Cardamom & Wine

      Шан Цинхуа оттягивает воротник своей водолазки. Это никак не помогает снять зуд от прикосновения трикотажа к его пахучей железе, а естественный аромат Шан Цинхуа на мгновение перебивает запах сандалового дерева от духов.       Мужчина, который брал у него интервью, потирает переносицу и слегка хмурится; Шан Цинхуа ерзает на стуле. Он слышал все о Мобэй-цзюне от Шэнь Юаня, даже присутствовал на мероприятии, которое устраивал Мобэй-цзюнь, но сидеть перед ним и смотреть в его призрачно-голубые глаза было гораздо страшнее, чем мельком видеть его с другого конца комнаты. По крайней мере, запах Мобэй-цзюня, глинтвейна с цитрусовыми нотками, в какой-то степени успокаивает, даже если Шан Цинхуа не может понять, почему…       — Почему вы ушли с последнего места работы?       — А… рабочая обстановка благоприятствовала альфам, господин, — бормочет он, потирая затылок. — Знаете, иногда бет не воспринимают всерьез и…       Мобэй-цзюнь что-то монотонно бормочет, его взгляд словно прожигает дыру в голове Шан Цинхуа.       — Так почему же вы хотите здесь работать?       Потому что мне нужна работа, чтобы есть?!       — Мой друг работает в отделе кадров. Он говорил, что вакансия открыта и ему здесь нравится, так что…       — Он говорил, что я меняю секретарей каждые три месяца?       Шан Цинхуа выпрямляет спину и смотрит Мобэй-цзюню в глаза.       — Он говорил, что у вас высокие требования. Если вы посмотрите в мое резюме, то увидите, что у меня более чем достаточно опыта, чтобы соответствовать им.       Мобэй-цзюнь некоторое время оглядывает его с ног до головы, затем берет ручку, которая, судя по виду, стоит больше месячной арендной платы Шан Цинхуа. Он ставит свою подпись внизу листа бумаги и протягивает его Шан Цинхуа.       — Тогда докажите это, — говорит Мобэй-цзюнь, приподнимая бровь. — Отдайте это своему другу из отдела кадров. Приступаете к работе с понедельника.       — Я… спасибо! Я действительно ценю… — он тянется за бумагой только для того, чтобы Мобэй-цзюнь в последнюю секунду отдернул ее.       — Только если вы перестанете пользоваться сандаловым деревом. Беты никогда не пахнут так сильно.

»»✼««

      — Братан! — Шан Цинхуа срывается на крик и бросается к столу Шэнь Юаня. — Братан, братан!       — Не могу поверить, что он нанял тебя, — Шэнь Юань закатывает глаза и выхватывает листок у Шан Цинхуа, который взволнованно переминается с ноги на ногу.       (Шэнь Юань — стройный, с длинными конечностями, пахнет зеленым чаем и бамбуком, аккуратный и спокойный.)       — Грубиян, — шипит Шан Цинхуа, сидя напротив него. — Я хорош в своем деле.       (Шэнь Юань — великолепный омега…)       — Нет, нет, дело не в твоих навыках, а в том, что ты гремлин, — Шэнь Юань морщит нос, — и в количестве твоих духов.       — Да, он сказал, что я больше не могу их использовать, — Шан Цинхуа снимает очки и рассматривает пятно на левой линзе. — Что-то, что-то, «беты не пахнут», что-то…       Шэнь Юань прищуривается.       — Ты — оме…       — Заткнись, — шипит Шан Цинхуа. — Ты никогда раньше не работал на альфу! Они все одинаковые. Как только они узнают, что ты омега, тебя либо немедленно уволят, либо…       — Мобэй-цзюнь не такой, — перебивает его Шэнь Юань. Он просматривает документы, затем нажимает на строку в одной из анкет. — И мы даже не спрашиваем о вторичном поле.       — Ага, значит, ни на кого не подадут в суд, когда тебя уволят за то, что ты омега, — бормочет Шан Цинхуа себе под нос.       — Ты хочешь здесь работать или нет? — резко бросает Шэнь Юань, заставляя Шан Цинхуа вздрогнуть. — Потому что я могу разрезать эту бумажку прямо сейчас.       — Я хочу здесь работать.       — Хорошо, — Шэнь Юань, лукаво улыбаясь, протягивает через стол письмо с предложением. — Добро пожаловать в Хуан-Хуа.

