Рецидив

            Возвращаться пришлось по темноте. После работы праздновали успешный договор с Яниной, тем особенно радостный, что известие пришло в пятницу. С раннего утра глаза у всех радостно блестели ожиданием сладостной вечерней попойки. О работе никто не думал с самого обеда, в итоге свернули всякое подобие деятельности часом раньше положенного, заказали лёгких закусок из ближайшего ресторана, Люсьен привёз вина, и молодые дипломаты с подобающим им пылом предались веселью. Шутки и смешки эхом отзывались в звоне бокалов. Однообразная лёгкая музыка не позволяла возникнуть тишине. Подобие праздника, подобие человеческой близости.             Альбер держался чуть в стороне, в том учтивом выверенном расстоянии, когда ты не выглядишь надменным одиночкой или отвергнутым изгоем, но и не сливаешься с единодушной толпой. Его заслуги в договоре было немного, Люсьену не стоило вовсе упоминать его в своём тосте. Это помогло бы избежать взглядов. Его фамилия уже пять лет как Эррера, большинство коллег знают его только по ней, но дипломаты зачастую держат в уме гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Они учтивы, доброжелательны и всегда обращаются с собеседником так, чтобы он чувствовал себя в безопасности, как желанный гость. В их обществе ему удаётся забыть, что пять лет назад его жизнь была другой, что он сам был другим. И вот — случайность, едва заметная фальшивая нота. Его имя не должно находиться в одном предложении с Яниной. Даже если он был там, безвылазно жил несколько месяцев при посольстве, носился по всем поручениям кроме тех, что напрямую касались дворца и его юной владычицы. Лишь единожды пришлось нарушить собственное негласное обещание. Ему не оставили выбора, на кону стояла успешность их дипломатической миссии, и он узнал, каков королевский дворец Янины изнутри и какова она, дочь паши Тебелина во всём сиянии абсолютной власти. Честь, которой он не был достоин.              Он мальчик на побегушках, младший помощник Люсьена Дебрэ, только и всего. Он Альбер Эррера, но старая тень всё равно волочится за ним. Длинная, багряная, как шлейф крови на песке.             Слава Богу, то путешествие осталось позади, можно праздновать и расслабиться хотя бы сегодня.             Расслабиться, ха! Поэтому он считает всё, что съел и выпил, чтобы никто не понял, насколько же он на самом деле голоден. За квартиру уплачено, мама получила на свои расходы (он каждый раз лжёт, что хорошо зарабатывает и это для него не деньги вовсе), средств осталось чтоб худо-бедно дотянуть до аванса, если ограничиваться только завтраками и сигаретами. В обед он сбегает в парк, заменяя пищу воздухом и парижской суетой. Раньше приходилось искать благовидные предлоги, чтоб не обедать вместе с остальными в каком-нибудь уютном кафе с отвратительно завышенными ценами, сейчас его даже не пытаются звать. Укреплению отношений это не помогает, зато здорово спасает остатки чести. Он бы и на фуршет не пошёл, но получилось бы совсем невежливо, а раз он уже здесь, то как не поднять бокал за общее дело?             Один бокал вина за вечер. Две закуски, кусочек торта, парочка макарон… Ладно, не парочка, миндальные пирожные всегда были его слабостью, об этом знали все, об этом знал… Сыпучая сладость отдаёт цианидом. Больше Альбер к ним не прикасается. Крепкое красное вино приятно греет ноющий желудок и слишком легко бьёт в голову. Вопреки здравому смыслу он позволяет себе выпить ещё. Так он всегда убаюкивал свои кошмары, пока психотерапевт не выписал ему таблетки, несовместимые с алкоголем. Пришлось тяжело, особенно первые недели, когда ночи превратились в бессонные бдения за сигаретой, но потом лекарство подействовало, и вот он может жить нормальной жизнью и даже вот так изредка баловаться выпивкой в кругу коллег, которые так веселы, беспечны и полны жизни. Совсем как он пять лет назад. Целую жизнь назад.             