Отбирая жизнь

      Как, оказывается, наивно было полагать, что полюбив Смерть, ты сможешь контролировать её.       Она была вездесуща. Повсеместная трагедия, но для Агаты — возрождающая жизнеподатель. Оживляющая скрижаль, святая вода, вечное пристанище, благое долгоденствие — синонимы Видаль, в которую Харкнесс нетленно влюбилась. Вселенная решила превратить их чувства в злую, но любимую шутку, когда ведьма поняла, что для неё Жизнью является Смерть, и Смерть, соответственно, приходится Жизнью. Всё невозможное в их отношениях стало возможным, всё плохое — хорошим, а неправильное — верным.       И им так было правильно.       Как они могли по-другому? Каким словом называли происходящее между ними и называли ли вообще? Кем они являлись и чем являлось это нечто, что перечеркнуто было во всех законах морали и нравственности?       Вначале ведьмы полагали, что это влечение. По ночам оно не давало заснуть, крутилось в мыслях и представлялось в мечтах, всё думалось, думалось, думалось само по себе, а остановить его — невозможно. Одна смотрит на другую украдкой, взглядом заинтересованным, глубоким, будто ниточки в теле пронизывает и сквозь них себе информацию передаёт, а потом копошится в воссозданном образе наедине с собой.       Потом явственно наступило вожделение. Липкое такое, иногда противное, мерзкое, но всё же притягивающее, удушливое во всех смыслах и тяжестью оседавшее где-то внизу живота. Оно растекалось толстым слоем влаги по языку, выливалось наружу, пытливо заставляло руки распускать и трогать везде, хотеть прикоснуться, куснуть незатейливо, но след оставить (поначалу только на теле).       После между ними возникла настороженность, предвещающая, как оказалось, следующий пункт (но о нём позже). Рио наблюдала за Агатой втайне, точно также, как делала это и Харкнесс. И нет, то был не страх: он заставляет бежать от, а женщины с опаской продвигались к, не понимая собственных желаний и эмоций.       И вот оно, чудо или проклятье, снизошедшее на них: осознание сразу крайней степени влюблённости, перетекающей в нездоровую привязанность, в зависимость даже, от которой ни спрятаться, ни укрыться обеим. Влечение, вожделение и настороженность сошлись воедино, приводя не то, что их самих, но и мир окружающий в хаос, что являлся утопией для ведьм и антиутопией для всех остальных. Они по-другому не умели, не могли, не хотели: через тернии друг к другу пробирались с безумной вспышкой в глазах и азартом в руках.       Когда осторожность ушла, на её место пришла любовь. Не та, конечно, какую все привыкли видеть, какой её все понимали: она была не для них. У Видаль и Харкнесс была своя любовь, своё глубинное чувство, другим неподвластное никакими воздействиями. Она разрослась по давно заледеневшим сердцам и дотронулась, нет, обволокла всю душу обеих, приходясь не то, что кислородом, а смыслом в дыхании. Женщины стали безумнее, чем прежде, находя друг в друге спасение и погибель сразу. Агата думала, что не умеет любить, а Рио была убеждена, что для неё это попросту невозможно.       Ошибались обе.       За прикосновением вспыхивал пожар, за взглядом — чувство, за голосом — нехватка, которую необходимо было устранить. Веками женщины прятались друг в друге, не имели смысла иного, кроме как в ней и руки связывали прочными цепями, мол «ты в оковах, которые ты можешь разорвать, но не хочешь». Конечно, это являлось иллюзией: «нет, не могу, Агата. Я не выбирала любить тебя, хоть и знаю, что выбрала бы».       Но любовь не проходит бесследно. И если сначала Рио оставляла свои следы только на теле Харкнесс, то потом одарила шрамом, который стал ошибкой фатальной и превратил Смерть из Жизни в Ненависть. Они не знали, осталась ли в них любовь или любое чувство, светлее злости. Агата убеждала себя, что нет, что любое, даже самое тёплое воспоминание из мёда превратится в плесень, а Видаль знала, что её не разлюбить. Чётко чувствовала это кончиками пальцев, которые пронзает боль такая, что даже самой Смерти перестало быть смешно. Она бы выбрала умереть, если могла, лишь бы не ощущать эти иглы под своей кожей.       