Сердце дикаря

      Он один.       Так давно один, что уже и не вспомнить — сколько?       После Ночи Большого Огня он был слишком напуган, ранен, истощён, чтобы думать о времени. Остался жив под едко тлеющими завалами — уже чудо. А наблюдать за то худеющей до очертаний банана, то раздувающейся до белёсого ядра кокоса луной в небе, считать и отмечать царапинами в руинах лаборатории её перерождения стал куда позже. Когда отоспался, кое-как залечился, нашёл еды и воды, а после и убедился, что на Острове больше не осталось никого.       На целом Острове. Ни-ко-го.       А было ведь много, целых четверо, он не единственный такой. Точнее, «не такой» — не такой как люди. Людей было ещё больше, в несколько раз. И с тех смутных моментов, с которых начал себя осознавать, становилось всё очевиднее: люди нормальны, люди всегда правы, люди умны и сильны. А он и ещё трое… — друзей, братьев? — с ними что-то не так. Родились больными, уродливыми, неправильными. Их приходилось лечить. Вот люди и лечили — целыми днями, иногда и ночами. Это было больно, невыносимо больно! Но надо. Он ведь всё понимал.       Он понимал их речь, различал внешность, считывал эмоции. Украдкой смотрел вместе со сторожем телевизор из клетки, куда их запирали, а позже позволили книги листать. Нет, значки в них ни о чём не говорили, но хватало и картинок. Он понял, что Мир — это не только Остров. Что Остров в Мире крошечный, словно ракушка, забытая прибоем на песке. Что где-то там совсем другая жизнь, и люди, люди, люди!.. Но к ним, туда не хотелось. Хватило и того, что они натворили здесь.       Не поделив между собою что-то важное, затеяли однажды настоящую войну. Он и ещё трое уродцев были слишком маленькими, чтобы судить о причинах, разобрать сложные слова. Не удалось даже запомнить всё случившееся в ту страшную ночь. Что врезалось в память — так это взрыв. Он грохнул совсем рядом, но почему-то не убил, лишь отнял на время слух, вышвырнул прямо сквозь стену, завалил обломками. Ну и принёс огонь, который дожирал то, что не разрушилось. Куда все делись — взлетели на воздух, сгорели или уплыли? Очнувшись спустя непонятно сколько, не нашёл никого и ничего.       А что, так даже лучше.       Никаких больше болючих уколов, саднящих разрезов, утомительных заданий и упражнений. Можно сказать, после Ночи Большого Огня только и началась настоящая жизнь. Жаль только, что без тех троих, которых почему-то считал братьями. Они все были классными, он к ним привык. Но то ли был на момент катастрофы совсем мал, то ли разум от пережитого стресса стёр почти всё из прошлого, однако забыл даже их имена. Да что там, и своё забыл.       — М, м, м, до. М, м, м, до, — повторял он одинокими вечерами, провожая закаты один красивее другого.       Помнил, что собственное имя состояло из четырёх слогов, а последним был «до». Но это и всё. Впрочем, зачем оно нужно, если некому окликнуть, позвать? За столько лун, что из них можно было бы сплести длинные бусы, на Остров так никто и не вернулся. Похоже, тот располагался совсем уж вдалеке от Мира, и новых людей сюда также не пожаловало. Хотя периодически высоко в небе пролетали железные птицы, внутри которых люди катались, а ещё иногда на горизонте виднелись корабли. Можно было бы привлечь внимание, умел же как минимум разводить пламя, но не хотелось выходить на контакт. Лучше уж так, навечно одному. Потому что… ох, сложно объяснить… вот есть те самые люди и есть животные — разные, целая куча. А он с пропавшими друзьями-братьями и ни туда, и ни сюда. Точно знал, что не зверь, но и человеком себя не считал. Какая-то странная ошибка, которой здесь самое место — в забытой всеми глуши.       И место было прекрасно. Разнообразие съедобных фруктов и трав, воды кишели непуганой рыбой и прочими морскими тварями, которых хоть руками лови. Некоторые растения оказались целебными, а из живности на Острове нашлось несколько хищников, которых сперва старательно избегал, но однажды осознал: бесконечно прятаться и убегать невозможно, пришлось сделать нелёгкий выбор. К счастью, из схваток вышел победителем, и теперь с гордостью знал: отныне здесь некого бояться. Починил, как смог, то, что осталось от лаборатории, научился пользоваться брошенными вещами, наладил какой-никакой быт. Жаль только телевизор больше не работал.       