an unopened flower

Любовь — это безграничное счастье, на ограниченное время

© Стас Янковский

      На границе между жизнью и смертью стоит одинокий, почти пустой двухэтажный дом, окружённый лишь высокой жёлто-зеленой травой, которую, казалось, не косили уже несколько лет. Перила возле небольшого порога вот-вот готовы развалиться под напором любой тяжёлой мужской руки. А колокольчик на двери, уже отслуживший своё время, мирно болтается из стороны в сторону, разрывая свою верёвку с каждым покачиванием.       Как только заходишь в широкую скрипучую дверь, то видишь обширный холл. Повсюду развешаны абстрактные картины неизвестного художника в серых, облезлых и однообразных рамках, штукатурка над дверными проёмами осыпалась в некоторых местах, да и сами двери выглядели старыми и поцарапанными когтями некогда живущего здесь кота. На обоях остались следы протекающей крыши, водные пятна, и только человек, видевший жизнь, сможет разглядеть гнев и безысходность, скрывающиеся в них. Слева вход на небольшую кухню. Окно открыто, но пасмурная погода и уже неделю идущий дождь, не дают достаточного света этому мрачному на первый взгляд месту. Прозрачные занавески — это первое, что затрагивает взор. Они играют с залетающими в окно листьями: то забрасывая их на грязную кафельную плитку, то наоборот, выбрасывая наружу в холодный поток ветра. Осень. Холодильник отрывисто гудит, будто кряхтя как неудачный старик, а из ржавого крана капает пожелтевшая вода — всё в этом доме описывает невозможности наличия жизни. Если же глянуть направо, то сложно не заметить сломанную на верхний этаж лестницу. И выбитое над ней окно, из-за чего в доме холодно и сыро. В проёме под ступеньками стоит некогда ярко-красный диван, который сейчас напоминает по цвету запёкшуюся кровь. На нём лежит небольшое покрывало, что скрывает пятна и грязноту времени. Старый маленький телевизор с одним рабочим каналом и погнутыми антеннами стоит и дожидается своего единственного мгновения: когда придет хозяин и хоть на час включит неудавшееся шоу, которое показывают каждый день в семь вечера. Но разбитые на стене часы уже заходят за обычную отметку: пол седьмого, а в доме всё так же пустынно, а за окном все так же продолжает темнеть.       За входной дверью послышались ленивые шаги, неаккуратно ступающие по лужам и разбрызгивающие дождевую воду в разные стороны. Кто-то просунул ключ в дверную скважину и попытался нормально открыть дверь. Но она поддалась лишь с третьей попытки и то, когда на неё навалились всем телом. Разувшись и бросив свою промокшую насквозь обувь в угол комнаты, парень вошёл в дом. Он лишь поднял взгляд на потолок, а именно — на люстру с единственной лампой, что перегорела ещё две недели назад. Гнусно хмыкнув и ступив по памяти по скрипучим и выломанным кое-где доскам, которые служили полом, оставляя мокрые следы босыми ногами с синими от холода пальцами на полу с натёкшими за день лужами, он добрался до ванной комнаты и включил висевший на ключе фонарик.       Внешность его оставляла желать лучшего: под левым глазом красовался сине-фиолетовый свежий синяк, а по щеке катилась капля крови от ножевого пореза, которую юноша незамедлительно смахнул. Он прикусил разбитую губу, и так отдававшуюся болью, и неловко зашипел. Протерев рот порванным рукавом когда-то ранее нежно-голубой рубашки в клетку, парень сплюнул остатки крови в раковину. Он посмотрел в зеркало, и его начало тошнить от собственного жалостного и беспомощного вида. Он лишь провел рукой по волосам, зачесывая их назад и сжал край раковины. Ему хотелось плакать, но он не мог. Ему это было не дано.       — Где ты, мелкий засранец?!              Дверь со всей силы открылась, снова впуская тучу холодного ветра с дождем. И широкоплечий парень вошёл в дом, даже не разуваясь.       Ему никто не отозвался.       — Ю Кихён, лучше покажись, иначе эта шпала сделает ещё хуже, чем есть сейчас, — более мягкий и ровный голос уверенного в себе человека, стоящего в дверях, предупредил парня.       — Я достану тебя даже из задницы Аида, слышишь?!       Кихён накинул на голову капюшон, хотя это никаким боком не скрывало его шрамов и порезов, и вышел в место, которое с трудом можно было назвать гостиной.       — Что вам здесь нужно?       Парнем, лицо которого было готово распилить не несколько кусочков одним взглядом, в длинном чёрном худи с перчатками, открывающими лишь кончики пальцев, являлся по существу Шону. А стоящий рядом с дверью, прилично одетый в новый отстиранный чёрный костюм с накрахмаленными воротничками, юноша, с мягкими, словно закат, нежно розовыми волосами — Хёнвон.       — Я думаю ты знаешь, зачем мы здесь, — придвигая очки выше и подходя к Шону размеренным и ровным шагом, что даже доски скрипели в такт, сказал парень.       Конечно знал, не мог не знать, ведь в этом городе каждому несовершеннолетнему выдавалось два стража. Они появлялись только в двух случаях: похвалить или наказать, и в этот раз Кихён явно не сделал ничего хорошего… У города был свой ряд правил, нарушение которых приводило к появлению стражей. Шону приблизился к чёрноволосому парню, заглядывая под капюшон. Кихён отвёл голову в другую сторону и сделал недовольную гримасу.       Шону приподнял его подбородок и развернул к своему лицу, отчего капюшон слетел назад, открывая вид на лицо, обрамлённое волосами, с которых всё ещё стекала вода.       — Слыш, малый, будешь сопротивляться, придется применить силу, а тебе и так не поздоровилось.       — Для начала, не хочешь ли ты сам рассказать, что натворил, что городской совет снова послал к тебе нас? — спросил Хёнвон, присаживаясь на стул и открывая странного вида и не внушающего доверия чемодан.       — У вас же даже стены имеют уши, наверняка вы все знаете, так зачем спрашиваете, — огрызнулся Кихён и попытался освободиться от крепкой хватки Шону.       — Не думаешь, что это может облегчить твое наказание?       — Знаешь, мне уже как-то всё равно. Лишь бы быстрее умереть уже и не чувствовать этой боли и осознания того, что ты никто в этом мире. Кому я вообще сдался? Да знаешь ли ты, что такое одиночество. Знаешь ли ты, что значит просыпаться каждый день в этой холодной конуре, стараясь не заболеть, ступая в бесконечные лужи в полу, питаться остатками еды, отобранными у собак на улице. Я ЖИВУ С МЫСЛЬЮ БЛЯТЬ СДОХНУТЬ, КАК МОЖНО БЫСТРЕЕ И-…       Ему не дали договорить. Послышался лишь глухой удар. И щека Кихёна адски загорела, на ней остался белый отпечаток руки Шону, становившийся все более красным на фоне анемичного лица.       — Следи за своими словами, — шепнул тот ему на ухо, приводя в чувство.       Взгляд парня уставился в пустоту. Возможно… Он сказал что-то лишнее? В голове крутился лишь один вопрос. Почему… Они не дают мне умереть?       — И всё же, что случилось? — настойчиво продолжал давить розоволосый юноша.       — Мне… Лишь нужно было немного денег… И я…       Шону подошёл к Кихёну и внезапно прижал его к своей груди. Тот уткнулся в его плечо, рука старшего лишь погрузилась в волосы цвета ночи и мягко перебирала их, играясь с кончиками.       — Ты глупый, очень глупый. Ты ведь знаешь, что раны на твоём теле долго не заживают и всё равно ввязался в драку? — Шону мягко поцеловал того в макушку, отчего щёки Кихёна покрылись алым румянцем.       — Глупости, я уже не маленький, — младший поставил руки на грудь старшего и попытался отодвинуть его от себя.       — Вы уж простите, что вмешиваюсь в вашу личную жизнь, — откашлялся Хёнвон, — но во-первых, спешу напомнить, что отношения между стражем и простым человеком являются запретом, а во-вторых, мы вообще-то здесь по делу, — он бросил на своего напарника взгляд, преисполненный сочувствия. — Шону, ты знаешь что делать.       — Все будет, как и всегда? — шепнул Кихён, чьё сердце бешено колотилось, вспоминая предыдущий раз и пряча запястья рук, что всё ещё ныли, в длинную кофту на замке.       — Прости за то, что снова причиняю тебе боль, но это моя работа, — сказал Шону тихим голосом, расстёгивая молнию и снимая с младшего верхний слой одежды.