Это не значит, что Харкнесс больше ничего не чувствует и никогда не чувствовала в принципе: она пустилась в бегство в то время, как Рио остановилась на месте. Когда ведьму пронзала боль, она острыми когтями своими вцеплялась в шею первого попавшегося неудачника, выпивая кровь до последней капли. Этот процесс был похож на жертвоприношение самой Леди Хаос, но Агате было удобнее воспринимать это, как плевок в спину той. Она знала, что Рио придёт за телом, и понимала, что та узнает почерк убийцы: «пусть страдает, если так любит. Пусть поймёт, что она не способна любить».       Когда же Видаль посещала места убийства, то раз за разом бездонные голубые вспоминала, молящие сделать исключение. Ответное «я не могу» сначала било по ушам, но спустя время на сердце переключилось. С того момента оно почернело: копоть наружу вытянулась, разъедая всё вокруг, а сажа осела на органы и плевалась через рот грязными фразами ко всему живому (тому, что ещё не мертво). Не думайте, что были особые случаи — все дороги так, или иначе приведут к Смерти, и Рио ждала каждого с широко раскрытыми руками и кинжалом, который в спину неминуемо полетит.       На самом же деле, настоящее исключение было, есть и будет всегда, но ни зелёная ведьма, ни Харкнесс об этом не знают. Это где-то далеко, на подкорке сознания таилось и еле слышным шепотом сквозь века продолжало твердить «любовь», которую те считали неправильным исключением. В их недавно возникшем понимании любовь — это то, что чувствовать нельзя, но души их, затопленные ненавистью, продолжали считать иначе. Женщины не знают об этом и, мало того, знать не хотят, но разве сердцу прикажешь?       Около века назад они поняли, что командовать нельзя лишь двумя вещами на этом свете: сердцем предательским и начальством суровым.       — Агата, — сказала Рио однажды с особенно сильным надрывом и без того сломленного голоса.       — Нет, — в ужасе глядела на неё та, взглядом таким, будто ведьма резко из Жизни в Смерть превратилась, — нет.       — Агата, мне нужно… — продолжала убеждать Видаль, пальцы скручивая до хруста в костях, — я не могу ослушаться.       — Я же знаю тебя, — рыдала женщина, — я же знаю, что у тебя есть сердце!       — Это моя работа, — сквозь стиснутые зубы шипела, — мне не предоставляют выбор.       Николас лежал на холодной сырой земле, что оказалась кровью ребёнка пропитана. Парню и года нет, но, родившись у Агаты Харкнесс, он ещё внутриутробно связал себя со Смертью узами непомерного родства. Выжить ему с генами практического самоубийства невозможно, и природа сыграла с союзом двух женщин злую шутку, не предупредив о её последствиях. Скрэтч был поистине метисом, унаследовав магию одной матери и предназначение другой, но предугадать сию ударную причинную связь всё равно, что пальцем в небо ткнуть. До небес дуэту ведьмы и Смерти далеко, зато до преисподней — рукой подать.       Рио пришла сюда не просто так, и они обе об этом знали. Агата понимала, чувствовала, нутром всем своим привязанным к ней ощущала, когда Видаль заявляется с посланием свыше. Она изнутри просвечивалась будто рыхлой почвой и пахла кровью, тянула за собой шлейф кары небесной, а в руке держала клинок, готовый голову отсечь тому, кому срок уготовлен был на этот час. Лицо, до этого мягкое, любовью пропитанное, вдруг трансформировалось, приобретая худобу костлявую и цвет самый нездоровый из всех ныне существующих. Видаль пришла сюда за Ником, и кинжал, дрожащий в её пальцах, предназначен был для их общего сына.       — Мне плевать, Рио, — кричала Агата, держа на руках кровоточащее тельце младенца, — сделай с этим что-нибудь. Я не отдам его тебе.       — Это и мой ребёнок тоже, — возмущалась та, — и я также, как и ты не хочу делать то, что должна.       — Почему это повесили именно на тебя? Разве не слишком жестоко отбирать жизнь у того, кто появился на свет благодаря тебе? — Харкнесс надеялась, что её неумелые манипуляции подействуют на Видаль, но во взгляде той не было ничего, кроме холода, — да что с тобой?       — Если сюда придут другие всадники, они не будут сюсюкаться ни с тобой, ни с ним, — теряла терпение Рио, — а я уже здесь. И это значит, что с пустыми руками я не уйду.       