихо запыхтел под ним. — Вот так, Мини. Отходит на пару шагов назад, чтобы включить слабую подсветку, и рвано вздыхает, вернув взгляд на залитого бледным тёплым светом Чимина. Как он послушно стоит и тянется для него, уложив щёчку на локоть. Как мерно, чуть подрагивая, вздымается его грудь и блестит крохотная, спрятавшаяся между худых бёдер киска и звёздочка ануса. Пульсирует под его взглядом и увлажняется сильнее, доставляя Мини дискомфорт. Чонгук глубоко вдыхает и толкает язык за щеку, звякая пряжкой ремня. Он твёрдый ещё с того момента, как приехал за Чимином и увидел его, свёрнутого в клубок с медведем в обнимку, на диване в той комнате. Чимин всё ещё его хорошая маленькая принцесса, с которой он теперь знаком максимально близко — ближе некуда. — Раздвинь ягодицы, крошка, — расстёгивает ширинку. Член дёргается, распирает, заставляя расстегнуть пуговицу и спустить боксеры под яйца. Изо рта вырывается облегчённый рык, и Чонгук обхватывает тяжёлый кренящийся ствол татуированной ладонью, делая несколько рваных движений и прикрывая глаза. Под веками рассыпаются искры. Низ живота налился свинцом и затянул — в затуманенной голове мысли только об узком жаре чужого тела. Чимин слушается беспрекословно, как хорошенькая куколка, которую хочется похвалить. Тянет короткими пальчиками попку в разные стороны и тихо, смущённо скулит, уткнувшись лбом в стену. — Вот так вот, — заламывает брови Чонгук, расстёгивая свободной рукой рубашку. И не может оторвать взгляда от подрагивающих дырок — тугих, крошечных, которые он одним своим проникновением разорвёт и раздолбит под себя, под свой размер. Плачущая киска и пульсирующая вместе с ней попка. Чонгук негромко выругивается, мучительно медленно надрачивая себе, раздразнивая до предела, чтобы превратить Чимина в щепки. — Растяни себя для хёна, Чимин. Да, вот так вот, своими короткими пухлыми пальчиками. Постарайся хорошенько, если не хочешь, чтобы хён тебя порвал. — Чонгу-ук, — хнычет омега, толкая в себя сразу несколько пальцев. Ему неудобно заламывать кисть и при этом стоять в такой открытой позе, но он пыхтит, роняет смущённые слёзки и удивительно уверенно стоит на худых ножках. Чонгук видит, как судорожно дёргаются его икры, но Чимин так сильно хочет ему угодить, так сильно хочет понравиться и быть полезным, что не останавливается и продолжает вбиваться внутрь, раздвигая стеночки. — Я-я хотел, чтобы ты всё с-сделал. Широкая забитая грудь сотрясается от низкого смеха. Чонгук дёргает головой, убирая волосы со лба, и прикусывает нижнюю губу, улыбаясь. Тепло растекается в районе сердца. — Хотел побыть принцессой подушек, за которую хён всё сделает? Чимин кивает головкой, проталкивая короткие пальчики в чавкающую киску и всхлипывая. Чонгук умилённо урчит и сам не замечает, как подходит ближе и останавливается прямо у согнувшейся пыхтящей крошки. Мини попискивает котёнком, дёргано толкает три пальчика в себя, пока к взмокшему от натуги виску стекает капля пота. Чонгук кладет руку на изогнутую спинку — вся мокренькая. — Неудобно, — жалобно канючит. — Хён, н-неудобно. — Я вижу, детка, — насколько может ласково подхватывает омегу под животиком и поднимает над землёй, поднимая на уровень своего члена. — Я буду плакать, — не отступает. — Ты уже плачешь, — усмехается. Но он решает помочь. Прижимает Чимина к своей груди, вдавливает поднятыми коленками в стену и накрывает твёрдый клитор, небрежно потирая. И на себе чувствует, как маленькое тельце тут же пробивает разряд тока и Чимина ломает. Омега не сдерживает громкого писка, закатывает глаза и напряжённо застывает, будто готовый вот-вот кончить. — Ч-Чонгук! — вскрикивает предупреждающе, хватается за его волосы и