Touch me gently

      Лисий внимательный взгляд. Сильные жилистые руки с тонкими кистями и длинными музыкальными пальцами. Малиновые тонкие губы, всегда приоткрытые, когда задумывался над очередным битом или внимательно слушал на репетициях.       Чимин готов кануть в Лету, отдать себя на терзание демонам. Потому что демоны похоти той самой преисподней стояли за его спиной, посылая обрывки фантазий, где он смотрел в эти самые глаза, чувствовал сильные руки на талии и касался сладких губ. То, что губы Юнги были сладкими на вкус, Чимин не сомневался. Всякий раз, когда бантан отрабатывали движения для концертных номеров в танцевальном зале, Пак следил за своим хёном. Он чувствовал себя настоящим извращенцем после репетиций, когда спускал в душе с его именем на губах, лишь от одних воспоминаний о том, как Юнги старался выполнить очередной плохо поддающийся элемент в танце.       Влечение. Сексуальное перенапряжение ударяло в голову каждый раз, когда Юнги заговаривал с ним на кухне во время утренних приёмов пищи или подбадривал перед выходом на сцену. Словно наваждение, проклятый не пойми за что небесами, Чимин медленно сгорал в своей страсти к ворчливому, порой грубому хёну, который, казалось, и не замечал его огня, готового сжечь дотла его тело и душу, прахом к ногам старшего осесть.       И вот новый танец, поставленный лучшими хореографами, доработанный общими усилиями, где в один момент, они оказывались очень близко друг к другу. По сценарию смотрели друг другу в глаза, пока Юнги исполнял свою партию. Взгляда не отводили, когда Чимин следом начинал свою. Со временем движения Паку начали казаться интимнее, расстояние между ними сокращалось до минимума, что вот он, его хён, руку даже протягивать не надо.       Воспалённый неудовлетворённый мозг бил тревогу, а Чимин не мог остановиться. Эта игра во время исполнения затягивала всё сильнее, позволяя полёту фантазии двигаться дальше, за пределы танцевального зала. Пока однажды, на репетиции, когда Чимин рискнул приблизиться ещё ближе, Юнги резко замер, сбивая весь темп, и, пока звучала музыка, хмыкнув, прошептал:       — Если ты собираешься меня поцеловать, то сделай это уже быстрее…       И что сделал Чимин в этот момент?       Что он сделал, когда его слуха коснулись эти слова, которые он хотел услышать? Хотел верить, что его чувства взаимны и будут точно приняты?       Нет. Ничего.       Ведь сама интонация и взгляд, в котором явно плескалось плохо скрываемое веселье, отпугнули. Он сделал шаг назад. Развернулся. И на негнущихся ногах, бросив через плечо «прости», покинул репетиционную, своим поступком вызвав недоумение у остальных участников группы.       На сегодня для Чимина отработка танца была завершена. Он сам так решил, потому что, если даже и хотел продолжить, не смог найти в себе сил, отдышавшись, вернуться обратно.       По дороге домой всё время проматывал случившееся в голове. Сам себя не понимал. Ведь отреагировал неправильно, слишком остро, сразу же оголяя все свои чувства перед тем, кого так сильно желал. Кто по ночам снился, тенью везде мерещится. Чей голос запускал табун мурашек по всему телу. Необъятным стыдом теперь обливался. Потому что Юнги просто пошутил, а Чимин, ничего не объяснив, просто ушёл и не вернулся.       Как объясняться теперь?       Как доказать, что шутка Юнги не попадала прямо в самую суть? Не пробивала его сердце чередой металлических пуль, с каждой произнесённой буквой по выстрелу?       Почему сейчас хотелось просто провалиться сквозь землю и кричать, чтобы никто не услышал?       