🌧🌩🌧

      Ритуал наказания. Это нечто иное, чем представляет себе любой человек, живущий за границей этого одинокого города. Здесь проводят эксперименты над людьми. И чем хуже преступление, тем меньше человеку остаётся жить. За каждую провинность стражи должны были рисовать на спине виновного новый виток цветка. Каждый вырисованный лепесток сокращал жизнь на неизвестное количество секунд, минут, часов. А вот тут уж как повезет. Но суть одна. Чем меньше чистой кожи остаётся на живом теле, тем меньше твой час пребывания на этой земле.

🌧🌩🌧

      — Прости, это ради тебя же, — всё извинялся Шону, замыкая руки Кихёна в наручники за его спиной, пока тот мирно сидел на стуле. Спина брюнета была заполнена уже наполовину. Яркие, алые, не похожие ни на какие другие розы, светились огненным пламенем и приковывали взгляд Шону. Ему хотелось обнять эти хрупкие плечи и выводить пальцем узоры на спине, целуя нежную кожу шеи… Старший попытался отогнать от себя эти мысли, и голос Кихёна вывел его из страстных фантазий:       — Может, отпустишь уже мою руку, мне и так больно.       — Да, извини.       — Ты это сделаешь, или… — глядя в глаза парню, чей взор всё ещё был устремлён на капающую воду с чужих волос, спросил Хёнвон. Рука Шону дрогнула от этого вопроса.       — Сделай это сам, я выйду покурить.       — Погоди, но ты же не кури-… — но Шону уже исчез за входной дверью. Хёнвон лишь тяжело вздохнул на беспрядочные действия единственного человека, которого за долгое пребывание на службе мог назвать другом.       — Тебе стоит беречь его, — обратился Хёнвон к Кихёну — Он тобою дорожит.

🌧🌩🌧

      Шону стоял на старом балконе, стараясь мягко ступать на плитку, чтобы окончательно не развалить ее. Грубый дождь продолжал идти, захватывая в свой плен каждое сухое местечко на теле каждого мимопроходящего человека. Юноша подошёл ближе к тёмно-серым перилам и, сжав обе руки, стукнул по ним. По когда-то давно мраморной палке прошлась трещина.       —…       Кто-то положил руку ему на плечо.              — Как он?       — Спит.       И снова неловкое молчание, разрушавшее любую параллельность жизни.       — Ты знаешь, что можешь лишиться жизни, но всё равно продолжаешь любить его?       — Ты не понимаешь, Хёнвон. Ты никогда не любил.       — Нас вызывает Совет.       — Я могу остаться здесь на одну ночь? — мокрая чёлка упала на его лицо, закрывая глаза.       — Хочешь нарушить устав? — неодобрительно глянул младший.       — Что они со мной сделают?       —… — Хёнвон глубоко вздохнул.— Я не знаю.       — Я остаюсь, — Шону повернулся спиной к парню. После чего дверь закрылась на замок с ужасным скрипом.       — Прощай… — шепнул последние слова Хёнвон, перед тем как раствориться в пучине тёмного дыма под звуки умирающего дождя.