В двадцать один год Альбер чувствует себя ветхим стариком. «Ты кажешься старше своих лет», — часто говорят ему. Он только улыбается и пожимает худыми плечами. Великое горе старит на десятки лет, сколько бы тебе ни было. То, что он до сих пор жив, это уже великое чудо, основанное на воле и фармации.             Уходит он уже под конец, когда начинают разбредаться все. Уйти первым нельзя — первых всегда замечают, а ему этого не надо. Даже если придётся идти от станции до дома пешком, потому что последний автобус давно вернулся в депо. Район у него не из элитных, но и не иммигрантские трущобы, где и Луиджи Вампа побоялся бы ночью ходить без огнестрельного. Всё нормально, ему как раз неплохо бы пройтись и подышать свежим воздухом на сон грядущий. Завтра начинаются выходные, как-нибудь выспится.             Лето близится к концу. Небо тёмное и звёздное. К сожалению, это не настоящие звёзды, а мириады спутников в ближней атмосфере. Настоящих звёзд он не видел с прошлогодней поездки в Марсель, вот куда их безумная сверхтехнологичная цивилизация всё никак не может простереть свои руки. Там необъятное море и маленькие дома, там странные простые люди с громкими голосами и густым акцентом, к которому приходится приноравливаться несколько дней, чтобы начать разбирать самые обыкновенные слова. Там живёт его мама в доме своей юности, один на один с воспоминаниями, плохо скрытыми за свежим ремонтом, на который он потратил те жалкие крохи, оставшиеся от их былого богатства. Там живут молодые и счастливые Максимилиан и Валентина со своими детьми. Единожды он пришёл к ним в гости и с трудом сохранил лицо, когда Максимилиан представил своего старшего сына, бледного мальчугана с не по годам серьёзными глазами. Эдмон. Он смотрел на Альбера, как будто уже знал кто он, заранее знал, задолго до их встречи. Страшный, незабываемый взгляд. Альбер тогда только начал терапию, ему часто мерещилось всякое. Померещилось и в тот раз, но больше он к молодым Моррелям не заходил.             В Марселе ему нравился воздух, нравилась неспешная провинциальная жизнь, нравилось действительно был Альбером Эррера, молодым и многообещающим. Только ему не было там жизни, разве что уйти в армию, а он больше никогда не хотел видеть кровь на своих руках, неважно, друга или врага. Врагов у него нет. Друзей, по совести сказать, тоже. Он одинокий белый парусник в бесконечном море жизни. Однажды он найдёт свой берег. Обязательно найдёт, он только вылечился. Без вечных трат на психотерапевта и лекарства уже стало полегче жить, может и по карьере сейчас произойдёт сдвиг. Янина опять принесёт Морсеру успех. Вот уж едкая ирония судьбы.             К дому он приходит после полуночи. На улицах пустынно и тихо, в этой части района нет никаких заведений, работающих в столь поздний час. Редкие фонари потрескивают, нервно мигают умирающими лампами. Возле них кружатся серые ночные мотыльки. Утром их тела будут лежать на асфальте нерастаявшими снежинками. Ветер тихо перешёптывается с деревьями. Всё как обычно. Только у его подъезда стоит вычурный автомобиль, не один из тех модных, глянцево-свежих красавчиков, а старая классика, благородная и представительная, особенно в таком прекрасном чёрном лаковом цвете. Отец любил подобные машины, в их подземной парковке при желании можно было устроить музей. Отец… В горле вздрагивает горький ком. Его могила тоже в Марселе, но при желании она могла бы находиться где угодно, всё равно ничего не удалось найти в развалах дома на Елисейских полях. Погибли золотые сады и роскошные комнаты подземного дворца, погибло даже искусственное море с античными статуями. Не осталось ничего кроме памяти выживших.             