А однажды случился шторм.       Нет, ну конечно не однажды — океан штормило с некоторым постоянством, однако тот раз стал особенным. Тот раз перевернул всю с таким трудом устроенную на руинах жизнь. Потому что на белопесчаный берег выкинуло человека. И не просто человека, а девушку — таких полагается кормить, задаривать цветами и всячески любить. Ну, если верить навек погасшему телевизору и чуть полинялым картинкам. И если верить сердцу, которое затрепыхалось в груди так, что никакие бы травы не помогли.       Будь Остров хоть немного побольше, пожалуй, лучше бы с ней не пересекаться. Как-то странно она на него влияла, ещё даже не придя в себя. Но деваться тут было толком некуда, рано или поздно гостья на него наткнётся, так что, побродив вокруг да около целых три дня, он таки решил показаться. Первая реакция обидела, чего уж там — девушка так верещала и, смешно спотыкаясь, спешила удрать, что как никогда почувствовал себя уродом. Но успокоившись и оценив, что ей никто не угрожает, пришла сама. Сердце прямо выскакивало из груди ей навстречу — хуже, чем от той зелёной жидкости, что когда-то кололи. Держался по возможности спокойно и это дало плоды: девушка вскоре совсем перестала бояться и вела себя так, будто знакомы давно. Даже имя ему дала — Чудо. Ну надо же, Чудо! Да, он знал это слово, примерно понимал его смысл. Это так трепетно, так лестно, что с удовольствием согласился так называться.       Девушку, кстати, звали Кэли. Кэ-э-эли — вытягивалось сладко, нараспев. Но только где-нибудь наедине, чтобы она не слышала. Пока. Чудо умел немножко говорить, но казалось, делал это слишком плохо, да и не вспомнил ещё достаточно слов. Зато Кэли щебетала райской птичкой за них двоих, и Чудо понимал если не буквально, то хотя бы интуитивно. Так что решил не признаваться, сперва насобирав тех самых слов, как жемчужинок из выловленных в рифах раковин.       Чудо только теперь понял, как же ему было одиноко.       Как ни хорохорься, торчать на Острове без никого, с кем можно пообщаться — не лучшая идея, когда ты молод, полон сил и… каких-то непонятных чувств. Кэли будила нечто такое, чему и радовался, прямо задыхаясь, и с перепугу скрывал. Дело не только в телевизоре и книжках, обхаживать девушку диктовало нечто поглубже — какой-то инстинкт. Чудо не показывал, как старается ей угодить, но приносил и самые вкусные угощения, и самые ароматные цветы — да он бы из панциря выскочил за очередную улыбку на восхитительном лице. А панцирь, кстати, стал как будто тесноват — особенно в области нижних пластин пластрона, и особенно когда Кэли слишком приближалась, норовила погладить или говорила совсем уж ласково. Но об этом, заливаясь жаром, Чудо отказывался думать. Это неправильно, это… нельзя!       Они явно несовместимы.       Она прекрасна, как светлая полная луна, восходящая над водной гладью, а он страшен, словно старый зелёный риф, покрытый водорослями. Нет, Чудо, конечно, уже принял решение, раз и навсегда взял на себя за Кэли ответственность: обеспечит всем, чем только сможет и столько, насколько его хватит. Но нужно ли это ей? Сердце буквально коченело, как в холодные грозовые ночи, от мысли, что рано или поздно она захочет обратно в Мир. И хоть железные птицы продолжали регулярно реветь в небе, корабли — проплывать вдалеке неспешными чайками, а Кэли не выразила ни малейшего желания их как-то окликнуть, Чудо не тешил себя надеждами. Это ведь не навечно — зачем ей оставаться здесь? Зачем ей он?       Вот почему она так смотрела — пронзительно, будто в самую душу? Почему так до боли нежно прикасалась — будто обжигая своими шелковистыми, как лепестки, пальцами едва не до костей? Как же мучительно было млеть рядом с ней, изнывать всем своим огромным на фоне её хрупкости телом, но не подавать виду. Но сдерживаться из последних сил, чтоб не сорваться и… Как же хотелось делать нечто глупое! Прижать к себе всю, целиком, чтобы чувствовать её упоительное тепло. Уткнуться лицом в манящие волосы, в тонкую шею и почему-то в губы — в губы хотелось невыносимее всего. А временами вообще кошмарное: провести по чуть пушистой, как шкурка бархатно-спелого фрукта, коже языком. Фу, это так жутко по-звериному! Это нельзя совсем.       