загнанно дышит, изогнувшись дугой. Альфа довольно рычит и дёргает головой, попытавшись скинуть чужую ручку, но Чимин вцепился так крепко, что не отодрать. Чонгук негромко посмеивается на это и не чувствует раздражения, как это было бы с другим. Хватать за волосы привык он, но Чимину можно. Но Чонгук в долгу оставаться не любит, поэтому убирает ладонь с чувствительной бусины и заносит, шлёпая пухлые грудки по очереди. Оставляет красные отпечатки собственных ладоней, сминает, вырывая из пухлого рта протяжные стоны, и оттягивает маленькое соски. — Больно, Чонгук-и хён, — жмурится Чимин, пытаясь уйти от навязчивой болезненной ласки, но только сильнее вжимается в чужую широкую грудь. — П-погладь, погладь. Чимин хнычет, возится, откидывает голову ему на плечо и ткнёт нос под челюсть, вцепившись в крепкое предплечье обезьянкой. Весь горячий, перевозбуждённый, с раскрытой сочащейся дыркой. И как кто-то подобный мог столько времени преследовать его и не попасться? Такой маленький и слабый. Просто невыносимый — так долго водит его за нос. Не сказать, что его это не злит. Злит. Чонгук вздыхает и резко разводит чужие бёдра в стороны. Поэтому он хочет отыграться за все месяцы, что его держали в дураках. — Помолчи, — больше не может терпеть и церемониться. Чимин забарахтался, запыхтел и завозился, почувствовав резкую смену в настроении. Чонгук шикнул недовольно, ударил по внутренней стороне бедра, успокаивая вертлявого омегу, и пристроил головку к маленькой даже после растяжки дырке. За всё время, что они знакомы, он даже предположить не мог. Его обвели вокруг пальца, как влюблённого идиота, придурка. Чонгук толкается внутрь аккуратно, несмотря на эмоции. Прикусывает нижнюю губу, сжимает худые бёдра и насаживает задохнувшегося от проникновения Чимина на член. Черт возьми, как давно он об этом мечтал. Кажется, будто член сейчас взорвется от того, насколько в нём узко. Чонгук напряжённо дышит сквозь зубы, протискивается внутрь и расширяет маленькую киску под себя, раздвигает тугие стенки. Сердце набатом закладывает уши, воздуха не хватает, потому что Чимин, маленькая сумасшедшая сука, идеальный для него во всём. Небольшие настенные лампы служат единственным источником света, благодаря которому он может рассмотреть чужое хорошенькое разрушенное лицо. — Мини, ну что же ты, — слова самому даются с трудом, в лёгких воздуха не хватает, член плавится в горячей вагине. — Так просто сломался? Он не ждёт и делает первые глубокие толчки. Рычит в потолок, запрокинув голову, от того, как ток бежит по венам от макушки до пальцев ног, и заводится по щелчку пальцев. Перед глазами проявляется красная пелена, все мысли испаряются из головы. — Х-хён, — подаёт голос омега и сжимается так сильно, что Чонгук теряет картинку перед глазами. Его маленькому телу трудно, но он настолько извёлся, что больше не может ждать, поэтому принимается мелко подскакивать навстречу, укладываясь на широкую грудь и массируя лапками пострадавшую грудь. — Хён, ну же, — хнычет. Возбуждение берёт верх, и атмосфера меняется кардинально. Чонгук дорывает чужую футболку и толкается внутрь со всей силой, что есть в его тренированном теле, утробно рыча. Чимин изводит его так сильно и долго, что это не может остаться безнаказанным. Ломал его принципы и волю, превратил в другого человека. Это просто… Альфа дёргает его, оторвав от стены, и широкими шагами несёт на ближайшую поверхность. Диван в гостиной попадает под руку как раз. Бледный свет с коридора едва достаёт сюда, но этого хватает, чтобы толкнуть Чимина на подушки, ударить по худой попке и потянуть за таз на себя. — Умница, — скупо хвалит самостоятельно выпятившую задницу крошку и гладит по