Что-то его сегодня часто одолевают старые мысли. Это не к добру, как бы они не воплотились ночным кошмаром или чем похуже. В его полупустом холодильнике на всякий случай припасена бутылка вина, но это не спасение, это губительная отсрочка. Возвращаться в психотерапию не хотелось. Уже больше года он не видел его среди безликих прохожих, в мимолётном отражении сияющих витрин, в тенях Булонского леса, не слышал его голоса в гомоне толпы и завываниях зимнего ветра, не позволял себе обмануться опасным мороком. Его больше нет. Всё остальное проделки разрушенного разума.             Но эта неуместно дорогая машина среди ветхих домов… Неважно, кому-то просто повезло обзавестись богатым любовником, только и всего. Бывают же и в их циничный век сказки со счастливым концом, а не только безумные трагедии? Альбер достаёт сигарету и закуривает. В квартире, увы, курить нельзя, вентиляция ни к чёрту, и соседи могут пожаловаться арендодателю на дым. Проблемы ему не нужны, за такие деньги найти жильё в Париже невозможно. Дома он получает свою дозу никотина от электронных сигарет со сладким привкусом и ненавязчивым запахом синтетических фруктов, но ничто не заменит старый добрый табак. Добрый, конечно, слишком лестный комплимент для этих ядовитых чудовищ, которыми он травится, но времена душистых сигар и длинных мундштуков остались позади.             Видел бы его сейчас Франц. «Ты уже не Альбер де Морсер, а какой-то Гаврош-переросток», — сказал бы он с укоризной. Или просто выбил бы сигарету из его рук и отчитал до красных ушей. Он умел. Ему навечно семнадцать, а он всё ещё старше и мудрее него.             Нет, нельзя вспоминать Франца сейчас. Как по цепочке падающих домино он непременно вернётся к нему, и это станет началом конца. Вдох. Горечь на корне язык. Скрежет в горле. Огонь в лёгких. Выдох. Избавление. Глаза закрыты. Кури. Дыши. Сосредоточься на этих простых ощущениях и не думай ни о чём. Сейчас кончится сигарета, ты зайдёшь в свою квартиру на чердаке, где когда-то давно жила чья-то прислуга. Снимешь одежду. Смоешь этот день, как тысячу дней прежде. Заснёшь, а утром будет проще. Утром не думаешь о любимых покойниках, для этого есть подобные одинокие ночи. На выходных всегда хватает дел по хозяйству, а с понедельника на работу и будничная круговерть захватит тебя с головой. Ты забудешься. Ты снова сможешь жить в дне настоящем. Только не падай в прошлое сейчас.             Или оно снова возьмёт над тобой власть.             — Альбер?             Выстрел в висок прозвучал бы тише этого тихого голоса. Его голоса. Окурок жалит стиснутый кулак, догорающий табак прожигает кожу. Это больно. Это, чёрт подери, очень больно. Но эта боль реальна, а голос — нет. И всё же Альбер оборачивается. Даже пять лет спустя этот соблазн сильнее его рассудка. Сильнее воли. Сильнее всего, что есть в его существе.             От странной машины отходит человек. Высокий, статный, одетый во всё чёрное. Лица не разобрать, они далеко от фонарей. Альберу достаточно силуэта, достаточно тени, чтобы сердце перестало биться, а тело охватил мёртвый озноб. Он узнаёт его по походке, медленной, властной, как у насытившейся пантеры. По той невыразимой ауре, окутывающей его словно тяжёлый изысканный парфюм с нотами ладана, сандала и кожи. Ночью все кошки серы. Ночью все призраки кажутся живыми.             Альбер врывается в подъезд так стремительно, что невольно бьёт дверью. Он не бежит, ноги едва слушаются его, как и руки, по-прежнему сжимающие остывший окурок (пришлось бросить его на пол). Внутри дома темно, душно, невыносимо узко. Старый лифт с лязгом, мучительно медленно спускается вниз. Он не добежит до своего этажа, это чертовски много ступеней даже для здорового человека. Стрелка считает в обратном порядке. Четыре, три, два… Шаги за спиной. Колючие мурашки бегут по позвоночнику. Лёгкое дуновение чужого дыхания. Волосы на затылке встают дыбом, как у загнанного в угол зверя. Один.             