Так и не включая света в квартире, Чимин силой приволок себя в ванную, включая воду. Мысль о том, что лучше утопиться, чем завтра возвращаться в здание компании, казалась очень даже правильной. Пока не лёг в горячую воду, пока не погрузился под неё с головой и не осознал, что творит. Вынырнул из-под толщи воды. Жадно, хрипя глотая воздух, Чимин впервые за всё время осознал, что по-настоящему влип. Ведь что происходило с ним, нельзя было назвать любовью. Его обуяла настоящая одержимость. Он был неизлечимо болен этим человеком. Не мог реагировать адекватно на его взгляды и слова, направленные не в его сторону. Ревновал всё время, даже к учтивому и вежливому стаффу. Даже к сотрудникам отелей, менеджеру, режиссёру, команде студии звукозаписи. Ревновал Чимин ко всем людям на Земле, кого только касался взгляд Юнги. Горечь от подобного понимания с новой силой ударила по голове, вызывая лишь тошноту.       Потому что не знал, как с этим справиться.       Что предпринять, чтобы вырвать эту боль, прогнать страхи, унять эгоистичное желание быть рядом.       Как объяснить глупому органу, что сейчас отбивает чечётку в груди, что это всё неправильно? Что Юнги хён, брат, друг, коллега? В него нельзя было так болезненно влюбляться. Нельзя было хотеть его. Ведь то, что чувствовал сейчас Чимин, не любовь. Это чистая зависимость, а Юнги личный наркотик, который хотелось пускать по вене вечность, двадцать четыре на семь и никогда не отпускать.       Мысли сводили с ума. И когда они появились, даже вспоминать не хотелось. Ведь Чимин не гей, никогда им не был. Всегда смотрел на красивых, хрупких, милых девушек. Над ним даже подшучивали, когда он, чуть ли не свернув шею, заглядывался на мимо проходящую красотку с длинными худыми ногами в короткой юбке. А Юнги ведь далеко не похож на хрупкую девушку. Ни разу не такой милый, хихикающий над глупыми шутками и строящий глазки. Нет. Хён чаще всего хмурый, не лезущий за словом в карман, часто бранящийся на всё и на всех. Он любил уединение и редко вступал в полемику, может, только во время работы с битами или очередным хитом.       Разными они были всегда. Чимин любил милые вещи, полностью посвящал себя танцу. Исполнял чувственно, с надрывом. Пытался в искусстве полностью раствориться. Отдаться ему без остатка. Юнги же читал свой рэп: дерзко, порой грубо выплёвывал правдивые тексты на окружающих, не старался никому угодить, был независимым настолько, насколько позволял контракт. Они совсем разные, такими были и оставались по сей день. Но, несмотря на это, Чимин готов был положить себя на алтарь к вечно босым ногам этого невозможного мужчины и отдаться полностью, согревая холодные пальцы музыканта.       Как чёрное и белое.       Как вода и пламя.       Как рай и ад.       Их объединяла слепая тяга к искусству. У каждого она была своя, но, вероятно, одинаково безумная, в которой они отдавали себя полностью без остатка. Чимин поздно начал осознавать, что именно это безумие и привлекло его в Юнги. Ведь Мин мог сутками не спать, заливая в себя литры кофе, пытаться довести мелодию до идеала, а потом, спустя пару дней, всё удалить и начать заново, сославшись на то, что всё до этого было дерьмом. Это восхищало в нём. Настоящий гений, пусть и не любимый, не желающий мириться с вредным миром, но это был Юнги. Которого, Чимин вдруг решил, мог бы заполучить для себя. Быть рядом.       Почему только сейчас, сидя в остывающей воде, которая сморщила его кожу на пальцах, Чимин задал себе вопрос: а были вообще шансы?       Почему именно только сейчас дошло, что Юнги вообще ни разу не проявлял к нему интереса? Для Юнги Чимин был, есть и будет коллегой, как остальные бантан. Потому что Юнги никогда не проявлял к нему особого интереса. Порой вёл себя отстранённее, чем с остальными, прекрасно справляясь на сцене, играя в не разлей вода лишь по требованиям съёмочной группы, которые ему нашёптывали в наушник.       До Чимина не сразу дошло, что в дверь зазвонили. Он вздрогнул, из-за чего вода из ванны залила частично пол. Звонили, видимо, долго, и терпение ждущего за дверью закончилось, потому что по ровной поверхности нетерпеливо барабанили кулаком. Испуганным птенчиком Чимин вылез из воды, на ходу натягивая на сырое тело огромный белоснежного цвета халат. Полностью забив на воду, разлитую по всему полу, ступая босыми ногами, он направился к нетерпеливому позднему гостю.       