А раз нельзя — Чудо не позволял себе иллюзий. Он знал, что хоть животные, хоть люди делятся на самок и самцов. Прекрасно видел, что вытворяют на ветвях деревьев обезьяны, желая создать семью. И помнил, что человеческие самки никогда не показывались полностью обнажёнными — не обезьяны же, ну! Поэтому, когда Кэли вдруг вздумала при нём переодеваться, с сожалением всё понял: она не видела в нём самца. А значит, нечего к ней лезть.       Но главное испытание грянуло, когда она заболела. Точнее, так он подумал в первые мгновенья — ещё бы, ведь случайно увидел, как она пыталась спрятать самую настоящую кровь! Но Кэли быстро объяснила, что это нормальный процесс, а Чудо удивился: неужели в этом люди тоже как звери? Но за облегчением от того, что с девушкой всё в порядке, пришла настоящая пытка. Возможно, виноват был запах — нет, не крови, в такие дни она иначе пахла вся. Так соблазнительно, что прям не описать. Так до ужасного волшебно, что лишь бы не сойти с ума. Чудо то и дело тряс головой, а иногда и шлёпал себя украдкой по лбу, по щекам, прогоняя горячечные наваждения: хотелось с ней то, хотелось это. Просто хотелось. Её.       Накинуться, словно на жертву, подмять, в каком-то смысле растерзать. Но не впиться в беззащитное тело зубами, а исступлённо вжаться… ох, стыдно подумать, чем!.. Он убегал — далеко-далеко, на другой конец Острова. Прыгал с дерева на дерево не хуже тех же обезьян, нырял глубоко, задерживая сбитое дыхание, отвлекал взбесившееся тело небывалыми нагрузками, но помогало мало. Сердце внутри будто оторвалось, качалось словно на лиане: туда-сюда. Чудо то злился, позорно придираясь к Кэли за какую-нибудь ерунду, то заглаживал вину несметными подарками, не зная, чего б ещё любимой притащить.       А разве не любимой?       Чудо не был уверен, что в памяти правильно отложилось, как это чувство называется. Но в само́м чувстве не сомневался уже ни на миг. Однако зарёкся, что не признается ей в этом никогда. И никогда не позволит себе ничего низменно-животного.       Но куда ж ты его денешь, если примерно наполовину зверь? В очередной раз, когда Кэли «болела», Чудо таки опустился до постыдного. Забредя совсем уж в непроглядные кусты в чаще Острова и зажав себе ладонью рот, чтобы не вырвался тот то ли рык, то ли стон, что бушевал в груди ураганом, второй ладони он позволил такое баловство, к которому прибегал крайне редко, когда становилось вообще невмоготу. Кто ж виноват, что рядом с Кэли этим «невмоготу» накрывало едва не ежедневно? Он и так очень долго терпел.       Когда наконец схлынули последние спазмы, он виновато посмотрел на яркие бутоны, усыпавшие куст. Они стали свидетелями такого срама, что Чудо ещё долго именно с этого куста для Кэли цветов не нарвёт. Если они вообще не завянут от увиденного в ближайший же день.       Потом был дождь.       Он смыл последний стыд, размыл границу между «можно» и «запрещено», растворил и без того хлипкую стену между сыном Острова и дочерью Мира. Нет, начинался он как обычно — потоками воды сквозь прохудившуюся крышу, на которую пришлось срочно лезть, чтобы хоть как-то починить. Прохладные капли едва не шипели на разгорячённой от внутреннего пожара коже, щекотно струились меж чешуек и потихоньку остужали пыл. Чудо там специально задержался — он много думал, дождь словно прополоскал мозги. В итоге течь была заколочена, а решение принято: больше ни малейших поползновений в сторону Кэли. Лишь опекать и защищать.       