спинке, скользя по позвоночнику вверх и зарываясь в мягкие волосы. И тянет светлые пряди, игнорируя болезненное шипение и впившиеся в руку ногти, выставляет Чимина так, как ему нужно, как куклу: кладёт голову на спинку дивана, колени ставит шире, поясницу проминает большими пальцами и разгоняет кровь, разминает мышцы, заботится, вырывая из пухлых губ сладкие постанывания. — Стой смирно. Чонгук отодвигается, оценивая вид, и довольно хмыкает, укладывая забитые ладони на бёдра и толкаясь в киску. Знакомое блаженство вбивается во всю нижнюю часть тела сбивающей с ног волной, и он тихо стонет, толкая язык за щеку. Чимин под ним протяжно охает и мычит, жмурясь до вспышек перед глазами. Сжимает маленькие кулачки и с трудом пыхтит, пока он распирает его изнутри, медленно, но верно перестраивает под себя органы. — Какая ты всё-таки хорошая послушная дырка, Чимин, — движения чёткие, не слишком глубокие, но даже этого хватает, чтобы Чимин очаровательно вбивался грудью в мягкую обивку спинки дивана и сладко икал. — Я так боялся трогать тебя, дышать в твою сторону. Всегда думал, что, — упирается ногой для опоры и облизывает пересохшие губы, — ты рассыпешься от одного неправильного движения. А ты этими тонкими ручками двоих порубал. Хрипло посмеивается и тянет тощие ягодицы в стороны, расширяя влажную от стёкшей смазки дырочку ануса. Персиковая, тугая, судорожно дрожащая перед ним. Чонгук облизывает большой палец и растирает её, аккуратно надавливает, но внутрь пока не проникает. Наблюдает за реакцией Чимина и никуда не спешит, наслаждаясь тем, как член скользит по влажным бархатным стенкам, зажатый меж ними. Как красиво подрагивают омежьи плечики и как трудно ему выдержать даже этот детский темп, ведь он уже отупевший, уже закатывает глаза и попискивает, вцепившись в обивку. — Хён, б-быстрее, — едва выговаривает заплетающимся языком, — п-пожалуйста, дай Мими б-больше. — Мими? — усмехается. Какая прелесть. — Хён может дать тебе очень много, но выдержит ли твоё маленькое слабое тело. Но Чонгук слушается. Ускоряется, начиная прикладывать хоть какие-то усилия, размашисто впечатывается в заднюю часть светлых бёдер и проникает фалангой большого пальца в попку. Чимин отзывается громким вскриком и лезет лапкой назад, в попытках отогнать его от своего запретного местечка, но терпит неудачу, ведь Чонгук намеренно вбивается одним слитным толчком, насаживая его на себя по самые яйца и полностью отбивая желания хоть как-то сопротивляться. — Не дёргайся, Чимин, — низ живота каменеет, альфа прикусывает внутреннюю часть щеки и пошлёпывает хорошо принимающую его попу. Слизывает с уголка губ солёную каплю пота. — Ты ведь этого всё это время хотел, да? Толстый член с громким чавканьем врывается внутрь крохотного нутра, Чонгук напирает, прибивает своим напором к обивке и напряжённо выдыхает сквозь зубы. Давит большим пальцем на тонкую стеночку, отделяющую анус от киски, и рычит в потолок в ответ на громкие жалобные стоны Чимина. Который едва стоит на разъезжающихся коленках и вываливает язычок, брызгая слёзками из глаз. — Хорошо, х-хён, — блаженно стонет и нежно всхлипывает, сжав его палец тугим кольцом мышц, — очень-очень Мими хорошо в-вот так. Толкнись в попу ещё, г-глубже, пож-жалуйста. Чимин облизывает пересохшие пухлые губы и улыбается, закатывая глазки и откровенно наслаждаясь тем, что сейчас происходит. Идеальный сильный темп, сотрясающий всё тело, надёжно фиксирующий его хён, сладкое тянущее чувство в попке, стекающее в киску и образующее что-то новое и безумно приятное. Сначала немного больно, но стоит расслабиться, и новые ощущения накрывают цунами, а потом лишь мягко омывают низ живота тёплыми волнами, ударяя