🌧🌩🌧

      Страх. Отчаяние. Безысходность. Неимоверное желание покончить с жизнью. Забыть незабываемое. И вспомнить то, чего никогда не знал. Все эти чувства разом бились в агонии и пытались вырваться наружу, разбивая внутренние стенки органов, проходя разрядом по каждой нервной ткани, разрывая на частички пыли каждую артерию. День за днём. Час за часом. Минута за минутой. Именно так чувствовал себя человек, на теле которого распускался прекрасный венчик кровавого цветка.       Сон. Может ли он спасти от этого? Или сделать только хуже при внезапном пробуждении, оставляя укол прямо в сердце немой болью? Кихён сам выбрал этот путь. Маленькое, слабое тело и сильная душа.       Младший лежал на диване, пробиваемый ознобом с ног до головы, сжав зубы и прикусив нижнюю губу до крови, которая стекала по ней всё ниже и ниже, касаясь белой кожи шеи. Он был уже в сознании, но было ли его сознание вообще?       Всё же он нашел в себе силы, когда услышал тяжёлые шаги.       — Кто… здесь?       — Всё в порядке, это я, — ответил Шону, появившись возле окна и глядя на полную луну, что светилась сквозь завесу дождя и отражалась в глазах серебристым зеркалом.       — …почему ты не ушёл?       — Я не хотел, — старший подошёл ближе и сел на край дивана, смотря в глаза совершенно беззащитному и брошенному всем миром Кихёну.       Младший приподнялся, шипя от боли в каждой клеточке тела, и облокотился на жёсткую спинку дивана, стараясь не задевать выступающие рыжие от ржавчины, колючие пружины.       Так они просидели в молчании ещё несколько минут.       — Так… Когда ты возвращаешься?       — Никогда. Меня там больше не ждут.       Эти слова острой болью кольнули в сердце, заставляя Кихёна вздрогнуть и дотронуться до плеча старшего своей маленькой, по сравнению с его, рукой.       — Что значит… Не ждут…       — Мы видимся последний раз.       Последний… Видимся… Звуки эхом его голоса метались в разные стороны, разрывая барабанные перепонки младшего и щекоча слух некой высшей твари, для которой всё это было лишь развлечением на шахматной доске.       Кихён, не помня о боли, сбросил с себя «одеяло» и начал бить изрезанными до крови костяшками в грудь Шону. Он пытался достучаться до него. Одуматься. Повернуть назад. Забыть его и продолжить наслаждаться жизнью. С каждого движения вырывался немой крик.       — Зачем, глупый Шону, зачем ты… — он прислонился тонкой и исхудалой щекой к его груди, слушая как ровно и в такт бьётся сердце, будто тому было совершено плевать на свою жизнь.       — Ты всё ещё не понял? — оборвал его старший, чья левая рука обвилась вокруг талии, прижимая и без того сидящего у него на коленях Кихёна все ближе.       — Я люблю тебя… — Шону прикоснулся губами к покусанным губам Кихёна, нежно слизывая запёкшиеся остатки крови с медной оболочки.       И тогда, впервые за всю свою юность, младший… заплакал. Слёзы беспрестанно катились по его щекам, оставляя мокрые солёные дорожки, которые Шону умело слизывал каждый раз, как те касались его губ, ухмыляясь на неумелый, но такой долгожданный поцелуй Кихёна.       Руки старшего забрались под порванную толстовку Кихёна, и мягко водили холодными пальцами по тонкому позвоночнику, заставляя того вздрагивать. Они оторвались друг от друга, но оба хотели чего-то большего, оба знали, но всё же Кихён не хотел признаться в этом самому себе.       — Это неправильно, мы не должны…       — Тшш, — прошипел Шону, добравшись до его шеи и нежно покусывая её. Младший чувствовал, как появляются багровые отметины и лишь сильнее сжимал рубашку старшего.       В комнате было темно, но это совершенно не мешало, а наоборот закрывало от лишних глаз то, чего не должно было происходить. Шону спускался рукой ниже по животу. Становилось душно и жарко. Добравшись до паха тот, нежно поглаживая его, говорил в ухо какие-то развратные слова, от которых у Кихёна сносило крышу. Внезапно Кихёна просто вдавили в постель всем телом, снимая остатки одежды, и снова затянули в глубокий и мокрый поцелуй, что тот почти не мог дышать, но испытывал какой-то неопределённый кайф, как при введении быстродействующего наркотика. Младший издал сдавленный крик, переходящий в стон. Его руки были подняты над головой и прижаты к стене, а в уголках глаз появились капельки слёз. Шону начал двигаться, ровно, стараясь приносить больше удовольствия, чем боли, целуя каждую царапину на теле, каждый шрам.       — Где ты научился так стонать, малыш? — подразнивая младшего, старший перестал двигаться.       — Меньше слов, больше дела… — даже в такой ситуации Кихён сохранял свою дерзость, но это только больше возбуждало Шону.       Шону услил темп, приближаясь к завершению. Кихёну как-то удалось вырвать свои руки и он то сжимал простынь, то держался за спину старшего, оставляя длинные царапины. Младший выгнулся и, издав последний сдавленный стон, обессиленно упал на диван. Частое дыхание постепенно становилось все более ровным и спокойным. Только на долго ли…