В спешке, даже не подумав о безопасности, начиная злиться на стоящего за дверью, Чимин рывком открыл её. И тут же замер, почувствовав, как солёный ком застрял в глотке, полностью перекрывая кислород. На пороге стоял взъерошенный, не в лучшем расположение духа, судя по складочке между бровей и пристально-сощуренному взгляду, направленного прямо на Чимина, Юнги.       — Пустишь меня или так и будешь стоять, замерев в образе статуи невинной девы Марии? — с вызовом и явным раздражением уточнил Юнги, а Чимин лишь отрицательно головой успел покачать, когда его бесцеремонно отпихнули в сторону и вошли самостоятельно. — Закрой дверь, а то простудишься, — уже мягче, но всё с тем же нескрываемым раздражением. — Чего ты вооб…       — Юнги? — зачем-то спросил Чимин, медленно, будто в типичном слоумо, развернулся к стоящему позади него Мину, вздрагивая от закрывшейся двери, которую выпустил из рук. Боже, храни создателя этого чудо-механизма — доводчика.       — Нет, ты бредишь, на самом деле тут никого нет, — закатил глаза Юнги.       — Точно ты, — неловко улыбнулся Чимин, опуская глаза, пытаясь спрятать их за отросшей чёлкой.       Потому что понимал, что выглядел ужасно, а покрасневшие глаза выдали бы его с потрохами. Потому что он не переставал рыдать с того момента, как переступил порог квартиры, сам в тот момент поражаясь своей выдержке. Потому что дотерпел. Сумел сдержать вырывающуюся ещё в студии истерику.       — Прошу, пройдём в гостиную, — механический голос и напускная вежливость резанули собственный слух, а уж что было вообще с Юнги, сложно даже подумать.       С его-то идеальным слухом и вообще знанием о том, как Чимин себя обычно вёл. Как лучик света, вечно разгоняющий мрак вокруг лишь своей улыбкой. Но не сейчас. Силы закончились и притворяться не хотелось. Он устал, а поэтому даже придумал для себя некую болезнь, о которой сообщит обязательно завтра всем, и сейчас соврёт Юнги, что его забота опоздала, Чимин уже простыл. И пусть его сердце заковано во льдах после произнесённой Юнги фразы, вопроса, предложения, чем бы это ни было, Чимин обязан соврать, чтобы их отношения не стали хуже, чем есть, были и будут.       В полном молчании они прошли в просторную гостиную. Приглушённый свет всё равно казался ярким, потому что утопающая в белых тонах комната не могла выглядеть иначе. Юнги всегда знал, что Чимину нравится этот цвет. Он чаще всего предпочитал белые оттенки в одежде, гаджетах и даже в номерах гостиниц, которые им давали выбрать. Тяга к свету тоже была очевидной. Этот мужчина радовался появлению солнечных лучей даже в самые серые дни. Часто проводил время на улице, когда они снимали эпизоды за городом, и засыпал в глубоком кресле перед панорамными окнами. Так и в квартире Чимина, в уютной гостиной, стояло мягкое на вид глубокое кресло жёлтого цвета возле панорамных окон, которые выходили на улице Сеула. Они находились на двадцать пятом этаже, с него открывался отличный вид, который, как Юнги думал, Пак созерцал в свободное время.       — Почему ты сбежал, Чимин? — задал вопрос Юнги, который, как только закончилась репетиция, не позволяя себе задержаться ни на минуту в студии, спустился вдогонку за Паком, который даже не удосужился принять от него вызов. А Юнги звонил, пока шёл к машине, в дороге, даже когда поднимался в лифте к его квартире.       Желание придушить младшего появилось ещё в зале. Когда ребята начали заваливать его вопросами о том, что случилось, что он сказал Чимину, почему тот ушёл. Юнги и сам не понял. Даже разозлился на подобное поведение со стороны Пака и был готов высказать ему всё, пока дверь ему не открыл парень с красными потухшими от чего-то глазами, со стекающими за шиворот каплями с сырых волос, которые его не волновали в данный момент. Желание придушить рассеялось вмиг, увидев картину бледного, сжимающегося перед ним Чимина, который, видимо, не сразу и понял, кто стоял перед ним, потому что тупой вопрос развеял все сомнения. Пак был не в себе, и Юнги предстояло выяснить, что произошло. Ведь он поменялся сразу же, стоило в шутку произнести одну фразу на репетиции. И это явно из-за неё.       