»»—»»—✼—««—««

      В течение месяца Шан Цинхуа усвоил два правила, о которых следует помнить, работая под руководством такого главного исполнительного директора, как Мобэй-цзюнь:       Во-первых, если вы приходите рано, вы, вероятно, уже опаздываете; если вы приходите вовремя, вы точно опаздываете; а если вы опаздываете, сдайте свой бейдж и катитесь к черту.       Во-вторых, следуйте первому правилу.       (Конечно, на что рассчитывал Шан Цинхуа, работая на избалованного альфу из трастового фонда, одержимого идеей доказать, что он не фуэрдай?)       Таким образом, Шан Цинхуа, изучая все тонкости расписания своего начальника, как и подобает хорошему секретарю, обратил внимание на расписание утренних разминок Мобэй-цзюня. А на следующее утро, сдерживая горячие горькие слезы, Шан Цинхуа вытащил свою задницу из постели в полпятого утра и был на работе еще до восхода солнца.       Но! Мобэй-цзюнь больше не сверлит его свирепым взглядом, а лишь слегка кивает в знак безразличия. Не говоря уже о повышении зарплаты!       В ухе у него завывает будильник, и он с криком просыпается, путается в простынях и скатывается с кровати. Он падает прямо на колени и, скуля, тянется к будильнику, который в конце концов выключает.       Облегченно вздохнув, он осторожно потер запястьем о пахучую железу, понюхал его, и его чуть не стошнило.       Конечно, есть и обратная сторона: его запах изменился со свежего кардамона на что-то более похожее на тухлый пирог, также известное как «парфюмированная вода «Очень напряженный Шан Цинхуа». Он пропитывает его волосы, одежду, простыни… вся его жизнь пахнет гнилым кардамоном с легким намеком на то, что можно описать только как дом, от пола до потолка заставленный заплесневелыми книгами, пропитанными кофе дневной выдержки.       (Будто он недостаточно ненавидел свой запах и вторичный пол, и теперь от него должно пахнуть мусором!)       Широко зевая, он спотыкается о грязное белье и скомканную бумагу и идет в ванную, где пахнет только сандаловым деревом. Конечно, Мобэй-цзюнь запретил этот аромат еще до того, как Шан Цинхуа начал его использовать, но последние две недели он пользуется средствами для ванны с сандаловым деревом, и тот ни разу не пожаловался.       Итак, Шан Цинхуа придерживается той же процедуры, что и с тех пор, как проявился его вторичный пол: дважды вымыть волосы, привести их в порядок, вычистить пахучие железы, вымыть тело, вычистить пахучие железы, смыть кондиционер, вычистить пахучие железы, вычистить пахучие железы…       Повторять до тех пор, пока от него не начнет пахнуть, как от даосского монаха.       (Повторять до тех пор, пока даже сам Шан Цинхуа не будет введен в заблуждение, заставив себя думать, что причина, по которой он не такой гибкий и податливый, в том, что он бета, а не просто неправильный омега… потому что у нормальных омег не бывает широких плеч или мускулистых ног, они не спотыкаются, они не стерильны.)       Вытершись, он трет запястье о пахучую железу и нюхает его, и закатывает глаза, когда чувствует несильный запах кардамона. Он был бы (в основном) не против, если бы не тошнотворный кислый привкус, напоминающий ему о заплесневелом хлебе.       Черт возьми, он использует искусственные ароматизаторы.       Он закрывает глаза и поливает себя сандаловым деревом, пока не начинает чихать.       (По крайней мере, от него больше не воняет…)       Конечно, сандал — банальный аромат. Люди любого пола и вторичного пола хотят пахнуть сандалом! И, конечно, у Шан Цинхуа на него небольшая аллергия, но…       (Чихание.)       … сандал — единственный аромат, который маскирует собственный мусорный запах Шан Цинхуа, не заставляя его пахнуть еще хуже.       Шан Цинхуа натягивает чистую водолазку поверх двухслойной майки и потом свой любимый (читай: единственный) блейзер. Быстрый взгляд в зеркало подтверждает, что пахучая железа на затылке полностью скрыта, а его узкая талия и широкие бедра скрыты за облегающим кроем одежды из нескольких слоев. Поправив воротник блейзера, Шан Цинхуа собирает волосы в низкий пучок, надевает очки в золотой оправе и нацепляет на лицо свою лучшую, характерную для обслуживания клиентов улыбку.       Засовывая духи в карман пиджака, зевающий Шан Цинхуа хватает свой рюкзак.       Может быть, ему удастся вздремнуть в поезде.

»»✼««

      Шан Цинхуа стонет и массирует виски, с нежностью вспоминая, каково это — не испытывать почти постоянной головной боли.       (Он здесь уже два часа, а сейчас только семь утра, и ему еще столько всего нужно сделать и…)       Сбросив очки, он, чувствуя головокружение, прижимает ладони к глазам, только чтобы вдохнуть свой кислый, отвратительный запах. Ему требуется вся его энергия, чтобы не начать блевать.       Какого черта?! Он что, не вымылся толком?! Он достает из кармана блейзера духи, смачивает каждое запястье и брызгает на волосы, успешно утопая в аромате сандалового дерева.       Вскоре он улавливает аромат глинтвейна и быстро приближающиеся шаги Мобэй-цзюня. Он быстро прячет флакон обратно в передний карман, молясь, чтобы Мобэй-цзюнь не заметил, как сильно от него пахнет.       — Доброе утро, господин! — говорит Шан Цинхуа, подавляя чихание. — Вы сегодня рано.       — Цинхуа, — Мобэй-цзюнь холодно смотрит на него сверху вниз и ставит стакан с кофе прямо посередине последнего свободного места на столе Шан Цинхуа. Шан Цинхуа сжимает челюсти, чтобы не зашипеть, но вместо этого натягивает на лицо свою самую яркую улыбку (с ямочками на щеках!) и протягивает темно-синюю папку из плотной бумаги.       — Сегодня у вас полная занятость…       Мобэй-цзюнь чихает в сгиб локтя, морщина между его бровями становится глубже, чем Шан Цинхуа когда-либо видел. Зарычав, альфа достает из кармана носовой платок и прикрывает им рот и нос.       — Вы в порядке, господин?       — Сколько на тебе сандала?!       (Недостаточно, если он все еще чувствует запах своей железы на запястье!)       — Нисколько! С чего бы мне… — он прерывает себя нервным смешком. Мобэй-цзюнь рычит все громче и вжимается в спинку стула.       — От тебя разит им, — огрызается он, нависая над Шан Цинхуа, как тигр. — Беты не воняют.       Шан Цинхуа прочищает горло и выпрямляет спину, стараясь не смотреть в глаза своему начальнику.       — Сандал — мой естественный запах, господин.       Мобэй-цзюнь швыряет носовой платок на стол и достает флакон ароматизатора из нагрудного кармана Шан Цинхуа.       — Тогда что это? — он подносит флакон к носу Шан Цинхуа и низко рычит, обнажая клыки. Шан Цинхуа чувствует, как его сердце уходит в пятки.       — Ой.       (Хорошие альфы — высокие, широкоплечие и мускулистые. Они сообразительны, уверены в себе и целеустремленно идут по жизни. Не обращая внимания на тех, кто стоит у них на пути, они берут то, что хотят, когда хотят и как хотят, и при этом хорошо выглядят.)       — У меня аллергия на сандал, — он со звоном выбрасывает флакон в мусорную корзину Шан Цинхуа. — Выйди на улицу. Проветрись.       (Мобэй-цзюнь — очень хороший альфа.)       — Возьми кофе с собой.       Шан Цинхуа моргает.       — Кофе…?       Мобэй-цзюнь фыркает и отрывисто кивает в сторону кофе, затем, облокотившись на стол Шан Цинхуа (псевдо-бета сдерживает очередное шипение), перелистывает папку из плотной бумаги. Шан Цинхуа некоторое время смотрит на кофе, затем берет его в руки и нюхает — свежий, слегка пахнет корицей, гвоздикой и карамелью. Шан Цинхуа делает осторожный глоток, и кофе согревает его…       — Ик!       Он… он защебетал.       Он прикрывает рот рукой, широко раскрыв глаза. Его запах вырывается из желез, и вскоре он оказывается ошеломлен приторной сладостью. Дрожа, Шан Цинхуа переводит взгляд на Мобэй-цзюня, который смотрит на него сверху вниз широко раскрытыми глазами с расширенными зрачками.       — Ты…?       — Ха-ха-ха! Вау, икота — это странно, правда? — перебивает он. — В любом случае! Ах… извините, я должен… мне нужно идти!       Прежде чем Мобэй-цзюнь успевает ответить, Шан Цинхуа хватает свой телефон и бросается к лифтам со стаканом кофе в руке.