пеной по внутренностям. Чонгук смотрит на него сверху вниз и сдерживает грудной рык, дёрнув головой, чтобы сохранить здравый рассудок. Блять. Такой хорошенький. Сексуальный. Татуированное предплечье перехватывает его под животик, Чонгук опускается коленями на диван и взбирается на Чимина, как кобель на суку. Меняет большой палец в попке на указательный и толкается глубже, медленно, но верно помогая Чимину привыкнуть к аналу. Потому что потом он будет драть его во все дырки за раз, чтобы ни одна не скучала и не была обделена вниманием. Он заботится о его маленьком тельце. В новой позе амплитуда уменьшается, а скорость вырастает, поэтому Чонгук наконец-то отрывается и исполняет то, что обещал сам себе, — разрушает Чимина. Просто агрессивно трахает, как пёс в гон, проталкивая в расширившийся анус второй палец. Пресс начинает печь почти сразу, бёдра напрягаются, но крики Чимина на всю квартиру и его закатывающиеся, как у куклы, глаза того стоят. — Ч-Чонгук-и хён, п-подожди… Ах! Н-не так с-си-ильно-о! — вгрызается клычками в обивку и бьёт ножками по сиденью. Смазка брызгает в стороны, стекает по бедрам и пенится на стыке их тел. Чонгук облизывает пересохшие губы и сжимает пальцы на тонкой шее, тяжело дыша в холку и вылизывая её, клацая клыками и намечая мутными глазами место для укуса. Глотает вязкую слюну, представляя, как Чимину будет идти его метка. Какой он будет с ней присвоенный, клеймённый, как занятая самка. Поэтому Чонгук не медлит. Широко раскрывает смертоносную пасть и вгрызается в заднюю часть тонкой шейки, не прекращая вдалбливаться внутрь и расширять под себя попку. Толкается сразу в обе дырки и превращает крошку в невнятно бормочущее месиво. И под конец смыкает челюсти и оставляет временный, но глубокий укус, выводя им Чимина из строя окончательно. Крошка с угасающим воплем опадает в его руках поломанной игрушкой — не может даже подобрать конечности и безвольно виснет на сильном предплечье. Слабо сжимается, и о том, что он кончает, Чонгук узнаёт только по стекающим по бёдрам и впитывающимся в обивку дивана прозрачным струйкам. Чимин не может даже шелохнуться, что уж говорить за стоны. Чонгук меняет с ним, обессиленным, ещё несколько поз, вертя, как вздумается, перед тем, как кончить на пухлую маленькую грудь. Кладёт на спину, раскинув бедра в стороны, боком, верхом, усаживает будто желейное тело на свой член и использует, как хорошенький, изредка слабо повизгивающий и снова заливающий всё вокруг флешлайт. — Это было неплохо, да? — тяжело дышит, раскинув руки по спинке, и смотрит на едва реагирующего на него Чимина. Тот беззащитно лежит на нём и даже моргает с трудом, но всё равно умудряется кивнуть. Чонгук усмехается и, смахнув светлую прядку с мокрого лба, поддаётся порыву и вспыхнувшим в груди чувствам, наклоняется и коротко целует пухлые губы. Его детка.

***

Чимин очаровательно давится, закатывая глазки, как сломанная куколка, и чмокает пухлыми губами, перекатывая во рту густую сперму. — Трудно глотнуть, да, прелесть? — обманчиво заботливый голос Чонгука привлекает внимание крошки. Татуированная ладонь накрывает затылок и ласково поглаживает. Чимин вскидывает мордочку, устало хлопая влажными, слипшимися ресничками, и кивает. И уже знает, что сделает Чонгук дальше, поэтому хрипло влажно посмеивается, когда тот жёстко сгребает его волосы и сжимает в кулаке, закидывая голову назад. Пристраивается рядом с приоткрытым ртом, придерживая твёрдый, кренящийся от веса член, и безжалостно проталкивает его в глотку, облегчённо выдыхая. Смотрит сверху вниз и облизывает пересохшие губы, криво усмехнувшись. — Сейчас я тебе помогу. Это почти как в мясорубке — нужно немного протолкнуть.