Если бы Чимин только знал, что шутка и шуткой-то не была. Что желание Юнги полностью совпадало со сказанным. Потому что давно любовался им. Глазами-полумесяцами. Широкой улыбкой. Неподдельным заливистым смехом, который отскакивал от стен зала или гримёрной. Для Юнги Чимин казался чем-то недосягаемым. Не такой, как он, сотканный из тёмных нитей, нет. Этот мальчишка был воплощением света. Ангелом, сошедшим с небес и обезумевшим от искусства, которому посвятил всего себя. Грация, лёгкость всегда восхищали Юнги в Чимине, когда тот забывался и отдавал себя полностью музыке, телом, своими изгибами в точности повторяя её звучание.       Для Юнги Чимин являлся, является и будет являться совершенством. Не запачканным, невероятным, талантливым и чертовски соблазнительным парнем, которого всегда хотелось укрыть, спрятать от завистливых взглядов и злых языков. Но Юнги запретил себе даже думать об этом, смотреть дольше положенного в его сторону, задерживать руку на его плече, талии или кистях. Под строжайший запрет попали долгие беседы, потому что нельзя было смотреть на эти сочные манящие губы и не хотеть прикоснуться к ним. Нельзя просто смотреть и не желать обнять, вжать в первую попавшуюся горизонтальную поверхность и, истязая податливый рот, ласкать тело, доставлять удовольствие. Нельзя, потому что Чимин натурал, потому что они участники одной группы, артисты. У них контракты, репутация. Все отношения находились под строжайшим запретом. Тем более с теми, с кем работаешь. Если бы Юнги посягнул на этого ангела, ему бы не простили. В первую очередь Чимин бы сам не простил, не понял.       Так думал Юнги до сегодняшнего дня. Когда не сумел сдержать томящееся желание в себе и замаскировал его в шутке, прошептал чуть ли не в самые губы Пака. А тот просто извинился и ушёл.       — Я почувствовал себя нехорошо, — так же не глядя на собеседника напротив, откровенно плохо врал Чимин, и Юнги это видел. Вероятно, потому что слишком хорошо знал Пака, а может, подсказывало шестое чувство.       — Врёшь и даже краснеешь, — не позволяя лжи взять верх, грубо прервал Юнги трепыхания Чимина. И в который раз отругал себя за это, потому что Пак вздрогнул от резкости голоса Мина.       — Вру, — кивнул Чимин, почему-то сразу сдаваясь. А потому что сил больше не было, но Юнги должен был понять, почувствовать, что ему сейчас нужно было остаться одному. Поэтому Пак молил все святые силы, чтобы Юнги, как обычно делал, пожал бы плечами, похлопав по спине, сказал короткое «не хворай» и вышел из его квартиры. Чтобы Чимин вновь умер. Второй раз за сегодня. Потому что головой казалось, что уход Юнги был бы лучшим решением, правильным. А сердце обливалось кровью и кричало: «не отпускай, мы умрём без него».       — Чимин, посмотри на меня, — как можно мягче попросил Юнги, видя, что Чимин на грани, и вроде бы следовало его оставить одного, уже завтра он пришёл бы в себя и начал всё сначала, но что-то подсказывало не уходить, остаться с ним. Ведь Юнги чувствовал вину перед Чимином, а желание прижать к себе зудом во всех конечностях отдавалось. Глупое сердце подталкивало к необдуманным поступкам и уверяло мозг, что человек напротив нуждался именно в присутствии самого Юнги.       Юнги остался, пусть его и не просили прямо. Он ощущал, как в груди разрастается пустота, больше похожая на зияющую черную дыру. Шутка, которая должна была быть игривой, остроумной, стала грубым вторжением в личное пространство Чимина, нежным осколком, пронзившим хрупкую иллюзию их отношений. Он никогда не был так близок к пропасти, к раскрытию своих чувств, и никогда ещё не чувствовал себя таким униженным.       