Но кто бы Чудо от неё защитил? Едва вернулся в дом — неосмотрительно приблизилась, промакивая снова вспыхнувшее тело полотенцем. Так гладила, впитывая тканью влагу, что разум унесло в губительный дурман — хуже, чем от тех давних уколов, из-за которых тяжело было соображать. До такой степени расслабился, что… замурчал! О, как же редко это с ним случалось! Такой странный рокот из глубин груди. Изливать его судорожными волнами одновременно стыдно и приятно. Но приятно больше — особенно когда девичьи пальцы спускаются всё вниз и вниз…       Чудо очнулся, когда они легли на те самые чувствительные пластины меж бёдер. Зачем, ради солнца, луны и всех звёзд, она туда полезла?! Неужели следила, когда он допустил оплошность в тех ярко цветущих кустах, неужели хочет за это наказать? Но разве наказывают такой томной лаской? Возможно тем, что он от этих движений вот-вот умрёт — сердце кроме шуток готовилось куда-то прыгнуть, как в водопад со скалы. Ощущения срывали крышу — эту уже ничем не заколотишь. Вынуждали взвывать до слёз. Не шли ни в какое сравнение — ни в какое! — когда делал что-то подобное сам. Он мысленно молил её остановиться и не останавливаться никогда. Никогда!       Всё прошло словно в тумане — в радостном мареве, в мучительном огне. Он двигался как в темноте — по наитию и по её милосердным подсказкам, больше всего боясь ошибиться, сотворить что-то непоправимо не так. Ждал и пугался малейших реакций, до смерти опасался сделать ей больно, утратив в страсти над собой контроль. Кэли такая мягкая на ощупь и такая сладкая на вкус. И — звёзды! — до чего же подходящая ему… везде!..       Чувствовал себя абсолютным зверем, но впервые не чувствовал за это вины. Ведь Кэли позволяла, поощряла, таяла под ним, податливо принимая таким, какой есть. Принимая всего. И когда в его диком сердце пылающим бутоном распустился взрыв — сильнее того, что полыхнул в Ночь Большого Огня, — их общие возгласы счастья распугали, наверно, всех птиц, осыпали все лепестки и зародили в океане шторм. Но всё это было уже неважно.       Чудо подобрал идеальный по его мнению момент, чтобы заговорить. И первым делом сказал самое важное — пока, действительно, не помер ненароком от захлестнувших эмоций. Он любит Кэли так же, как она его. Нет, больше, несоизмеримо больше.       И он докажет это всем, чем только сможет!

***

      — Беги и прячься, я их задержу! — крикнул он Кэли, хватая всё, чем можно отбиваться.       — Я без тебя не пойду! — а она жалась к панцирю, тоже отважно что-то схватив.       Счастье не могло длиться вечно.       Спустя ещё горстку переродившихся лун, на Остров таки добрались люди. И Чудо, и Кэли понимали, что ничем хорошим это не кончится, но и сдаваться просто так не собирались. И прежде чем дать отпор незваным гостям, затаились в засаде прибрежных кустов.       В песок с глухим шуршанием уткнулась шлюпка, которую спустили с яхты, вставшей на якорь и слегка белеющей в закатных сумерках. Полузвериное зрение Чуда давало ему фору — рассмотреть спрыгнувшие одна за другой по колено в солёную воду фигуры раньше. И едва рассмотрел, безвольно выронил из пальцев всё, чем собирался на фигуры нападать:       — Кэли, да это же…       Несмотря на то, что говорил он уже довольно сносно, слов сейчас не хватало вообще. Потому что по песку больше уверенно, чем опасливо вышагивали три его почти что копии. Девичий изумлённый вскрик под боком — теперь и Кэли различила характерные силуэты, которые не спутаешь ни с кем другим.       Наплевав на всю неоднозначность, не сговариваясь вышли навстречу.       — Хвала Колумбу, Магеллану и всем путеводным пикселям в моём навигаторе — кажется, парни, мы его нашли, — затараторил самый длинный из получерепах, глядя в какой-то мудрёный бинокль. — Эм-м… вряд ли ты меня сейчас поймёшь и наверняка мало что помнишь, но если что, мы твои братья и не причиним тебе зла, — обратился уже к Чудо, теперь слегка растягивая речь.       — Бро, наконец-то!! — аж подпрыгивал рядом с ним самый мелкий, улыбающийся до ушей. — Мы пришли с миром, йоу!       — Ха, он, по ходу, тут особо не скучал, — заметил жмущуюся за панцирем Кэли самый крупный. — Моё почтение, мэм. Добрый вечер!       — Д-добрый… — она немного заикалась, вся дрожа.       Чудо ласково взял её за руку, улыбаясь братьям в ответ.       — Ты чё, нас вспомнил? — округлил глазищи здоровяк.       — Конечно вспомнил, я вот в нём ни на секундочку не сомневался! — мелкий подбежал раньше всех.       — Ты правда узнаёшь нас, Леонардо? — подоспел и высокий, в очках.       — Я Леонардо!!! — вдруг разнеслось над водной гладью: вот оно, имя, вот оно! И Леонардо-Чудо кинулся их всех троих обнять.       Только теперь на сердце стало полностью легко, светло и хорошо.