🌧🌩🌧

      Прошел час, может, два. Никто не знает, не может знать. Время для Шону остановилось в тот момент, когда он ещё впервые понял, что любит этого маленького засранца. Так уж устроены они, стражи. За каждую провинность и нарушение закона каждый карается по своему. И старшему досталось не самое лёгкое: дезориентация во времени. Весь этот год его временем был Хёнвон, как лучший друг и напарник. Лишь он знал, что у того на душе. И сейчас из-за него, из-за Шону, Хёнвон скорее всего находится в пыточной камере. Сидит со связанными руками на голом кафеле, его очки лежат где-то в двух метрах от него со сломанной оправой и разбитыми стёклами, и его пытают… пытают… пытают…       — Чёрт, — старший стукнул кулаком по стене, так, что с дряхлого потолка посыпалась почерневшая штукатурка, — я ведь знал. Знал. Какого я взял и подставил его ради собственного желания?! Ну ничего, скоро и я…       Звонок в дверь. Кихён медленно открыл глаза, но продолжал лежать неподвижно, как маленький ребенок, которому родители строго наказали не открывать дверь незнакомым людям. Он чувствовал, как покрылся мурашками, чувствовал, как его пробивал озноб. Он знал, кто это. Он знал, за кем… «Это из Совета. Хёнвон… блять… прости», — подумал Шону, медленно обходя скрипучие доски пола до самого дивана, на котором лежал младший. Старший присел на корточки и посмотрел прямо в глаза.       — Кихён, послушай меня. Ты можешь выжить, — Шону потряс младшего за плечи, хотя у того уже снесло голову от страха и предыдущей ночи. Он ещё не толком соображал.       — Шону… Нас убьют?       Послышался более напористый стук в дверь.       Кихён повертел головой, прогоняя остатки паники, и ясно глянул в лицо старшему. Рубашка Шону сползла с его одного, ранее белоснежного плеча, на котором в данный момент красовались свежие засосы.       — Единственный выход — подставить всё, как несчастный случай моего домогательства и твоей самообороны, — старший вынул из кармана заряженный девятикалиберный пистолет, простейший, который имел при себе любой страж, и сунул в руку Кихёна. — Ты понимаешь, что должен сделать?       — Подожди, нет, нет, нет! Я не смогу…       — Нас обоих убьют, если ты это не сделаешь, — Шону крепко сжал правую руку Кихёна.       — Ты дурак?! Я всё равно умру через несколько дней, — шёпотом кричал младший.       Шону поднял правую руку Кихёна, сжимая маленькие пальцы с особой осторожностью, и направил ствол пистолета себе на висок.       — Нажми. На. Курок.       Поток мыслей пробивался через весь череп, ломая преграды. У Кихёна несколько секунд, пока дверь полностью не упадет под напором армейских сил Совета. Широко открытые глаза Шону, его запах, он знал, что делал, на что шёл.       Убить или не убить.       4 слова.       Жить или умереть.       3 слова.       — СТРЕЛЯЙ, КИХЁН.       2 слова.       — НЕТ.       …       1 слово.       Дверь сломалась. Время замедлилось. Маленькие пылинки застыли в воздухе. Кихён читал по губам.       — Ж-И-В-И. Рукой младшего Шону нажал на курок.

🌧🌩🌧

      — Ты помнишь те белые орхидеи, что мы рвали на клумбе у соседа? Тогда ещё над городом светило солнце. Ты смеялся, а у тебя на губах остались следы от сладкого шоколадного сиропа, помнишь? Конечно не помнишь. Не можешь помнить. Ведь этого никогда не было. Или было? У тебя мало времени. Который час? Без пяти четыре. Время полдника. Нож на кухне. Нарежь хлеб. Нет, стой, положи нож. ПОЛОЖИ НОЖ!

🌧🌩🌧

      — Что ты видишь?       — Руки. Ещё теплые руки.       — Почему они теплые?       — На них кровь.       — Твоя кровь?       — Нет… Не моя.

🌧🌩🌧

Тогда утром воскресенья, Шону нажал на курок. Меня оглушил звук выстрела, и я смотрел, как тело в замедленной съёмке падает на пол. Как стекает и собирается воедино алая густая кровь, запутываясь в волосах. Я уронил пистолет. Я чувствовал, как моя душа воет, как воет волк на только что скрывшуюся в облаках луну, в надежде, что та появится снова. Я чувствовал, как распускается последний бутон цветка на спине, как он рвёт нервные окончания, будто подчиняясь эффекту домино.       Дверь открылась. Я лишь наклонил голову, пустыми, безжизненными стекляшками смотря сквозь. На пороге, держась за деревянную ободранную ручку, стоял Хёнвон.