Его «запреты» были не просто самоограничениями, а глубоким страхом потерять Чимина. Страхом не только профессиональных последствий, но и разрушения тёплой, хрупкой связи, которую они так бережно лелеяли годами. Юнги всегда воспринимал Чимина как совершенство, как что-то священное, что нельзя осквернить своей земной страстью. А теперь он начинал понимать, что эта святость была иллюзией, построенной на его собственных ограничениях. Чимин не был ангелом, кем-то несбыточным. Он был живым человеком, со своими чувствами и желаниями. А Юнги эти границы грубо переступил.       Он сел на диван, руки безвольно опустились между колен. В голове прокручивались кадры прошедшего дня: случайный контакт рук, взгляд, задержавшийся на чуть дольше, чем надо, и, наконец, собственный шёпот, прозвучавший как признание в тайной любви. Брошенная необдуманная фраза звучала как приговор. Приговор для них двоих. Она не содержала гнева, не была обвинением, но в ней прочитывалась резкая граница, которую он преступил.       Теперь Юнги оставалось только ждать. Ждать, пока пройдёт боль, пока опустится пыль после его неудачной атаки. Ждать, пока Чимин снова повернёт к нему лицо, не будет избегать его взгляда. Если это вообще когда-нибудь случится. Он понимал, что доверие не восстанавливается быстро, а порой и вовсе не восстанавливается. Эта ошибка могла стоить ему многого, возможно, даже их дальнейших отношений.       В глазах Юнги застыла печаль. Которую было сложно сдержать, но он старался. Ведь сейчас важнее понять свои ошибки. Понять, что его чувства к Чимину — это не просто тайная жажда недоступного, а что-то более глубокое, более ценное. И, чтобы сохранить эту ценность, ему нужно измениться. Он должен научиться выражать чувства не шёпотом, спрятанным за шутками, а открыто, честно, с уважением к границам Чимина. Только так он имеет шанс на прощение. И только так он сможет наконец понять, действительно ли Чимин для него совершенство, или это была всего лишь его собственная иллюзия, рассыпающаяся на осколки невзаимности. А теперь оставалось только ждать и надеяться на то, что у него будет ещё один шанс.       Шанс Юнги увидел в искренних, красных от пролитых слёз глазах напротив. Впервые Мин заметил в них море неуверенности, растекающееся в тёмных радужках. Расширенные зрачки, как у заядлого наркомана, затапливали карий цвет. Призывно приоткрытые губы, которые обычно гладкие, как шёлк, потрескались. Чимин явно кусал их, возможно, пока плакал в ванне, но почему его так расстроило то, что произошло сегодня?       — Тебя задел я, когда во время репетиции сказал…       — Да, — слишком резко, отчаянно, будто боялся передумать. — Не играй со мной! — так же надрывно, умоляя, при этот обняв себя за плечи, словно в помещении стало холоднее и Чимин не мог согреться.       От такого Чимина, беззащитного, уязвленного, требующего внимания и защиты, у Юнги все оковы рвались, все стоп-краны отключались, сворачивались в мелкое ничто. Потому что следующее, что он сделал, не позволил бы себе никогда, если бы не этот умоляющий взгляд напротив. Одним резким движением подрываясь с дивана, словно боялся не успеть, Юнги оказался вплотную к Чимину, тут же заключая его в объятиях. Ведь играть он и не собирался. Терялся в догадках, почему Пак вообще решил, что с ним играли. Тогда когда Юнги всякий раз сгорал изнутри при одном лишь взгляде, касании.       