Слова ранят, не задевают, а сразу голову отсекают ведьме, оставляя нервы оголёнными висеть над жерлом взрывающегося вулкана. Это больно — умолять свою любовь не отбирать другую любовь, рождённую в их же союзе. Ник ещё дышит, но изо рта тонкими струйками кровь течёт, пачкая пальцы Харкнесс. Он не плачет — захлёбывается ею.       — Агата, он умирает, — подходила ближе Видаль, — я должна сделать это.       Потерять место работы ей было не страшно, но лишь одна помилованная душа грозит той лишения возможности на существование. Вселенная была жестокой штукой, и Рио знала об этом слишком хорошо. Играл ли здесь чёртов эгоизм? «Я не хочу пропадать, потому что так я потеряю Агату, но могу забрать её дитя и причинить боль».       Фиолетовый заряд полетел в её сторону, и Смерть отлетела к дереву, вырывая его с корнем. Это не магия была, нет, а ненависть в самом неразбавленном её виде, рождённая оскорблённой матерью в союзе с уже разбитым сердцем. Зелёная ведьма встаёт, отряхиваясь, и снова подходит, не смея совершать ответные удары: сегодня она лишь за одной душой пришла, за маленькой и неокрепшей, а нутро Агаты та тронуть не посмеет. Лишится существования и даже права на него, но руку не поднимет на женщину, что подарила его смысл.       — Ты пользуешься моим отношением к тебе, — шипела Видаль, терпя очередной снаряд, прилетевшей в тело, — но чем дольше тянешь, тем больше во мне ярости, — угрожала, но не всерьёз.       — Ты не убьёшь меня, — кивала Агата, — и его ты не убьёшь.       — Он уже мёртв, раз я здесь.       — Нет!       Харкнесс аккуратно положила ребёнка на стопку листьев, поворачивая его голову набок, авось выплюнет всю ту кровь, скопившуюся в глотке. Всеми своими силами наверх взлетает, а кончики пальцев чернеют, символизируя самую тёмную магию из всех. Злом сейчас пропитано всё её существо, и Агата направляет его на Рио, заставляя ту раз за разом на землю приземляться с оглушительным хлопком и содроганием (возможно, чьего-то сердца). Она встаёт, встаёт и снова направляется к младенцу, но терпит поражение за поражением, оставляя после себя вмятины на почве и пыль, вздымающуюся кверху.       Ведьма не теряет надежд на то, что это подействует и всей её титанической силой отпугнёт, вразумит Смерть, задуматься заставит и остановиться, но та лишь поднимается с колен, опущенной головой продолжая продвигаться к малышу. На её теле нет и следа, а о великой бойне говорят лишь слегка запутавшиеся волосы. Харкнесс же стремительно силы теряет и увядает в их переисполнении, растрачивая весь накопленный запас на женщину, чьи руки мягко и беззаботно ещё вчера касались струн её души. Великий роман-эпопея с так или иначе, но в любом случае трагичным концом.       — Твои силы ограничены, в отличии от моих, — сквозь удары напоминает Рио, вздымаясь в воздух, — Агата, послушай меня, — подлетает и нежно, в своей манере берёт лицо Харкнесс в объятия своих рук, — сейчас он мучается. Позволь мне сделать это быстро, потому что у него один конец.       Рио не похожа на Рио. Сейчас она Смерть, изголодавшаяся по телам, и кости заместо кожи на её лице наталкивают ведьму на осознание этого удручающего факта.       — Нет! — яро отрицает и направляет последние силы прямо в грудину той, отталкивая на десятки, а то и сотни метров.       Женщина падает вниз, тотчас подбегая к ребёнку и закрывая его своей спиной. Магии не осталось даже на создание защитного купола, о существовании которого Агата и не подумала, отчего ей остаётся лишь навалиться на Ника, подставляя под удар свои лопатки. Она ему что-то шепчет, улыбается так, будто он её видит сквозь полопавшиеся в глазах капилляры и струйки отчего-то красные ему изо рта подтирает, делая вид, что всё это — будничный день. На деле же Скрэтч, может быть, и жив ещё, но признаки того он подавать перестал.       — У меня мало времени, — возвращается Рио, практически полностью утратившая свой привычный облик, — он нужен им сейчас!       — Кому? — задаёт вопрос Агата сквозь слёзы.       — Господам, — голосом на десять тонов ниже отвечает Видаль, и Харкнесс замечает, что всё её тело осунулось, став похожим на скелет, нежели действительно на тело, — время.       