Ржавая решётка нехотя отворяется. Тесная кабина лифта с грязно-жёлтым освещением. Альбер протискивается внутрь и жмёт на кнопку со стёршимся номером. Он заходит за ним следом. Да все дьяволы ада успели бы настигнуть его, пока решётка вновь захлопнулась, оставляя его в чудовищной ловушке собственного сознания. Он такой, каким он видел его в последний раз. Не бледное создание с глазами разного цвета, а смуглый синеглазый человек с лихорадочным блеском и тёмно-каштановыми волосами. Только сейчас он в чёрном, иначе было бы видно кровь, море крови, хлынувшее из его разорванного сердца. Альбер судорожно зажимает рот. Его тошнит, но желудок пуст, в горло попадает только желчь, и он заходится сухим кашлем. По лицу течёт пот, крупный как капли ветхозаветного ливня. Он чувствует тепло чужого тела так близко от своего, что это не может быть порождение его больного ума. Что тогда? Образ наложился на другого человека, чем-то смутно похожего, но всё же другого, чужого, живого? Гудение лифта. Гудение крови в висках. Молчание, от которого хочется заорать. На него смотрят с болью и сочувствием. Верно он выглядит так жалко, что даже незнакомца тронуло. Или это он хочет, чтобы это был именно такой взгляд? Тот взгляд, за который он простил все прегрешения и простил бы ещё столько же.             И сейчас, видя его в столь плачевном состоянии, он должен сказать…             — Мой бедный Альбер. Что с тобой случилось?             Слёзы брызжут из глаз так быстро, что он не успевает их утереть. Одинокий звон. Скрежет ржавого механизма. Его этаж. Он дома. Осталось пересечь порог и кошмар останется позади. В этой квартире никогда не было его, и ничто не напоминает о нём даже в случайных мелочах. Здесь живёт Альбер Эррера, младший помощник дипломата, выходец из Марселя.             Альбера де Морсера нет. Он тоже остался в том доме на Елисейских полях рядом с человеком, которого любил до потери рассудка. Жаль, что все его травмы по наследству достались его несчастливому двойнику.             Дверь открывается, хотя он не помнит, как открыл её. Не помнит и то, закрыл он её потом или нет. Это неважно. Воровать у него нечего. Ключи на полку. По темноте на кухню. Если это можно назвать кухней, вся его квартирка это одна небольшая комната плюс крошечная ванная и уборная. Глоток воды из-под крана. Терпкий привкус фтора и другой дряни. Старые половицы скрипят, хотя он стоит неподвижно. Он чувствует на себе взгляд и боится пошевелиться. Не поворачиваться. Господи, надо было включить свет, теперь тьма окончательно сведёт его с ума. Щелчок. Загорается единственная бледная лампочка на низком потолке. Нет, всё-таки он додумался включить свет, только не заметил этого, а это была просто задержка. Проводка старая, сбои обычное дело. Всё в порядке. Всё должно быть в порядке.              Рука тянется к электронной сигарете как у астматика к ингалятору. Вдох-выдох. Сосредоточься на дыхании. Скоро взойдёт солнце. Тени уйдут в своё царство мёртвых, а ты первым делом позвонишь доктору.             Рецидив. Спустя год с небольшим. Такое бывает. Он всегда говорил, что подобная травма не может быть полностью излечена, с ней придётся научиться жить, и порой будет тяжело. Очень тяжело.             Но никто не говорил, что будет тяжело как в первый день, когда он полностью осознал своё горе. Когда он рыдал до потери сознания, когда пришлось глотать успокоительное каждые пару часов, чтобы просто оставаться хоть в каком-то состоянии. Когда он стоял в абсолютном мраке среди обломков разрушенного мира и даже не пытался ухватиться за какую-нибудь спасительную соломинку. Он был физически жив и этого достаточно.             Только не теперь. Сейчас само бытие являлось проклятием. Невыносимой адской мукой с едва ощутимым сладким привкусом искусственного дыма.             — Альбер, пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.             