Сорвавшийся резкий вздох с губ младшего немного напугал, но в противовес прижавшееся тело давало свободу действиям. Не отдавая себе отчёта, не позволяя себе передумать, даже малейше засомневаться, Чимин прижимался к телу напротив. Прикрыв глаза, тонул в тёплых объятиях, в которых стремился оказаться очень давно. Запихивая подальше страх перед неизвестным, Чимин позволил себе обнять в ответ. Маленькими ладошками провести по напряжённой спине, почувствовать, как за рёбрами билось сердце. Для него Юнги бог, демон, каратель, благословение. Для Чимина Юнги стал кислородом за время знакомства. Необходимостью, которая всё ещё казалась ему недосягаемой. И даже Юнги скользнул ладонями вверх по талии, к лопаткам, касаясь открытой кожи на спине, вплетаясь пальцами во всё ещё влажные волосы. Когда второй рукой обхватил пальцами подбородок, приподнимая за него голову, заставляя посмотреть в бездну своих глаз. Когда он надавил на затылок и их лица оказались в непозволительной для коллег, друзей, знакомых близости, Чимин продолжал сомневаться во взаимности. Его губы рефлекторно приоткрылись в моменте. Он хотел спросить у Юнги, правда ли все это. Так ли, что хён сидит напротив и пытается поцеловать? И в одно мгновение, когда желанные и так необходимые губы коснулись его, он всё ещё сомневался.       Потому что кровоточащая плоть, гнилой червячок, который поселился глубоко внутри, сопротивлялся данной реальности, не воспринимал её за действительность. Наоборот, шептал, что это всё иллюзия и Чимин всё ещё лежал под толщей воды в ванне и медленно умирал. Это самое осознание привело к тому, что в следующую минуту, когда почувствовал на своих губах яркий язычок своего хёна, Чимин оттолкнул его. Грубо толкая в грудь. Тут же отползая на другой край дивана. Рвано хватая воздух, прижимая ладони к губам.       В это мгновение у Юнги все страхи выползи наружу. Этого он и боялся. Боялся обмануться, понять Чимина неправильно. Все направленные нежные взгляды, вздрагивания при малейших касаниях, смущение на круглых щеках. Всё это могло придумать воспалённое сознание Юнги. Надкованное желанием быть рядом, обладать, присвоить. И сейчас, сидя в полном молчании, наблюдая за метаниями напротив, он хотел провалиться сквозь пол, отказаться от этого безумия. Потому что только сейчас собственноручно уничтожил все их построенные годами отношения.       — Прости, — после сказанного дрожащим голосом и ощущения дежавю Юнги поднялся на ноги, но не торопился уходить. Оставлять Чимина было нельзя. Он должен был объясниться. Пасть перед ним на колени и просить прощения. Ведь понял неправильно, повёлся на поводу своих желаний.       — За что? — с отчаянным непониманием прозвучал вопрос. Не до конца отошедший от произошедшего Чимин впился в него взглядом, в котором плескалось осознание, тревога, паника и на самой глубине надежда. — Я… — Чимин облизал собственные губы, опустив взгляд для того, чтобы следом вновь его поднять и уже с полным осознанием впериться им в стоящего напротив Юнги. Всё ещё сидя на диване, глядя в родные глаза снизу вверх, Чимин готов был закричать. Потому что поцелуй был настоящим, болезненным, не как он мечтал, но реальным. Юнги пришёл сразу же, как мог. Почти ничего не объяснив, просто ждал, когда Чимин сможет хоть что-то сказать. Обнял, поцеловал, а он повёл себя, как полный идиот. Оттолкнул. Поставил под сомнения правильность всех действия Юнги. — Боже, — сорвавшимся голосом, поднимаясь на диване на колени, Чимин протянул ладони к своему хёну, тут же подхватываемый сильными руками, что помогали подняться. — Там, в зале, это не было шуткой?       — Нет, — на губах напротив появилась болезненная улыбка. Юнги смотрел прямо в глаза, будто пытаясь проникнуть в голову, дотянуться до самых потаенных мыслей. — Я позволил своему желанию выбраться на поверхность.       — Никогда больше не прячь его от меня.       