Ведьма поворачивается к Смерти, продолжая грудью своей трясущейся заслонять тельце полуживого малыша. В глазах её паника, отчаяние высшей степени своей, страх, боль, неверие, отрицание всяческое и мольба, мольба бесконечная, глубинная, пронизывающая каждый уголок сознания. Слёзы ручьём по давно уже мокрым скулам, закусанные до опухолей губы и дрожащие неритмично и непривычно брови отражаются в высохших глазах Рио, в которых Агата на долю секунды замечает тот родной, казалось, потухший по невольности её взгляд.       — Не делай этого, — умоляет женщина, готовая на колени упасть от собственной беспомощности, — пожалуйста.       Видаль молчит, не в состоянии контролировать внутренний голос Господ и те ужасно-отравляющие сердце слова, что они произносят внутри её головы. Она знает, что уйдёт с мёртвым ребёнком, но Агата, стоящая перед ней, является неуклонной преградой, к которой она не имеет права прикасаться. Та хочет в привычной манере и волосы за уши заправить, и до носа дотронуться пальцем, мокрым от слёз, но Рио на шаг назад отходит, посылая в мысли ей «не трогай! под напряжением. убьёт». Сейчас она — прямое воплощение загробного мира, к которому если руку протянешь — назад уже не вернёшься.       Смерть не может её оттолкнуть рукой своей дряблой, ведь любит, Смерть любит эту чёртову женщину, горой вставшую перед мёртвым чадом своим. Продолжает умолять, по-настоящему на колени становится в унизительном для неё жесте, но даже не думает о гордости сейчас, которой будто и вовсе никогда не существовало. Агата плачет, кричит, в душу смотрит и брови гнёт, губы кусая и сквозь них же произнося что-то, чему Видаль старается не внимать.       — Пожалуйста, — просит она, — Рио, пожалуйста, не забирай его. Убей меня, убей весь мир, но не его.       В её голосе надрыв, любовь та самая, та безусловная, которую она ещё век назад яро отрицала и побуждала всех примкнуть к её мнению. Мать не верит в кончину собственного сына, которая уже произошла как несколько минут, и продолжает молить, продолжает слепо требовать невозможного в действительности не понимая, что это невозможно. С этих минут всякая любовь станет её злейшим врагом, но она об этом пока что не знает.       — Ты же тоже любишь, — её крик пронзает сердце и оглушает окрестности, — я знаю, ты любишь. Не отбирай любовь.       Взгляд Харкнесс изнутри убивает саму Смерть, заставляя пустую глазницу проронить одну скупую слезу перед тем, как с силой собраться и рукояткой кинжала оттолкнуть её, подбираясь к младенцу. Прямого контакта с фантомным телом у Харкнесс не было, а Рио еле на ногах костлявых стоит, понимая, что вот-вот разложится на атомную пыль. Время с каждой секундой ускользает от неё, и выбор, встающий перед любящей Смертью, невыносим: оставить Агату с трупом её первенца или забрать его с собой, обрекая каждого в этой истории на ненависть, а саму себя — на верную погибель.       Оборачиваться стало ошибкой, которая на век смердящий запечатлит в памяти Видаль тот взгляд любимой, истошный крик и протянутую ею руку перед тем, как увидеть смерть собственного сына. Рио отсекает младенцу голову теперь уже окровавленным кинжалом, вознося его к небесам заждавшимся и негодующим от длительного ожидания. Николас воспарил туда, куда Агате и кому-либо неугодному прямой путь закрыт, паутиной обмотан и костями гниющими заслонён. Казалось, что только-только он на обмякшей листве лежал, а сейчас и след его простыл, и запах, и голос. Видаль неподвижно стоит и смотрит на то, как кровь с клинка капает на помятую траву, а Харкнесс молчит, и это пугает.       Её взгляд устремлён вникуда: он пуст, потерян и сломлен, и для Видаль зрелище это становится ещё болезненнее, чем недавно произошедшее. Своей собственной рукой она сердце любимой женщины искромсала, а теперь сидит и наблюдает отрешённо за тем, как кусочки его продолжают бессмысленно на сырой земле биться. На её пальцах уже высохшая кровь Ника, и она поднимается с грязной почвы, прожигая Рио всей той физически ощущаемой ненавистью, которая умножается в ней с каждой секундой.       — Что ты сделала? — говорит хрипло и тихо, — что ты сделала?       