»»✼««

      Самолет: ПОМОГИ, Я ЗАЩЕБЕТАЛ             Камбро: ?       Самолет: ОН ЗНАЕТ       Камбро: Братан, все нормально. Он тебя не уволит.       Самолет: БЕТЫ НЕ ЩЕБЕЧУТ       Камбро: Но они могут.       Шан Цинхуа делает еще один осторожный глоток ну очень вкусного кофе…       Камбро: Но у тебя скоро начнется течка, раз ты щебечешь, братан.       … и выплевывает его прямо на крышку.       Блядь.       Самолет: нет, я должен сохранить эту работу       Самолет: течка может подождать       Камбро: …       Камбро: Поговорим позже.       Самолет: нет, не поговорим       И с этими словами Шан Цинхуа выключает свой телефон. Ему не нужны нотации от своего друга-идиота.

»»—»»—✼—««—««

      После инцидента с щебетанием Мобэй-цзюнь кажется… странным.       Во-первых, он постоянно заверяет Шан Цинхуа, что все хорошо. Будь то легкое похлопывание по плечу или сдержанный кивок, Мобэй-цзюнь, похоже, изо всех сил старается, чтобы Шан Цинхуа чувствовал себя комфортно.       Во-вторых, он приносит Шан Цинхуа один и тот же кофе каждое утро ровно в семь пятнадцать.       В-третьих, сегодня он принес ему пирожное, до краев начиненное грецкими орехами.       Шан Цинхуа чуть не плачет, когда видит его; в конце концов, ореховые рулетики — его любимые! Он даже позволяет себе щебетать, когда его начальник находится вне пределов слышимости.       Он плачет, когда его начинает тошнить на полпути к еде.       Чертовы блокаторы! Даже запах вызывает тошноту. Шан Цинхуа с горечью отодвигает пирожное и подпирает подбородок руками.       (На самом деле сейчас его тошнит от всего. За исключением запаха Мобэй-цзюня. Шан Цинхуа быстро оглядывается на дверь кабинета, вертя в руке ручку.)       — Самолет!       Ощущение тошноты в горле мгновенно исчезает, когда он замечает, что Шэнь Юань идет к его столу с выражением, которое Шан Цинхуа хорошо знает. Сцепив пальцы и элегантно скрестив ноги, он поворачивается к своему другу, как суперзлодей.       — Я вижу, ты прочитал последнюю главу «Бессмертного из Бездны»…       Он взвизгивает, когда Шэнь Юань щелкает его по лбу.       — Айя! Неужели все было так плохо?! — он надувает губы и потирает красное пятно на лбу.       — Да, — Шэнь Юань садится в кресло напротив и свирепо смотрит на него. — Как ты мог так поступить с главным героем?!       — Быть таким безжалостным — это подарок судьбы, — Шан Цинхуа пожимает плечами. — Кстати, о подарках… — он протягивает печенье Шэнь Юаню. — С днем рождения. Вот половинка орехового рулета.       — Половинка? — Шэнь Юань морщит нос, тыча пальцем в следы укусов. — Я ничего не ждал, но все равно разочарован.       — Неважно. Просто отрежь укушенные части, — Шан Цинхуа придвигает его ближе, и Шэнь Юань хмурится еще сильнее. — Или просто выброси его в другом месте, я не выношу запаха…       — Я знал, что у тебя начнется течка!       — Тихо! — Шан Цинхуа перегнулся через стол, крепко прикрыв рот Шэнь Юаня ладонью. — Здесь мы не обсуждаем мой вторичный пол, помнишь?!       Шэнь Юань, цокнув, отдернул руку.       — Ты никого не обманешь.       — Обману.       — Самообман не считается, — легкомысленно отвечает Шэнь Юань. — Серьезно, расслабься. Мобэй-цзюнь не уволит тебя за то, что ты омега.       — Заткнись, — рычит Шан Цинхуа. — Мы говорили об этом! Ты сам никогда раньше не работал на альфу!       Шэнь Юань, не теряя ни секунды, отвечает:       — Бинхэ.       — Бинхэ — генеральный директор, он начальник для всех! И он твой друг!       (Шэнь Юань с невинным видом смотрит направо и откусывает большой кусок орехового рулета.)       — Ты не знаешь, что такое альфы-директора!       — А что такое альфы-директора, Цинхуа? — спрашивает Мобэй-цзюнь ровным голосом, стоя в дверях, скрестив руки на груди и вздернув подбородок. Шан Цинхуа, внезапно почувствовав себя так, словно попал в фильм ужасов, вздрагивает и прижимает ладони к груди.       — Г-господин! Я не…! Я всего лишь рассказывал Шэнь Юаню о… я…       С каждым произнесенным словом выражение лица Мобэй-цзюня становится все более и более суровым и совершенно безразличным, пока Шан Цинхуа не захлопывает рот. Шэнь Юань переводит взгляд с одного на другого, пряча нижнюю половину лица за пирожным.       Мобэй-цзюнь, услышав шуршание, переводит взгляд на Шэнь Юаня.       — Оно не твое.       — Я отдал его ему, — говорит Шан Цинхуа, дотрагиваясь до локтя Мобэй-цзюня. — Не то чтобы я не был благодарен! Это мой любимый… и сегодня день рождения А-Юаня.       — Ко мне в кабинет, — цедит Мобэй-цзюнь сквозь зубы. — Сейчас же.       Шан Цинхуа сжимает кулаки на коленях, его брови сходятся на переносице.       — Да, господин.       — Увидимся вечером, Хуа-эр, — говорит Шэнь Юань, бросив быстрый взгляд на удаляющуюся фигуру Мобэй-цзюня. Он убирает резинку с волос, и теперь уже распущенные волосы грациозно падают ему на спину. Он потирает затылок, в воздухе витают ароматы зеленого чая и бамбука, и протягивает резинку Шан Цинхуа.       — Держи, — мягко говорит Шэнь Юань, кладя резинку на его ладонь. — Тебе она нужнее.       — Спасибо, брат, — бормочет Шан Цинхуа, натягивая резинку на пучок. — Увидимся.