Говорить нельзя, ни в коем случае. Это ещё один фатальный шаг в пропасть. Одно дело видеть мёртвых, но разговаривать с ними… После такого ему придётся лечь в лечебницу и надолго, и тем самым поставить крест на своей карьере дипломата и любой другой сколько-нибудь уважаемой. Мама узнает. Мама узнает, что все пять лет он врал ей о своей безоблачной новой жизни. Это убьёт её. Нет, так нельзя, ни за что, ему нужна эта работа и деньги, которые она даёт. Нужно подобие нормального существование.             Ему не нужны беседы с покойником. Даже самым любимым.             — Хорошо, ты волен молчать сколько посчитаешь нужным. Только посмотри на меня.             В подставке возле раковины торчит кухонный нож. Заточенная сталь холодная и острая. Руки резать не стоит, даже если всегда ходишь в рубашке с длинным рукавом. Но ведь он же мог просто порезаться, пока готовил? Главное, чтобы выглядело правдоподобно. Или лучше ошпарить себя кипятком? Ужасно, это всё ужасно, и доктор обязательно поймёт, что он сделал это нарочно. Но какой у него выбор? Он видит его боковым зрением, совсем рядом с собой. Он приближается. Пол скрипит под его шагами. Это никогда не кончится, если он не…             Альбер хватает нож крепко за рукоять. Упирается свободной ладонью о стол. Под кожей выступают сухожилия и вены. Решайся ты, трус! Жалкий, слабохарактерный трус!             Лезвие быстро бликует на свету. В последний миг Альбер зажмуривается. Он готов к боли. Он жаждет её как избавления. Но сильная хватка стискивает его запястье, и ему действительно больно. Но не так, как он того ожидал.             И он оборачивается. И он смотрит. И видит полное ужаса, побледневшее лицо человека, которого знал как графа Монте-Кристо.             Нож с глухим стуком падает на пол. Хватка на его запястье не ослабевает, и он не хочет, чтобы она стала слабее. Его стиснутые кости реальны. Как и зарождающиеся синяки от чужих пальцев. Как судорожное дыхание из распахнутых губ.             — Ты в праве убить меня, но только не так. Даже я не достоин такой смерти.             — Я бы никогда… вас… — забывшись, шепчет Альбер. Ноги больше не держат его, он медленно сползает вниз. Тяжесть и тьма в нём, в его голове, в его груди, в его жилах, в каждой мышце его тела, в его суматошном разрывающемся сердце. Он не может дышать, будто его схватили не за руку, а за горло. И даже если бы так, это же он, он, он…             — Альбер! Бог мой, Альбер!             Собственное имя едва пробивается сквозь гром крови в его висках. Всё плывет в мутном мареве, пот или слёзы застилают глаза слепой пеленой.             Господи, Господи, Господи…             Его держат. Или это он держится? Кто-то касается его лица, гладит по волосам, как маленького истеричного ребёнка, шепчет что-то, не разобрать ни слова. Его пальцы сжимают рукав рубахи. Шёлк. Ни с чем не спутать эту позабытую тонкую текучесть. Все его рубашки из дешёвого застиранного хлопка.             Нос заложило, приходится дышать ртом. Резко и судорожно. Лёгкие забыли, как делать свою единственную работу. Он умрёт, он сейчас умрёт, это невозможно вынести, это не реально. Он весь комок воспалённых нервов и гремящей крови. Его разрывает на части. В нём не осталось ничего, за что можно было бы уцепиться.             Он окончательно и невозвратимо разрушен.             Ветер пробирается из окна, как вор, и украдкой холодит горячую, полную ада голову. Тяжёлое сердце медленно утихает. На смену грому приходит полуночная тишина. К глазам возвращается способность видеть.             Альбер сидит на полу своей ничтожной квартирки в объятиях графа Монте-Кристо, живого и чертовски прекрасного, как и всегда.             — Как же вы… Я видел вас тогда, я держал вашу руку, в ней не было пульса… Я бы никогда не оставил вас там, если бы вы были живы… Я бы никогда…             — Прости, у меня нет ран, в которые ты бы мог вложить свои пальцы, поэтому просто поверь — это я, Альбер. Я жив. У демонов всё-таки есть какое-то понятие чести, а моего ты поразил до глубины души. Тшшшш, плачь, плачь, сколько есть слёз, пусть я их не стою. Мой бедный мальчик.             