Смерть понятия не имеет, что отвечать. Её облик прежний вернулся и все кости под кожей тонкой спрятались, но теперь Агату и вовсе не радует эта смена. Она с этого момента только постепенно осознавать начала, что чадо её забрала Рио, а не нечто сверхразумное, нереальное и свыше посланное. Женщина на листву промокшую села и в пол смотрит: стыдно ей, жалко, неловко или всё равно? Харкнесс не заботят отныне её чувства, она в принципе и существование их отрицает теперь, заранее захоранивая и свои.       — Ты убила нашего сына? — спрашивает Агата так, будто если прозвучит заветное «нет», то всё изменится в одночасье, — Рио?       — Он умер бы в любом случае, а я лишь пришла забрать его тело, — пыталась донести истину Видаль, — я не убивала его.       Разве для Харкнесс это имеет хоть какое-то значение? Так долго мечтая о ребёнке и рожая его в любви, она ненароком невинного с самой Смертью познакомила, в которую по глубокой неосторожности своей влюбилась. Сейчас же от былых чувств и следа пыльного не осталось: только злость, только боль, только ненависть по венам взбухшим теперь течёт.       Рио же без всякой осознанности на листве продолжала сидеть и глаза от Агаты прятать, трясущимися руками пытаясь кинжал свой проклятый подальше убрать. Николаса нет теперь, и с этой информацией можно сделать всё, что угодно, но точно не принять. Старшую ведьму она понимала: столкнулась с чёртовыми обстоятельствами в лице своей когда-то любви и теперь обязана плоды пожинать, о которых не просила и не подозревала даже. Обидно только было за то, что Харкнесс ни на секунду не задумывается о переживаниях Видаль, которая на всю оставшуюся вечность себя ненавидеть будет и считать, что это правильно.       — Я не хотела, — честно признаётся она, но голубоглазая ни единой букве в этом предложении не верит.       — Заткнись, — кричит она, ощущая в себе злость, образующую возрождение иссякнувшей магии.       Агата в бессилии, которое образуется одной только ей ведомым способом в силу, подходит к Смерти, рукой в грубом движении поднимая подбородок той. Не рассчитала мощь и подбросила её на пару метров от земли, но Рио не абы кто, а сильнейшая из сильнейших, отчего на стопы приземляется и не выказывает негодования. Понимает.       — Ты убила моего сына, — шипит Харкнесс, между пальцев которой собирается знакомый Видаль цвет.       — Твоего? — в неверии переспрашивает та, — он был и моим сыном.       — Он был по твоей вине! — срывается ведьма, сбивая с ног Смерть своей магией.       Рио отбрасывает в сторону, но она не чувствует физической боли, из-за чего Агата злится ещё больше: огненные фиолетовые шары один за другим в её сторону летят, врезаются в тело безвольное и исчезают в пространстве, а Смерть падает, падает и падает, после чего раз за разом встаёт. Её голова всё ещё опущена, но мысли кричат, страдают в гулкости своей и не прекращаются, мучая женщину изнутри. Харкнесс являет на свет всё больше мощи своей и не удивляется даже, откуда в ней столько запаса: благодарит лишь за то, что он есть, и обращён против Рио Видаль.       Та не протестует, став гуттаперчевой, пластилиновой игрушкой или грушей бойцовской для своей женщины, в глаза которой смотреть было по-настоящему страшно. Даже Смерть не готова видеть её такой, нет, это выше её сил. Кожа практически почернела от воздействия Харкнесс на неё, волосы запутались, а ран всё нет и нет и обе знают, что борись они хоть вечность — ничего не изменится. Посланник хаоса на то и хаос — он порождает его, не пожиная плоды.       Агата выглядит другой, совсем не той, что была раньше: взор её застлан слезами солёными, руки дрожат от невыбрасываемых чувств, а улыбка на оскал больше похожа, нежели на жест уважительный. Пальцы до локтя потемнели, а Даркхолд не способен более подпитывать её силы, за что Рио, может быть, немного благодарна. Лес густой после столкновения этого поредел, потерял половину своих соратников и корни по траве собирал, которые Видаль позже вытащит из своих волос. В это место будто ядерная ракета упала, а кодовое название ей — Агата Харкнесс. Вокруг не слышно ни птиц поющих, ни ручья далёкого, ни сов завывания: только сбившееся дыхание, только сожаление бесконечное, только слёзы, спадающие на землю и боль, боль, боль, пропитавшая каждый миллиметр когда-то живущего леса.       