»»✼««

      Вместо того чтобы получить выговор или быть уволенным (или убитым), как ожидалось, Шан Цинхуа немедленно поручают привести в порядок все файлы Мобэй-цзюня.       Он сидит уже не на неудобном темно-синем диване, обитом плюшем, а на полу, чтобы было больше места для работы, и быстро обнаруживает, что окружен папками и разрозненной бумагой. Буквы начали сливаться несколько часов назад, а он и близко не подошел к завершению! Как такой неорганизованный человек мог стать исполнительным директором?!       Он переводит взгляд на Мобэй-цзюня, старательно разбирающегося в своей же неразберихе. Несмотря на обстоятельства, уголки рта Шан Цинхуа приподнимаются. По крайней мере, Мобэй-цзюнь помогает. Это уже больше, чем он может сказать о ком-либо из своих бывших начальников.       (Не говоря уже о том, что запах Мобэй-цзюня приятный, а не резкий, как…)       — Почему от тебя пахнет зеленым чаем? — спрашивает Мобэй-цзюнь, не потрудившись поднять взгляд.       — Ой! Думаю, из-за резинки А-Юаня, — он трогает свой растрепанный пучок, его окутывает приятный аромат Шэнь Юаня. — Мы друзья, так что, я думаю, он…       Мобэй-цзюнь молча кладет папку с документами на стол.       —… пытался успокоить меня, — заканчивает Шан Цинхуа, облизывая губы. Он бросает взгляд на настенные часы и вздыхает с облегчением, когда видит, что уже шесть вечера. Мобэй-цзюнь должен уйти примерно через полчаса, и он наконец-то освободится из этого ада. — Что вы планируете делать в эти выходные, господин? — весело спрашивает он, щурясь на финансовый отчет.       — Буду заканчивать приводить в порядок файлы, — отвечает Мобэй-цзюнь, даже не потрудившись взглянуть на Шан Цинхуа.       — Понятно. А… — он пытается сфокусировать взгляд, не обращая внимания на то, что даже свет словно сверлит ему череп. — Сегодня день рождения Шэнь Юаня, и я собираюсь провести его с ним…       — Нет.       — Посмотреть пару ужастиков и… подождите, что?       — Мы должны закончить сортировку сегодня, — резко говорит Мобэй-цзюнь. — Если только ты не хочешь приходить завтра.       — Господин, это займет все выходные, — протестует Шан Цинхуа, размахивая руками. — Я не знаю, как сортировку можно закончить сегодня или вообще…!       — Если ты уйдешь сегодня, то не утруждайся возвращаться на следующей неделе, — рычит Мобэй-цзюнь, сверкая глазами и обнажая клыки.       — А… — Шан Цинхуа отводит взгляд, его горло сжимается. Трясущимися руками он продолжает сортировать бумагу.       Проходит двадцать минут, прежде чем он замечает, что кислый привкус в его запахе усиливается. Это не типичный запах мусора, вызывающий стресс, а что-то горькое, депрессивное и тревожное, чего он не ощущал годами.       («Беты не воняют».)       Шан Цинхуа быстро встает, и комната вокруг него покачивается. Мобэй-цзюнь снова даже не удосуживается поднять взгляд.       — Господин? Я, эм… — он замолкает, заламывая руки.       — Что? — Мобэй-цзюнь что-то бормочет, мимолетно глядя в глаза Шан Цинхуа. Шан Цинхуа вздрагивает.       — Я… мне нужно выпить воды, я сейчас вернусь.       Мобэй-цзюнь машет рукой, и Шан Цинхуа устремляется в комнату отдыха. Громко всхлипывая, он разблокирует свой телефон и открывает чат с Шэнь Юанем.       Самолет: застрял на работе, не могу прийти       Камбро: Серьезно?!       Камбро: Напомни мне написать МБЦ, когда я протрезвею.       Самолет: не переходит в режим hr       Самолет: пожалуйста       Самолет: прости       В комнате отдыха даже днем жутковато, но ночью, когда весь свет выключен, это словно совсем другая комната. Направляясь прямиком к раковине, он закатывает рукава и максимально намыливает руки мылом. Включив воду как можно горячее, он мылит запястья.       Вычистить пахучие железы, вычистить пахучие железы, вычистить пахучие железы…       Шан Цинхуа рычит, обнажая маленькие клычки, и стирает со щеки слезинку, оставляя мыльный след. Чертовы блокаторы! Его и так тошнит от них, но обязательно вызывать у него еще эмоции?!       Вычистить пахучие железы…       Но… если быть честным с самим собой, это не первый раз (и не самая худшая причина), когда он плачет из-за директора, но почему-то в этот раз ему гораздо больнее. В кои-то веки Шан Цинхуа подумал, что сможет скрыть, кто он такой, что в кои-то веки то, что он омега, не помешает ему.       Но не вторичный пол наносит ущерб его карьере — нет, самый большой ущерб его карьере наносит он сам.       У Шан Цинхуа наконец-то высохли пахучие железы, кожа ободрана и в синяках. У него перехватывает дыхание. От него все еще ужасно пахнет, но пока придется смириться с этим…       Камбро: Не извиняйся.       Камбро: Ты очень усердно работаешь.       Камбро: Мы обязательно встретимся в эти выходные!       Камбро: o(*≧▽≦)ツヾ(≧▽≦*)o       Он фыркает, вытирая лицо ладонью.       Самолет: ты сильно пьян???       Камбро: Да.       Самолет: не позволяй бин-бину ругать тебя слишком сильно       Камбро: Заткнись, мы друзья.       — Что ты делаешь?       Шан Цинхуа с грохотом роняет телефон.       — Я-я, эм…       Мобэй-цзюнь приближается, и Шан Цинхуа чувствует, как из его груди вырывается воздух. Он прижимается к столешнице, которая больно впивается ему в позвоночник.       Так они и стоят: Шан Цинхуа — загнанный в угол зверь, а Мобэй-цзюнь наблюдает, скрестив руки на груди, словно готовый к прыжку.       — Тебя не было полчаса, — говорит Мобэй-цзюнь с раздражением в голосе. — Объяснись.       — Просто покончите уже с этим, — шепчет Шан Цинхуа, потирая переносицу.       — С чем?       Мне серьезно нужно что-то объяснять?!       — Увольте меня! С чем еще?! Я вас разозлил, и я… — он прикрывает рот рукой, от собственного запаха его, как всегда, подташнивает. С трудом сглотнув, он пытается унять дрожь в конечностях. — Я… я правда не знаю, что я сделал, но знаю, что сегодня я напортачил, и это, вероятно, означает, что я напортачил уже давно, и…       Но тут внезапно и монотонно Мобэй-цзюнь говорит:       — Я сплю с огромным плюшевым хомячком.       Шан Цинхуа дважды моргает и медленно поднимает голову. Чувствительность постепенно возвращается к его пальцам, пока Мобэй-цзюнь не хватает его за руку. Он пытается отдернуть ее, но Мобэй-цзюнь издает цокающий звук и проводит пальцами по пахучей железе.       — Его зовут Банан, — продолжает Мобэй-цзюнь, хмурясь при виде синяков на коже, — потому что от него пахнет бананами.       Шан Цинхуа шмыгает носом, потирая кожу под глазом.       — Раскрытие постыдных секретов является частью процесса увольнения?       — Я тебя не увольняю, — Мобэй-цзюнь достает из кармана жилета носовой платок и протягивает его. — Вытри лицо.       — Вы сказали, что если я уйду, то могу больше не возвращаться, — полушепотом произносит Шан Цинхуа, его голос дрожит так же сильно, как и руки, пока он вытирает дорожки слез со щек. — И я подумал…       Затем он замолкает, погружаясь в полную тишину.       Он хорошо знает запах Мобэй-цзюня; глинтвейн настолько характерный и пьянящий, что он подарил его одному из второстепенных персонажей «Бессмертного из Бездны». Но только когда платок Мобэй-цзюня буквально касается его лица, он замечает, насколько запах опьяняющий. Он пряный и теплый, но от ароматов глубокого темного вина и цитрусовых у Шан Цинхуа слипаются глаза, а внутри все тает.       — Увольнять тебя было бы глупо. Ты хорошо работаешь.       Похвала заставляет Шан Цинхуа заурчать; это всего лишь легкая вибрация в горле, но слова и запах Мобэй-цзюня……       — Нормально?       — Хм? — Шан Цинхуа приоткрывает один глаз. — Да, все в порядке.       Мобэй-цзюнь кладет свою большую руку на макушку Шан Цинхуа, нежно поглаживая его волосы.       — Я знаю, что у Шэнь Юаня день рождения, но тебе лучше пойти домой. Ты выглядишь нездорово.       — Но документы…       — Они могут подождать, — мягко говорит Мобэй-цзюнь. — Не приходи в понедельник раньше семи. Тебе незачем быть здесь, когда меня нет.       — Да, господин.       — Мобэй, — поправляет альфа, в последний раз взъерошивая волосы омеги. Шан Цинхуа прикусывает язык и прячет платок в карман.       — Мобэй, — эхом отзывается он, и в его груди разливается тепло.