***

— Хён, больно, — ноет Чимин, когда он толкает член в его тугую попку и блаженно вздыхает. Приходится проморгаться, чтобы избавиться от ярких вспышек перед глазами, но даже это не помогает прогнать навязчивый звон в ушах. Чонгук дёргает головой, но он не проходит. — Блять… — сжимает длинными пальцами спинку дивана, нависнув над хнычущей крохой. — Сильно больно? — с трудом выдавливает из себя, зажатый жаркими узкими стенками, будто пойманный в капкан. — Н-неприятно очень б-больше, — возится, дёргает бёдрами, — и животик б-болит. Чонгук наваливается на него и принимается поглаживать маленький живот и расцеловывать плечи. Не только чтобы помочь Мини, но и прийти в себя самому. Круговыми движениями гладит пузико, поглаживает рёбра и поднимается к маленькой нежной груди. Мнёт крошек, разминает и надавливает на сосочки, вырывая из хнычущего Чимина пыхтящие смешки и постанывания. — Хё-он, н-не трогай их, — хихикает, пока боль медленно отходит на второй план, как и неприятные спазмирующие ощущения внизу живота. — Почему это? — кусает горячее ушко и усмехается, когда Чимин, как котёнок, начинает тереться щёчкой о плечо, избегать ласки. — Щекотно, — хрипло ахает, не прекращая смеяться, когда альфа прикусывает мочку, а после целует нежное местечко за ушком. — Щекотно? Щекотно, да? — игриво бодает крошку носом в щёку и берёт за подбородок, целуя. Чимин тут же расплывается в его руках и обмякает, когда язык лижет его, собирает вкус зубной пасты и конфет. Хнычет, вплетает пальчики в тёмные влажные волосы и оттягивает — уже знает, как альфе нравится это. — Черт, — Чонгук рыкает и делает пробный толчок. По затылку разбегаются молнии, спускаясь горячими импульсами вниз, по позвоночнику.

***

— Всё болит, — ноет омега, ворочаясь в одеялах. — Конечно болит, — Чонгук переворачивает его на живот и, разогрев в пальцах мазь, аккуратно смазывает горячие натруженные дырочки. — Ах, чёрт… — скулит и поджимает пальчики на ногах. — Не дёргайся, будь добр, Мини, — отодвигает ягодичку и смазывает растянутое колечко мышц. — Печё-ёт, — пыхтит, жмурится и поскуливает. — Потерпи, — откладывает баночку в сторону и принимается разминать задубевшую омежью поясницу. Проминает большими пальцами, костяшками разгоняет кровь и подбирается к тонким плечам, хорошенько разминая каждое. У Чимина хрупкое маленькое тело, за ним нужен тщательный уход. Он этим займется. — Мы так с тобой спокойно общаемся, — говорит омега, лёжа на широкой забитой груди, когда они снова обнажённые в кровати. Чонгук лежит, закинув руки за голову, и усмехается. — А что мне, копов нужно было вызывать? Чимин надувает губы. — Ну-у… может быть, покричать на меня хотя бы, — водит пальчиком по татуированной коже и обводит тёмный сосок, вызывая у альфы мурашки. — Ты хочешь, чтобы я накричал на тебя? — вскидывает бровь. — Уже нет, — пыхтит недовольно. — Я люблю твои проблемы с головой, — Чонгук низко урчаще посмеивается, — мне не хочется убить тебя или накричать. Я сразу почувствовал что-то странное от тебя, поэтому ты мне и понравился. — Ага, расскажи, — закатывает глаза Чимин, — ничё ты не почувствовал. — Я всегда всё знаю и чувствую, Чимин, — хмыкает и прикрывает глаза. — Меня просто сбило с толку то, какой ты очаровательный. — Оу-у, хён, — умилённо урчит и трётся щёчками о сильную грудь, — так мило. Ты просто падкий на сладкие мордашки, да? Чонгук усмехается и приоткрывает один глаз: — Только на твою. Довольный омежий писк заполняет комнату.