Ведьма опустилась на землю, пальцем Рио с почвы на ноги поднимая. Могла бы повесить её прямо здесь на иссохших ветвях, да только опали они все под воздействием бесконечных столкновений с ними Видаль. В стволах, что выстояли и с корнем не вылетели из привычного им чернозёма пробоины виднелись, размером с дупло великое, дубовое такое, где не белки живут, а медведи-мутанты и подобные им существа. Это место навсегда в себе сохранит память о сегодняшнем дне, о той трагедии, что коснулась двух когда-то любящих друг друга ведьм и шепотом в отголосках сознания будет воспроизводить истошные крики Агаты и красноречивое молчание Рио.       Харкнесс смотрит на неё, а глаза полны ярости бесконечной и суровости оправданной. Видаль взгляд продолжает не поднимать, и ведьма рукой её подбородок вздирает, заставляя заглянуть в любимые голубые. Пальцами держит чуть дрожащее лицо, побуждая, наконец, поднять зрачки. Пара секунд проходит, и верхняя губа Агаты приподнимается, демонстрируя крайнюю степень отвращения. Она тоже смотрит на Видаль, тоже заглядывает в когда-то любимые карие, но видит в них лишь отчаявшуюся мерзость, лишь слякоть и подлость, гадость, дрянь.       — Я ненавижу тебя, — выплёвывает Харкнесс, отталкивая Смерть от себя.       Слова режут. Наверное, впервые в жизни Рио слова не ласкают, а действительно убивают. Она вновь поднимает взгляд свой разбитый на не менее разбитую Агату, желая опровержение в её стане увидеть и некий намёк на шутку, но наблюдает лишь неприсущую ей серьёзность вперемешку с тем чувством, о котором она говорит.       — Я ненавижу тебя, — повторяет та, надвигаясь ближе, — ненавижу, ненавижу, ненавижу…       — В тебе говорит лишь злость, — пытается саму себя успокоить Видаль, — нельзя разлюбить в мгновение ока.       — Теперь я знаю, что можно, — с ядовитой улыбкой кивает Агата, в следующую секунду размещая на мокром лице звонкую пощёчину, — ненавижу тебя, всё в тебе и то, что ты сделала.       — Я не могла что-то изменить! — вновь начала пытаться достучаться Видаль, — это моя работа! Я не могу отказать, потому что перестану существовать, и ты знаешь об этом.       — Лучше бы перестала, — выплёвывает Харкнесс, ударяя Рио снова и снова, — я ненавижу тебя, — с каждой фразой количество пощёчин увеличивалось, и Смерть повалилась на землю, — я тебя ненавижу, и если надо — убью ценой собственной жизни, которая больше ничего не стоит.       Видаль понимала нутром своим жалким, что всё это могло и до конца вечности продолжаться, зная Агату и любовь её к насилию, жестокости и отмщению. Двумя руками к воздуху её подбрасывая, она встаёт на ноги и продолжает держать ведьму вдали от себя. Силы помогают, и каждый шаг Харкнесс сбивает её с ног, потому что как ни крути — она со Смертью борется, хоть и на деле в игры играет. Знает, что толку от этого никакого, но продолжает, потому что ненавидит. Рио же цирк этот изрядно надоел, и на щепотки душу свою разрывать из-за увиденного с каждой минутой всё менее приятно становилось. Она не могла помочь Агате, поэтому решила помочь себе.       — Прости меня, — искренне говорила Смерть, — прости, но я не могла ослушаться, а сейчас не могу всё исправить. Мне жаль, что когда-то ты любила меня.       — Не тешь своё эго, — истерически смеялась женщина, — сейчас я понимаю, что никогда тебя не любила, — Харкнесс врала. Но знала об этом только она.       Рио в мгновенье замолчала, на пару секунд застыв в ужасе настоящем, что подделать невозможно было даже иллюзионисту. Её сердце, кажется, перестало биться, и где-то посередине на мышце функциональной образовался нарост — толстый такой, половину площади занимающий и зудящий, отравляющий, ноющий. Она кратко кивнула, губы поджала и глаза до такой степени зажмурила, что со всех сторон звёздочки появились и в голову ударили. Возможно, люди теряли сознание именно так, но она не имела об этом никакого представления. Сдержаться хотелось до боли в кулаках, развернуться и уйти молча, чтобы больше ни разу за жизнь вечную не посмотреть в глаза напротив, но ей нанесли смертельный удар, за которым она, как Смерть истинная, должна нанести ответный.       