»»✼««

      Независимо от того, насколько хорошо он справляется с работой, Мобэй-цзюнь, вероятно, уволит его за то, что он собирается сделать.       Шан Цинхуа роется в кармане пиджака, издавая тихие разочарованные стоны, пока не нащупывает мягкую ткань платка Мобэй-цзюня. Он урчит, когда достает его, восхищаясь изящной вышивкой по краю ткани.       — Снег… — шепчет он сам себе, его зрачки расширяются. С тихим щебетанием он плюхается на матрас и утыкается носом в платок. Он знает, что должен чувствовать себя жалким, что клочок ткани позволяет ему чувствовать себя в большей безопасности, чем когда-либо за последние годы, но его переполняет такое счастье, и в кои-то веки ему так уютно, что он не может жалеть себя. Его сердцебиение учащенное, но приятное; он облизывает губы, сбрасывая рабочую одежду.       Тепло разливается между его бедрами, и он жалобно урчит. Зарываясь лицом в платок, он кутается в тонкое одеяло. Его тело гудит, его владелец больше не отказывается от того, чтобы ему было уютно и тепло.       С приглушенным стоном Шан Цинхуа сует руку между ног.

»»—»»—✼—««—««

      —… хуа.       Шан Цинхуа резко вдыхает через нос и, лениво моргая, понимает, что заснул за своим столом.       Блядь!       — Доброе утро, господин! — приветствует Шан Цинхуа, в его голосе слышатся нервные нотки, он держит папку обеими руками. Его щеки ярко-розовеют, когда он смотрит в пол.       (Странно, что платок вашего начальника не позволяет вам смотреть своему начальнику в лицо…)       — Мобэй, — поправляет альфа. — Во сколько ты сегодня пришел? — Мобэй-цзюнь, как обычно, ставит перед ним стакан кофе (на этот раз, к счастью, без еды; Шан Цинхуа все еще чувствует, что его вот-вот стошнит, несмотря на то, что он был.… кхм…).       Шан Цинхуа потирает переносицу.       — В шесть? Шесть пятнадцать?       Морщинка между бровями Мобэй-цзюня становится глубже.       — Я же просил тебя прийти в семь.       — Привычка, — зевает он. — Обычно я прихожу в пять.       Мобэй-цзюнь непонимающе смотрит на него, затем цокает.       — Если тебе нужно отдохнуть, отдохни в моем кабинете.       — М-м-м, — хмыкает Шан Цинхуа, беря кофе обеими руками. — Спасибо, господин… Мобэй.       Мобэй-цзюнь слегка приподнимает бровь. Он стучит папкой по макушке Шан Цинхуа и исчезает в своем кабинете, тихо закрыв за собой дверь.