Говорит, а сам утирает его слёзы, пока не понимает, что это бесполезно, и тогда терпеливо подставляет плечо. Альбер хочет вцепиться в него, но шёлк его рубашки до того нежный, что страшно прикоснуться. Ему достаточно тепла его тела. Его рук. Его сердцебиения.             Вино всё-таки приходится достать, как и пару единственных приличных бокалов, оставшихся от прежних жильцов. Альбер курит сигарету, заботливо поданную графом. Плевать, что скажут соседи, они наверняка видят уже десятый сон, когда он наконец-то очнулся от кошмара. Вкус хорошего табака дурманит душу приятным, позабытым ощущением дома. Да и вино не столь паршивое, всё-таки он привёз его с Янины. Сквозь маленькое окно открывается вид на соседний дом и небо с фальшивыми звёздами. А ещё на луну, похожую на выбеленный светящийся череп.             Как он раньше этого не заметил? Сегодня же полнолуние, когда возможно всё. Даже возвращение из мёртвых.             За первой сигаретой сразу следует вторая.             — Ты теперь много куришь. Я осмелюсь сказать, даже слишком много.             Назидательный тон и улыбка. Заострённых клыков больше нет, в губах кровь, а не мертвенная синева, но улыбка всё та же. Морщинки под глазами новые, ласковые, но в их тенях кроется застарелая печаль. Он изменился, и это величайшее доказательство прожитых лет. Альбер не хочет думать, как он сам выглядит с иной стороны. Солнечный мальчик стал серым взрослым. История старая как мир.             — За сигаретой обсуждаются вещи куда более важные, чем за столом переговоров, — просто говорит он, наклоняясь к огню в чужой руке. На мгновение ему хочется поцеловать её. Обнажённая смуглая кожа с тёмными татуировками, идущими от каждого пальца в сплетение на тыльной стороне ладони. Снова ощутить её тепло, её реальность.             Рецидив старых страстей. Сладкий и невозможный.             — С Гайде ты тоже договорился за сигаретой?             — Это был кальян. Она поставила условием договора встречу со мной. Много чести для младшего помощника дипломата, но слово королевы — закон.             — Некрасиво с твоей стороны было избегать её и не отвечать на письма. Она ведь тоже чувствовала себя виноватой в твоей истории.             — Так вы поэтому здесь? Из-за чувства вины? Не стоит, меня устраивает моя нынешняя жизнь, как бы она ни выглядела в ваших глазах. Я слишком долго жил за счёт других, пора бы начать жить по своим силам.             Он не врёт по сути, но всё равно врёт, и это видно. Да, он мог использовать свою связь с Гайде и сейчас служить главным дипломатом на Янине, мог принять помощь от друзей, мог в конце концов посудиться и выбить больше от состояния отца. Он выбрал такую жизнь в противовес всей прежней. И какой бы паршивой она ни была в мелочах, он создал её своими руками. Прошлое не оставило ему ничего кроме опыта и дорогостоящих травм.             — Мне нравится твоя гордость, — граф ласков и задумчив, он любуется им и даже не скрывает этого. Но что-то тяготит его, он сидит не с гордо выпрямленной спиной, а чуть ссутулив плечи, будто на них давит незримый атлантовый груз.             — Отвечая на твой вопрос, нет, я здесь не из чувства вины, хотя не стану утверждать, что полностью лишён его. Я здесь, потому что пять лет странствий и размышлений привели меня к одному простому заключению. Я больше не тот человек, который покинул замок Иф, как и не тот, кто попал в него тридцать лет назад. Но я все эти люди, перерождённые в нового. Я не бегу от прошлого и не борюсь с ним, я не ищу себе нового имени, третьего по счету, если не учитывать все те, которыми я пользовался помимо графа Монте-Кристо. Я это я, и я больше не могу быть один. Мне нужен спутник.             Он отводит взгляд и смотри на луну, будто дожидаясь ответа от неё.             — Думаю, Бертуччо не откажет вам, если вы снова позовёте его. Батистен навряд ли, он слишком привязан к Гайде. Сама Гайде… Не знаю, она так любит вас, но ей очень дорога Янина, да и вы сами, наверное, знаете…             — Мне нужен ты.             Тишина замирает тихим стеклянным перезвоном. Альбер хотел услышать эти слова пять лет назад. Хотел услышать их в одном из своих сновидений. Он не знал, хочет ли он слышать их сейчас, когда на нём рубашка, насквозь пропитанная его потом от пережитого ужаса, а пальцы до сих пор слегка подрагивают, будто от холода.             Он молчит слишком долго, и сам это прекрасно знает. Ночь скоро превратится в ранее утро, и будет новый день. Но что-то должно решиться здесь и сейчас, только он не готов к этому. Он расщеплён на прошлое и настоящее. Та цельность, которую наконец смог обрести граф, ему недоступна.             Альбер де Морсер вне себя от радости, Альбер де Морсер готов отправиться со своим обожаемым графом хоть на край Вселенной. Ему неважно всё что было и будет, если они вместе. Его любовь сильнее здравого смысла.             Альбер Эррера вымотан, голоден и полон дыма вперемешку с вином. Он не хочет ничего, кроме как проспать до полудня, наслаждаясь ленивой роскошью выходного дня. У него пустая грудь и разбитый разум. Он так устал, что не может ничего чувствовать.             И он презирает этого Альбера Эрреру, хотя понимает его лучше кого бы то ни было.             — Я ничего от тебя не прошу, у меня нет на это никакого права. И уж тем более я не хочу второй раз рушить твою жизнь из-за своих прихотей. Все эти пять лет я боролся с тем, чтобы снова встретиться с тобой. Иногда мне удавалось это лучше, иногда хуже, пару раз я подходил слишком близко.             — Так мне не мерещилось… — он не может сдержать едкой усмешки.             — Прости, если даже этим я смог навредить тебе. Я оставил тебя в неведении не потому, что хотел избавиться от тебя, но потому, что хотел избавить тебя от себя. И сейчас я сожалею, что оказался слаб и предал свой единственный добрый замысел на твой счёт. Я поступлю так, как угодно тебе. Останусь или исчезну. Отдам всё, что имею, или оставлю всё, как есть. Решать тебе, Альбер.             — Похоже на сделку с дьяволом. Как ни посмотри, победителем мне не выйти.             Вино допито. Альбер убирает бокалы в раковину и оставляет там немытыми. Как же мало в нём веры, что приходится довольствоваться такими жалкими доказательствами. Веки тяжело смыкаются. Эта ночь была дольше всей прошедшей недели. Он сонно трёт глаза, но, когда открывает их, граф всё ещё сидит за его маленьким столом и смотрит на него с такой выстраданной нежностью, какая бывает только у людей, готовых на абсолютное самопожертвование.             — Повторюсь, я не тороплю тебя. Не знаю, сколько лет мне ещё уготовано Богом, но ты всегда волен соединить их со своими, если того пожелаешь. Теперь же я явно злоупотребил твоим гостеприимством.             Граф поднимается, подходит к нему и после долгого сомнения наклоняется и целует его осторожно и целомудренно, будто возвращая долг.             — Спокойной ночи, милый принц.              Но во Вселенной нет ангелов иных, которые могли бы лелеять его сон.             — Останьтесь.             Альберу неважно, что кровать всего одна и не особо широкая. Неважно, насколько убогой предстанет его квартира в обличительном свете дня. Ему нужно проснуться и понять, что это не сон. И если он проснётся один, в этих чужих стенах, в этом сером бытии… Что ж, он продолжит жить. Этому он за пять лет замечательно выучился. Но если он проснётся, и граф будет рядом, и солнце не пройдёт насквозь его тело, как остро заточенный клинок…             Будет утро. Будет новый день. И, возможно, следующий он встретит иначе. А пока ночь полнолуния, когда может случиться абсолютно всё.             Но Альбер счастлив, и в его нынешней жизни это тоже рецидив.