Но это Агата.       Рио знала, что не убьёт её. Даже после слов отравляющих, убийственных и порочных она не станет причиной её смерти. Но это не значит, что ей по-прежнему не хочется сделать ей больно.       Смерть сына — это другое. Ответить хочется за те года, на протяжении которых она её, как оказалось, не любила. Ответить хочется за потраченное время (о котором Видаль всё равно не жалеет), за притворство (в которое она просто не может поверить), за эти нещадящие слова, что током расползлись по душе, оставляя на сердце чёрный шрам. Рио вновь достаёт свой клинок, бросая его в Харкнесс, и попадает в руку — прямо в локтевой сгиб. Та кричит, пополам сгибается и нож, что по часовой стрелке болезненно крутится достать пытается из кровоточащего тела, но он сам отлетает от неё, возвращаясь к разгневанной хозяйке. На лезвии кровь Агаты, алая, тягучая, всё ещё горячая и никогда не тленная. Видаль женщине в глаза смотрит и с острия жидкость слизывает, язык далеко вытягивает и проходится им по всему периметру оружия. Губы красные вытирает рукавом накидки своей и на почву плюёт — знак взаимного отвращения.       Притворство, конечно, но ей надо было уйти красиво.       Смерть разворачивается и покидает чёртово поле боя под громкие возгласы где-то за спиной, твердящие не переставая «ненавижу, ненавижу, ненавижу». Рио хочет навязать себе это же чувство, но уже заранее понимает, что тщетна будет любая попытка, направленная на это. Любит Агату Харкнесс сама Смерть, и никто из них двоих не знает, плохо это или хорошо. Больно.       Этим двоим не больно любить в принципе: этим двоим больно любить друг друга. Когда-то давно они неосознанно себя на вечное проклятье обрекли, души себе отравили ненароком и думали, что антидот быстро в случае чего найдут. В итоге же судьба, будь неладна эта штука, поставила на них неудачный эксперимент, сделав друг друга и ядом, и противоядием одновременно. В сказках о таком не пишут отчего-то и сценки подобные в театре не играют, но ни Агата, ни Рио на такую постановку не пошли бы: подобное слишком жестоко даже для них. Оказавшись в ловушке собственных чувств, они, наверное, обе по глупости своей не влюбились, а отвергли. Но понимается это, конечно, только после пары часов, проведённых вдали друг от друга.       Харкнесс и Видаль потеряли не только сына, но и любовь, которую своими же грязными устами опровергли. Их союз гордость съела, которая теперь уже никому не нужна, и обида, которая таится где-то в глубине и ведёт себя намного тише, чем чувства. Шрам на руке Агаты болит каждый день даже спустя несколько сотен лет, а чернота на сердце Рио разрослась, погрузив всю женщину во тьму.       — Иногда мне становится интересно, как я умру, — говорила ведьма, лежащая на обнажённой груди Видаль.       — Ты понимаешь, что говоришь это самой Смерти? — тихонько хихикнула кареглазая, расчёсывая волнистые волосы.       — Ты ведь никогда не умрёшь, — озарилась Агата, — каково это — осознавать, что тебя не могут убить?       — Нет, меня могут убить, — серьёзно сказала Рио, — только один человек.       — Что? — удивилась Харкнесс, — кто? Ты никогда не рассказывала об этом.       — Ты, — кивнула ведьма, — только ты можешь меня убить.       Агата приподнялась на локтях, в удивлении смотря на лицо женщины.       — Что за глупости?       — Мне не нужна жизнь без твоей любви, — говорила ведьма, смотря в любимые бездонно-голубые, — ты убьёшь меня, когда разлюбишь.       Харкнесс с улыбкой придвинулась к женщине, целуя её губы со всей той нежностью, на которую была способна. Люди думали, что в ней и вовсе её нет, но глубочайше ошибались: Агата ею переполнена.       — Знаешь, — начала она, — убить меня не так просто, но у тебя есть способ, который недоступен другим.       — И какой же? — заинтересованно спрашивала Рио, смотря на лицо напротив.       — Мне не нужна жизнь без любви к тебе, — призналась та с некоторой грустью в голосе, — я умру, когда перестану любить тебя.       В тот день умер не только Николас Скрэтч: мир также покинули две любящие души, утонув в собственном обмане.