Когда их губы вновь соединились в поцелуе, в нежном, неторопливом, таком, о котором мечтал Чимин, с его губ сорвался стон отчаяния. Отчаяния, которое было надковано желанием. И когда Юнги с лёгкостью поднял его, подхватывая под бёдра, заставляя обнять себя ногами, соединив их в районе талии на спине, Чимин был готов воспламениться, сгорая в огне, словно феникс, чтобы сразу возродиться. Потому что объект его желаний, мокрых снов, тот, кто отнимал все мысли, о ком Чимин мечтал ночами напролёт, сейчас был здесь. В его квартире, уже вжимая его в мягкий матрас своим телом. Юнги терзал губы, не напирая, но не пытаясь скрыть очевидного желания. Изголодавшийся зверь добрался до своей жертвы, которая ей и не являлась вовсе. Лишь притворялась. Потому что как можно было назвать ангелом того, кто пошло стонал, извивался, требовал продолжения, срывая ненужную никому одежду с Юнги? Невозможно называть ангелом человека с всепоглощающим диким желанием, который принимал член Юнги до самого конца, сам насаживался, впивался в тонкую белоснежную кожу, оставлял следы на всем теле. Лишь бы присвоить, показать остальным, что моё. Никому не отдам. Падший, который для остальных надевал яркий нимб, оказался настоящим демоном в постели.       Наутро, когда они лежали полностью обнажёнными в большой кровати, они оба молчали какое-то время. Полностью вымотавшись за ночь, не хотелось поднимать себя с белоснежных простыней и тащить себя в студию, где их ждало много работы.       — Никогда… — Чимин прошептал, нарушая тишину, слова затерялись где-то в глубине его груди, заглушённые бешено колотящимся сердцем. Руки Юнги, сильные и тёплые, обнимали его крепко, но нежно, словно хрупкую вазу, которую боялись разбить. Чимин уткнулся лицом в плечо Юнги, вдыхая знакомый аромат его парфюма — горьковато-сладкий, с едва уловимой ноткой бергамота. Аромат, который всегда успокаивал, но сейчас, напротив, усиливал бушующий внутри ураган эмоций.       Он чувствовал, как Юнги гладит его по спине успокаивающими, плавными движениями. Это помогало немного. Но вопросы всё ещё висели в воздухе тяжёлыми, невыносимыми камнями.       Он всё ещё не мог поверить в своё везение и удачу.       За что?       За что их первый поцелуй, внезапный, страстный, настолько реальный, что Чимин до сих пор не мог поверить, что это не сон? За что эта внезапная близость, эта нежность, с которой Юнги к нему прикасается?       — Я… я думал, ты… — Чимин запнулся, слова путались, слипались в невнятный комок в горле. Он боялся сказать неправильное слово, боялся разрушить хрупкое равновесие, которое вдруг установилось между ними. Боялся, что всё это снова исчезнет, как мираж, оставив после себя лишь горькое разочарование и пустоту.       — Думал, я не отвечу на твои чувства? — голос Юнги был тихим, почти шёпотом. Он прижал Чимина ещё ближе, зарываясь лицом в его волосы. — Прости, Чимин. Я долго боялся. Боялся разрушить то, что у нас есть. Боялся, что мои чувства… что всё это окажется ошибкой.       Чимин поднял голову, глядя в глаза Юнги. В них он увидел не только желание, которое так пугало его, когда они оказались в постели, но и нежность, и заботу, и… любовь? Неужели? Все эти годы, все эти скрытые взгляды, застенчивые улыбки, неловкие прикосновения — это не было обманом?       — Я… я тоже боялся, — признался Чимин, голос его дрогнул. — Боялся, что ты… что ты меня отвергнешь. Что всё это… что это только моя фантазия.       Юнги улыбнулся, нежная, тёплая улыбка, которая растопила лёд в сердце Чимина. Он поднял руку, проведя большим пальцем по щеке Чимина, вытирая слёзы, которые он даже не заметил.       — Никогда, — прошептал Юнги, его глаза сияли. — Никогда не думал об этом. Я просто не умею выражать свои чувства. И, возможно, я был глупцом, пряча их так долго.       Он снова поцеловал Чимина нежным, бережным поцелуем, полным любви и обещаний. На этот раз Чимин ответил немедленно, обнимая Юнги крепко-крепко, как будто боясь, что тот снова исчезнет. В этот момент все сомнения, вся тревога, вся паника растворились, оставив после себя только безграничное счастье и нежность. Счастье от того, что он наконец-то смог открыть своё сердце, и счастье от того, что его чувства были взаимны. Наконец-то. Всё встало на свои места, и Чимин понял, что всё это время он находился не в сказке, а в настоящем, прекрасном мире, где есть место для любви и счастья. И этот мир был с ним, рядом с Юнги, в его сильных руках, в его тёплых объятиях. И ничего больше не имело значения.