Без даты

16 января, 2028 год.  Саша убирал дома, протирая пыль со стеллажа и книг на нем. Лишь бы чем-то себя занять, пока его голову снова не заняли масли.  Его кудряшки, цвета темного шоколада падали на лоб, неприятно прилипая из-за пота. Парень устало трет глаза и отдергивает волосы обратно. Его раздражает всё вокруг: звуки ветра за окном, топанье этажом выше, и даже Бетховен, которого еле-еле выскрипывает радио. Ощущение, что ещё чуть-чуть и техника начнет задыхаться в кашле и вот-вот помрет.  Романов заканчивает своё дело с громким выдохом. Он так устал, чертовски устал, но не имеет никакого права славиться. Ради него. Ноги почувствовали приятное трение, об них начал тереться белый пушистый комочек.  — Я тоже скучаю, милая, — полу шепотом буквально заставляет сказать себя Саша. Романов берет Москву на руки, вяло начиная гладить ее давно грязную и уже не шелковистую шерстку. Он всё корит себя за то, что оставил Неву у Софии, безумно хочется его увидеть.  Пару дней назад звонил Костя, но связь прерывается чуть ли не каждые две секунды. Поговорить толком так и не сумели.  Эгоистично, но Александр ожидает звонок лишь от одного единственного человека сейчас. Он не надеется на долгий диалог, но желает услышать столь родной голос хотя бы минуту. Нет, секунду. Просто услышать.   Погода вновь разбушевалась.  *** 1 августа, 2025 год.  — Саша…Сашенька, — Миша прижимает голову любимого к своей не такой уж и широкой груди. Он чувствует как его рубашка постепенно начинает намокать от чужих слез, — Заря моя Северная, тише-тише. Ну, родной, — блондин отодвигает Романова, и обхватывает его впалое лицо своими большими руками, — ты же меня знаешь, прорвусь. У меня выбор нет.  В комнате впервые за несколько месяцев слышится что-то отдалено похожее на смех.  Где-то вдали за окном снова раздаются крики и выстрелы.  Мужчины вздрагивают.  На Отечество родное  Наглый враг напал, как вор.  Станем дружно всей страною  И дадим врагу отпор. ***  8 февраля, 2028 год.  Отопления нет, последняя лампа, и та сдохла, оставляя хозяина жилья без какого-либо света.   Еда была, и шатен не жалел ее для Москвы. Все-таки Миша кошку свою любил, как дитя собственного. Саша, действительно, перестал верить в Бога. Раньше он верил, но сейчас, с каждым днем, он понимал, что никто на всей планете не верил так, как это делает Московский. Искренне настолько, что ни о чем не просит Всевышнего, ни в чем не виня того. Миша благодарил Господня и верил в него.  Но разве, если там, наверху кто-то есть? Кто-то, способный своими же руками уничтожить то, что с трепетом и любовью создавал. Разве это по-человески? Допускать войны, эпидемии, природные катаклизмы?  Если бы кто-то и был на небесах, кто-то, к кому обращаются «отец», то он бы точно ничего такого не допустил.   Петербург тем временем всё больше пускал суровую зиму на порог, кутаясь в мороз и холод.  Выходить на улицу сложно, Саша чувствует себя дико от того, что вступает на местами красный снег. Раньше бы в этом времени года, Романов нашел бы столько замечательно, но сейчас ни о какой красоте речи не может идти. Где-то за его спиной слышатся уже привычные крики людей, и выстрелы.  *** 22 февраля, 2028 год.  Удивительно, но в те считанные минуты за последние недели, что появилась связь, Саша услышал телефонный звонок. Он с особым энтузиазмом взял трубку.  — Заря моя, здравствуй.  Семь месяцев, шесть дней и десять с лишним часов.  Вот, сколько они не разговаривали.  Если бы у Романова были силы, он бы подпрыгнул, но его хватило лишь на вымученную, но искреннюю улыбку.  — Миша! Солнце моё! — надрывая голос, и нарушая тишину (чем будит в ногах спящую кошку) кричит шатен, надеясь, что Московский его услышит.  Может Бога и нет, но ангел-хранитель у парня точно имеется.  — Саша, ты как? Кушаешь? Не забываешь принять лекарства?    Было слышно, что Миша устал: голос хрипел, а пауза между звуками была несвойственно ему слишком большой.  — Потихоньку, хороший мой, не переживай.  — Слышал, Смоленск сравняли с землей, ушел вслед за югом. Как обстановка в Питере? — Московский откашлялся и чуть тише продолжил: может ты уедешь куда-нибудь? Якутск? Владивосток? Саша давно понял, что, чем быстрее и тише речь Миши, тем больше чувств он в нее вкладывает. Чтобы немного его успокоить, юноша уверяет, что все нормально, не о чем волноваться. Но сам понимал: волноваться о чем есть. Еды не осталось, воды почти тоже   — Ты то сам как, Мишенька? Не ранен? Я очень ск… Связь прерывается.  И лишь надежда греет сердце. Лишь бы все было хорошо.  Хорошо уже не будет никогда.  ***  10 марта, 2028 год.  Миша бежал со всех ног, он спотыкался, падал, вставал и продолжал бежать. Он видел небо, затянутое облаками, черных от дыма и будто грязных от того, что происходит вокруг. Но он видел небо. Все такое же, голубо-белое. Он верил, что ещё не все потеряно. Сам же себе внушил, что не все потеряно. Но откуда тогда исходит этот запах? Откуда черный дым, откуда десятки обугленных тел, навалившихся друг на друга. Глаза слезились и вовсе не от запаха мертвой плоти, а от того, что это чья-то семья. Это чьи-то отцы, сыновья, братья, мужья и супруги. И тут боковое зрение зацепило лицо. И одной секунды хватило, чтобы понять, что это ещё совсем малец. Волосы кудрявые, темные, а на лице спокойная гримаса. Мертвым не о чем волноваться.  И тут Московский подумал о том, как же похож он на Сашу. На его Сашу, на его северную зарю. Что, если бы на месте этого юнца был Саша? Что бы было с Мишей? Мир бы стал для него адом. Нет. Мир всегда был адом. С самого начала.  Вблизи прогремел взрыв, перед глазами темнота, но мужчина боролся, боролся ради безопасности Саши. А для этого и жизни не жалко.  ***  20 апреля, 2028 год.  Когда же это все закончится?  Это единственное, что занимало голову Романова.  Когдакогдакогдакогда…. Когда в живых останется только один человек, тогда люди и перестанут враждовать.  ***  14 июня, 2028 год.  Победа?  День победы. Такой важный, такой счастливый и одновременно горький праздник. Все ждали родных с фронта. А Саша все спрашивал себя: есть ли мне кого ждать? От Миши никаких вестей уже не первый месяц. Стоит ли кормиться лишней надеждой? Что делать?  И всё-таки, какой необыкновенный праздник, этот день победы. Эхо войны буквально повсюду, но слезы наворачиваются от вида счастливых воссоединенных семей, от вкуса хлебных крошек и полного стакана молока.  «Солдаты — это люди, которые смогли что-то поменять в этом мире, каждый без исключения имеет мужество отказаться от всего, что дорого, во имя благой цели, победы. Они те, кто способны отбросить собственную человечность, если иначе врага не сокрушить. Минуту молчания в честь каждого погибшего» звучало абсолютно отовсюду.  Нужно ли молчать Саше?  *** 20 июля, 2028 год.  По сей день всем приходят рассылки, где написаны время и адрес больницы. Чтобы люди могли забрать своих родных, вернувшихся с фронта.  И никто заранее не мог знать, уедет он с любимым человеком, или его трупом.  Поэтому сейчас, Саша, подходя ко входу госпиталя №n, боялся о чем-то мечтать. Как сильно на смерть не дави, за какие замки не сажай, ничего в этом мире не в силах сломить её волю. Он не хотел, чтобы эта сука коснулась Миши, но никто не спрашивает тебя, о чем ты хочешь, когда на кону стоят тысячи жизней.  Отстояв огромную очередь, всё, что смог получить Романов — это вещи? Серьезно, блять?! Нахуя ему эти вещи, когда единственное, что он хочет — это знать. Знать, жив ли Миша!  Час, второй, третий…. Он все сидит на диване, ожидая хоть каких-то вестей. Хоть чего-то.  Рассматривает личные вещи Миши. Хотя рассматривать особо и нечего. Один лишь бумажник.  Резко и быстро открывает его, найдя в специальном прозрачном отсеке фотографию самого себя, а в руках у него Москва.  Слезы неприятно обжигают щеки, вот же предатели.  Заглядывает внутрь. Ничего. А нет. Какой-то листок. Письмо.  «На случай моей смерти.  Дорогой Саша,  я пишу это, чтобы попрощаться…» Имеет ли Романов право читать это? Он же ещё ничего не знает. А может быть знает?  «…Знаю, ты ненавидишь прощаться. Я тоже.  Прости меня за то, что умер. Прости, что бросил, прости, пожалуйста. Даже представить не могу, какого тебе сейчас, но знай: я всегда рядом. Всегда. Ты долго не грусти, через время отпусти эту боль. Улыбайся за нас двоих. И по поводу финансов не переживай, я обо всем позаботился.  И я знаю, что этого письма недостаточно. Знаю, что и меня было недостаточно, ты так мечтал о писательской карьере. Но ты выбрал меня. Спасибо тебе за это. Спасибо за самые лучшие годы моей жизни. Ты — самое яркое и самое лучшее, что случалось со мной. Я ни к кому не испытывал того же за все двадцать  девять тридцать, тридцать один год существования на этом белом свете. Все, что было до тебя - блеклое, пустое, скучное, никакое. Я не хочу сваливать своими словами на тебя чувства вины и ответственности. Просто я знаю, что сейчас то самое время, когда я хочу сказать тебе об этом. Я должен сказать тебе об этом, чтобы успеть. Я знаю, что слишком много прошу: отпустить меня. Но я не готов смотреть на то, как тебе больно, даже с того света.  Ты постоянно говоришь, какой ты некрасивый. Но, если бы ты видел себя моими глазами, то сразу бы понял, какой ты потрясающий. Когда уставший, пьяный, злой, грустный, веселый, радостный, а особенно, когда счастливый.  Ты, действительно, самое лучшее, что я видел. Ты - произведение искусства, с которым не сравнится ни одна другая работа за всю историю человечества.  Мне не хватит всей бумаги во вселенной, чтобы на ней изложить все пункты о том, что я в тебе обожаю.  Я люблю тебя до скончания души. Пожалуйста, чаще улыбайся, заря моя северная.  С любовью,  твой Миша» Саша захлебывался собственными слезами, слюнями, соплями и всем, чем только можно и нельзя. Он очень старался спасти листочки от влаги, но некоторые слова размазались. Слова, написанные таким родным, идеально ровным почерком. Голова Романова распухала, хоть и свободна от мысли, он сжимает рот руками, чтобы не закричать на весь этаж больницы, пытается спрятаться от боли, но не получается, он лишь кротко склоняет голову, опираясь на руки и весь сжимается. Если его сейчас побьют, то он даже не заметит.  Сам он ничего не успел. Не успел и слова сказать его солнцу. Сказать о том, как любит. Не смог сказать на что готов ради его солнца. Да на всё.  Самое лучшее — Мише, самое дорогое — Мише, последние крупицы кислорода, кусочки еды, глоточки воды — Мише. Теплую куртку в сильные морозы — Мише. Всё в мире — Мише.  — Саша?  Романов поднимает красные опухшие веки и видит…Мишу? — Миша? — Миша, Миша.  И в правду Миша. Живой. Живой! На инвалидной коляске, без правой ноги по колено, на левой руке нет двух пальцев, указательного и безымянного, а один глаз прикрыт повязкой из бинтов. Покалеченный, но живой. Живойживойживойживой! Шатен валится на колени перед коляской, аккуратно забирает блондина в объятия, утыкаясь куда-тов живот. Чувствует поцелуй в макушку.  — Больно, Миш?  — Да. Но теперь, когда ты рядом, боль уйдет. Дай немного времени.  — Сколько потребуется, Миш. Я достану для тебя время всей галактики.  В ответ лишь тихий смешок и поцелуй в нос.  — Я люблю тебя, Миша.  — Я тебя тоже люблю, заря моя северная.  — Я знаю.  *** 12 августа, 2029 год.  — Вы хороший человек, мистер Московский, — говорит Саша, икая.  Пьяный.  — Ты же знаешь, как я не люблю разделение людей на хороших и плохих. Тоже самое, что удобные и неудобные люди. Если человек ведет себя хорошо с тобой, то он только для тебя хороший. Ведь, если так подумать…не думаю, что есть кто-то, кто ведет себя хорошо со всеми.  Романов ложиться рядом, укладывая голову на Мишину грудь.  — Именно поэтому ты хороший человек.  ***  И каким бы ужасным не был наш мир, он всё же по своему прекрасный.