»»✼««

      Камбро: Где ты?       Самолет: на работе?       Камбро: Вечеринки в конце квартала не будет?       Самолет: нет, нужно кое-что доделать.       Кое-что доделать — это, конечно, ожидание, когда пройдет сильная головная боль, которая теперь превратилась в настоящую ломоту во всем теле.       Камбро: Братан, МБЦ спросил меня, где ты, и это очень неловко, приходи.       Самолет: не могу       Камбро: Брат       Камбро: У ТЕБЯ ЧТО, ТЕЧКА НАЧАЛАСЬ?!       Самолет: нет       Камбро: ВРАНЬЕ       Камбро: СКАЖИ ЕМУ, ЧТО ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ ПРИЙТИ. ОН ПОХОЖ НА КОТА, КОТОРЫЙ ЗАСТРЯЛ ПОД ДОЖДЕМ, ЭТО ПЕЧАЛЬНО       Самолет: ХОРОШО, СДЕЛАЮ.       У него раскалывается голова, и он начинает пустой разговор со своим начальником.       Цинхуа: Я не смогу прийти сегодня на ужин. Кое-что случилось. — Цинхуа       Он закрывает свой телефон и бросает его обратно на стол. Он может страдать либо здесь (где ему не придется никуда двигаться, пока боль не пройдет), либо дома (где лежит платок Мобэй-цзюня).       Страдать нужно дома.       Он дрожит, когда встает, его спина слегка вздрагивает, когда он перекидывает рюкзак через плечо. Он дергает за воротник своей водолазки, нахмурив брови. Его кожа мокрая от пота, будто его бросили в бассейн. Шан Цинхуа идет к выходу из здания, ломая голову над тем, какие побочные эффекты могут вызвать его подавители, не прикоснулся ли он к чему-нибудь, на что Цинь Ваньюэ вчера чихнул, и останавливается как вкопанный.       Теплая влажная жидкость стекает по его бедру. Это почти щекотно, очень медленно, но безошибочно.       Брат-Огурец был прав. У него начинается течка.       В панике он достает из кармана телефон и мчится прямиком к своему столу.       Цинхуа: брат, ты был прав, приди и забери меня.       Цинхуа: подавители должны помочь, но ненадолго, и не настолько, чтобы успеть вернуться домой       Волна судорог прокатывается по его телу, и он чертыхается, спотыкаясь как олененок. Его лицо слишком горячее, а тело слишком холодное, и ему кажется, что он идет по песку. Наконец добравшись до своего стола, Шан Цинхуа выдвигает верхний ящик и…       Подавителей нет.       Стеная, он роется в ящике, его содержимое разбросано по полу.       Потом он просматривает следующий.       И следующий.       Каждый раз все, что он находит — это важные бумаги, пакетики с сахаром и ручки, у которых давным-давно закончились чернила, и никаких подавителей.       Судороги усиливаются, и он сгибается пополам, не в силах закричать. Жидкость лениво стекает по его бедрам, возбуждение и жар почти невыносимы. Трясущимися пальцами ему удается набрать еще три сообщения:       Цинхуа: подавителей нет       Цинхуа: в столе, пожалуйста, помоги       Цинхуа: больно       Тяжело дыша, Шан Цинхуа запихивает телефон в рюкзак и садится, прислонившись спиной к стене.       — Все хорошо… Шэнь Юань уже в пути, ты просто, просто… мн!       Шан Цинхуа зажимает рот руками, заглушая крики, когда его дырочка сжимается и трепещет вокруг пустоты, и он сильно кончает. Его ноги дрожат, бедра поднимаются сами по себе. Кардамон, свежий и пленительный, исходит от его одежды…       … но все, что он чувствует — это запах глинтвейна. Его зрачки полностью расширяются, он поворачивает голову в сторону кабинета Мобэй-цзюня. Со сдавленным всхлипом он подползает к двери кабинета и берется за ручку.       Она не поддается.       Он урчит, дергая за ручку и слабо наваливаясь плечом на дверь.       — Нет… нет, нет, нет! — он колотит кулаками по дереву, и звук отдается эхом, глухой и болезненный. Он должен быть там, ему нужно, он хочет! Жалобно вскрикивая, Шан Цинхуа царапает дверь, будто его ломкие ногти могут разодрать ее в клочья, как кусок старой ткани.       Дикий вопль вырывается из его груди, Шан Цинхуа ударяется головой о дверь, очки падают с его лица. Он делает это снова, скуля от боли и позывов, от потребности, чтобы его обняли, прижали к себе и трахнули…       Но Шан Цинхуа был и всегда будет одинок.       Шан Цинхуа выгибает шею назад, из его горла вырывается жалобный рык, когда его дергают назад, прижимая руки к бокам. Он слабо вырывается из рук держащего его человека, цепляясь за мягкую ткань. Шипя и чувствуя головокружение, он щелкает зубами, обнажая маленькие клычки.       Его похититель вцепляется ему в волосы, и инстинкты Шан Цинхуа снимают все напряжение с его тела. Совершенно безвольный, Шан Цинхуа тихо урчит.       Глинтвейн…       Шан Цинхуа урчит и поворачивается, чтобы прижаться к Мобэй-цзюню, грудь к груди. Он прижимается к нему и зарывается лицом в изгиб шеи Мобэй-цзюня.       — Я должен был догадаться, что у тебя началась течка, — шепчет он, и от его голоса Шан Цинхуа начинает дрожать. — Где живет твоя стая?       Сквозь жгучий туман озноба Шан Цинхуа смеется и постепенно переходит в икающие рыдания, сотрясающие все его тело. Все расплывчато, нереально, за исключением головокружительного одиночества, которое ждет его в собственной квартире.       