***

Чимин рассказал ему всё. О своих «проблемах» и о том, как впервые увидел его, начал следить и узнавать информацию. Буквально всё, пошагово. Чонгук считает, что это по меньшей мере гениально. Они разговаривали до самого утра — светло-алый рассвет пробивается сквозь плотные шторы. Омега попросил его раскрыть их, и, как только он это сделал, его маленькое тело залил розовато-персиковый свет. Обласкал каждую форму скромной фигуры, подсветил каждый укус и синяк, каждый бордовый засос. Залез меж худых бёдер, потрогал тёмные уставшие губки и раскрытую дырочку. Чонгук слушал его с упоением и блеском в глазах. А под конец поднялся с таким вдохновением, которого не чувствовал за все года жизни, и, поцеловав маленькую ладошку, прижал ко лбу. — Ты и правда просто убийственный омега, — вздыхает влюблённо, в абсолютном неверии. С блестящим, будто у щенка, открытым взглядом. Чимин заливается приторным безудержным хихиканьем и пылает лихорадочным, возбуждённым румянцем, смотря в такие же ужасающе чёрные, безумные глаза напротив, зараженные той любовью и преданностью, которых он так жаждал. — Только я буду так сильно тебя любить, Чонгук-и, ты ведь знаешь это? — сощуривается и широко улыбается, потираясь щекой о собственное голое плечико. — Только я тот абсолют, который ты так давно искал, милый. И если кто-то из нас пойдет на дно, то и другой сразу же последует за ним. — Да, — беспрекословно соглашается и стекает вниз, приставая с поцелуями к острым коленкам. Вылизывает их, бесконечно поражённый и польщённый, бесконечно благодарный. Впервые благодарный Богу за то, что у него есть Чимин. Он никогда в этом не признается. Потому что более безумного, более помешанного и преисполнившегося омеги тот ещё не придумал. Они как Адам и Ева — первые и единственные, безупречные создания. — Мы уедем отсюда. В Швейцарию. Поселимся в горах и заведём детей, — жарко учащённо дышит, скользит длинным языком вниз по изящным икрам и берёт в кольцо пальцев тонкие лодыжки, присасываясь к острым косточкам. Мягкий член, лежащий на бедре, призывно дёргается, а низ живота наливается свинцом. Нарастающая тяжесть, огонь, лизнувший яйца, пускает по венам разряды тока. Беременный Чимин. Чёрт возьми. Истеричный, ревнивый и полоумный комок беспомощности и высочайшей стадии омежьего цветения, неоспоримого омежьего могущества. Маленькое личное божество, вынашивающее их потомков. — Большую белую собаку. Люблю тебя. У Чимина часто вздымается грудь, когда он сбито посмеивается, и бегут по позвоночнику мурашки. Он раздвигает ноги и показывает пульсирующую припухшую киску, смотря из-под век. Приглашает. Чонгуку повторять несколько раз не нужно. Он отпускает тонкие ножки и бросается к угощению голодным псом — в один рывок. Тягучее хриплое мычание непроизвольно вырывается из груди — альфа закатывает глаза и настойчиво вылизывает разбухшие мягкие губки и сердцевину широкими бесстыдными мазками и громко грязно всасывает стекающую омежью смазку. Пачкается мгновенно, как заевшийся щенок, тычется крупным носом в чувствительный клитор и намеренно вжимается и трётся, стимулируя. Худые омежьи бёдра подскакивают над кроватью, как от ударов тока, а Чимин надсадно стонет, запрокинув голову назад и напрягая до красноты шею. Чонгук чёрными туманными глазами смотрит на него снизу вверх. Такой красивый, пластичный, сексуальный. Маленькая богиня. — И я люблю тебя, хён, — накрывает тёмную макушку и ласково улыбается, поглаживая любимого, — ты только мой. — Только твой. Отрывается Чонгук, жадно вдохнув воздух в лёгкие, и подставляется, прикрывая веки. Кажется, никогда ещё так хорошо не было.