Мобэй-цзюнь обхватывает ладонями его лицо и запрокидывает его голову.       — Цинхуа, мне нужно позвонить твоей стае. Где твой телефон?       — Не могу… — хрипло шепчет он, переплетая свои пальцы с пальцами Мобэй-цзюня. У Шан Цинхуа перехватывает дыхание от спазма, от него исходят пьянящие феромоны. Он зажмуривается и прикусывает губу, чтобы подавить стон. Мобэй-цзюнь кладет свою широкую ладонь на лоб Шан Цинхуа, и омега наклоняется навстречу прикосновению. На ощупь это почти как лед, бальзам против жара.       — Черт возьми… — Мобэй-цзюнь шипит. — Цинхуа, назови мне имя!       — Один, — выдыхает он.       Беспокойство на лице Мобэй-цзюня сменяется гневом и обратно.       — Мобэй, я… я один… — его плечи вздрагивают от еще большей боли, и он хнычет, прижимаясь к Мобэй-цзюню так тесно, словно хочет слиться с ним воедино. У него перехватывает дыхание, губы пересыхают, и он обхватывает своего начальника руками и ногами. Мобэй-цзюнь отодвигает его от себя, и омега воет, пока Мобэй-цзюнь не утихомиривает его.       — Посмотри на меня, — успокаивает альфа и вздыхает с облегчением, когда Шан Цинхуа обращает на него внимание. — Тебя нужно повязать. Я могу отвезти тебя в больницу или сам сделать это.       Шан Цинхуа урчит, чувствуя, как закипает его мозг.       — Тебе нужно сделать выбор сейчас, хорошо?       — Ты, — хрипит Шан Цинхуа, покусывая пальцы Мобэй-цзюня. Мобэй-цзюнь резко втягивает воздух.       — Ты уверен?       — Пожалуйста, господин.       Мобэй-цзюнь рычит и, перекинув Шан Цинхуа через плечо, входит в свой кабинет. Он запирает за ними дверь и осторожно опускает Шан Цинхуа на плюшевый диван, перед которым Шан Цинхуа сидел прошлой ночью. Рациональная часть мозга Шан Цинхуа не может поверить в свою удачу, когда Мобэй-цзюнь раздевается, открывая твердые линии мышц, широкие плечи и…       (Мобэй-цзюнь — очень хороший альфа).       Шан Цинхуа хнычет, когда Мобэй-цзюнь запускает руки ему под рубашку, раздевает его, будто он что-то драгоценное и прекрасное, как Шэнь Юань, но…       Он неудачник. Стерильный и приземистый, плечи слишком широкие, руки и ноги слишком мускулистые, чтобы быть красивыми, талия слишком узкая, чтобы быть сильной. Он создан для того, чтобы жить без семьи. Он не заслуживает быть в безопасности и тепле и…       — Почему ты плачешь?       Шан Цинхуа сглатывает, в горле у него щелкает, и качает головой.       — Не… не смотри.       — О чем ты говоришь? — Мобэй-цзюнь целует его в ключицу, затем проводит клыками по нежной коже. Он расстегивает пояс Шан Цинхуа, обнажая красивые широкие бедра. — Как я мог не заметить, что ты прятал такое?       Шан Цинхуа прикрывает глаза одной рукой, а другую кладет на грудь. Его ногти впиваются в плечо, когда он дрожит, обнаженный и охваченный жаром. Мобэй-цзюнь покрывает поцелуями впадинку на животе Шан Цинхуа, спина омеги выгибается дугой на плюшевом диване. Прохладные пальцы оглаживают его вход, и Шан Цинхуа скулит, двигая бедрами.       — Ты весь мокрый, — шепчет Мобэй-цзюнь, и из его горла вырывается рычание, когда он вводит внутрь два пальца. Он покусывает подбородок Шан Цинхуа, пока омега корчится, скулит и урчит, как животное. — Это такие приятные звуки для меня, — бормочет Мобэй-цзюнь ему на ухо. Омега ахает, бедра сами по себе поднимаются вверх.       — Пожалуйста… — Шан Цинхуа дышит. — Нужно… нужно… о черт…       — Что тебе нужно? — Мобэй-цзюнь с покрасневшими глазами наклоняется ближе. — Скажи мне, любовь моя.       — Ах!.. Я… хм…! Повяжи меня узлом… пожалуйста… — умоляет омега, его глаза почернели. Мобэй-цзюнь рычит, проводя длинными пальцами по мягким стеночкам Шан Цинхуа, посылая электрические разряды по позвоночнику.       (Этого недостаточно!)       — Узел! — раздраженно хнычет омега, опуская бедра.       — Спрашиваю в последний раз… ты уверен? — дрожащим голосом бормочет Мобэй-цзюнь. — Я не смогу сдержаться.       — Повяжи меня узлом!       Шан Цинхуа, вскрикнув, переворачивается на живот, его бедра соблазнительно приподнимаются в воздух. Мобэй-цзюнь шлепает его по пухлой заднице, и Шан Цинхуа вскрикивает, его дырочка приятно трепещет.       — Избалованный, — ругает Мобэй-цзюнь, обхватывая одной рукой узкую талию Шан Цинхуа. Мобэй-цзюнь дразнит вход Шан Цинхуа кончиком своего члена, затем неглубоко входит в него. Ногти Шан Цинхуа царапают ткань под ним, омега скулит и двигает бедрами.       — Глубже, — мяукает он. — Пожалуйста, господин.       — Хороший мальчик, — рычит Мобэй-цзюнь и входит в Шан Цинхуа по самое основание. Шан Цинхуа вскрикивает, его взгляд расфокусирован, когда Мобэй-цзюнь входит в него. Мобэй-цзюнь, гордо урча, медленно двигает бедрами, наслаждаясь каждым сдавленным стоном, который срывается с губ Шан Цинхуа. Омега сжимается вокруг члена Мобэй-цзюня, и его тело раскаляется от удовольствия.       — Быстрее.       — Как невежливо, — цыкает Мобэй-цзюнь, его движения замедляются, пока не становятся мучительными.       — Мобэй! Пожалуйста, мне нужно, чтобы ты…!       — Попроси лучше, — рычит альфа ему на ухо и щиплет темно-розовый сосок. Шан Цинхуа вскрикивает, его тело сотрясает дрожь.       — Быстрее, господин! Пожалуйста!       Губы Шан Цинхуа приоткрываются, с каждым толчком из него вырываются жалобные стоны. Он прижимает одну руку к низу живота, чувствуя, как Мобэй-цзюнь движется внутри него все быстрее и быстрее…       Перед глазами у него все расплывается, и он кусает подушку под собой, всхлипывая и теребя ткань, пока Мобэй-цзюнь трахает его, доводя до оргазма. Он все еще чувствует себя слишком горячим, но уже не так, будто его бросили в кастрюлю с кипящей водой.       (Узел альфы сформирован только наполовину, почему он еще не кончил?! Шан Цинхуа будет пуст к концу!)       (О черт, он будет пуст…)       Мобэй-цзюнь обхватывает ладонью член Шан Цинхуа, все еще наполовину твердый, и лениво двигает рукой.       — Что случилось с моим маленьким застенчивым секретарем, а? — Мобэй-цзюнь обводит большим пальцем уретру, давя ровно настолько, чтобы заставить Шан Цинхуа застонать. — С тем, кто был полон решимости скрыть свой запах?       Легким движением большого пальца Шан Цинхуа погружается в новый оргазм, он кончает на подушку под ним. Мобэй-цзюнь выходит и переворачивает Шан Цинхуа на спину, облизывая синяки на его сверхчувствительной коже. Омега шипит от боли, а затем приятно стонет, когда Мобэй-цзюнь ласкает языком распускающиеся пурпурные цветы.       — Ты нужен мне… — Шан Цинхуа скулит, слабо протягивая руку к альфе, нависающему над ним.       — Нужно, чтобы я сделал что? — Мобэй-цзюнь дразнит, покусывая сосок.       — Ах…! Мне нужно, чтобы ты меня трахнул!       — Я тебя не слышу, — бормочет Мобэй-цзюнь, поглаживая пальцами скользкую внутреннюю поверхность бедра омеги. — Говори громче.       — Трахни меня! — кричит омега, слабо замахиваясь кулаком на Мобэй-цзюня. Альфа хватает его своей большой рукой и властно рычит, его зрачки так расширяются, что глаза кажутся черными.       — Мило, — тепло хвалит он, проводя большим пальцем по костяшкам пальцев Шан Цинхуа. Шан Цинхуа дрожит, теперь он спокоен и податлив.       Затем одним плавным движением альфа сажает Шан Цинхуа к себе на колени и насаживает его на свой член. Слезы текут по щекам Шан Цинхуа, от одного толчка у него перехватывает дыхание. Мобэй-цзюнь ловит его открытый рот в обжигающем поцелуе, проникая неглубоко, аритмично. Он скользит языком по языку Шан Цинхуа, омега дрожит и наполовину приподнимается с члена Мобэй-цзюня. Его мышцы дрожат, уже измотанные жаром, пробегающему по телу.       Но, черт возьми, стоит ли это того, насколько это болезненно? Когда он опускается, его тело покалывает, каждый атом его существа наполняется удовольствием, когда узел проникает глубоко внутрь. Он хнычет, уткнувшись в губы Мобэй-цзюня, его руки крепко сжимают волосы альфы, когда он приподнимается и опускается на всю длину Мобэй-цзюня, теряя себя, когда узел альфы расширяется внутри него.       — Ближе… — выдыхает он, и его лицо морщится. Он поднимается, дрожа, как осиновый лист. — Хм… п-помоги…       Мобэй-цзюнь рычит и хватает Шан Цинхуа за бедра, отрывая его от своего члена. Шан Цинхуа открыто плачет, извиваясь, но хватка Мобэй-цзюня слишком сильна.       — Альфа, пожалуйста, я так близко, пожалуйста, ты нужен мне, пожалуйста…       Ухмыляясь, Мобэй-цзюнь насаживает Шан Цинхуа на свой член, и тот начинает стонать. Его ногти впиваются в плечи Мобэй-цзюня, когда его снова и снова толкают вниз, снова и снова выбивая из него воздух, пока он не превращается в икающее, пускающее слюни месиво того человека, которым был раньше. Рычание Мобэй-цзюня становится диким, как пантера, по мере того, как его узел растет, и он щелкает зубами на плече Шан Цинхуа.       — Я собираюсь оттрахать тебя по полной, — хрипит он, когда Шан Цинхуа урчит, пронзительно и распутно. — Я буду трахать тебя, пока ты не забудешь свое имя.       — Мобэй…!       Мобэй-цзюнь кусает его в шею, затем отстраняется, от его пронзительных голубых глаз по спине Шан Цинхуа пробегают мурашки. Шан Цинхуа наклоняет голову, пытаясь спрятаться в шее Мобэй-цзюня, но альфа хватает его за волосы и оттаскивает назад.       — Хочу посмотреть, как ты выглядишь на моем узле, — рычит он.       Челюсть Шан Цинхуа отвисает, а брови сходятся на переносице, когда давление усиливается глубоко между его ног. У него вырывается сдавленный стон, и он медленно осознает, что его вот-вот повяжут.       — Ты такой красивый, — задыхается Мобэй-цзюнь, его движения отчаянны. — Черт, как же ты красив…       — О черт, Мобэй, я скоро…       — Кончи для меня, любовь моя, — шепчет Мобэй-цзюнь. — Не сдерживайся…       Словно послушно ожидая разрешения, волна наслаждения обрушивается на Шан Цинхуа, заполняя каждый уголок его существа, захлестывая с головой, пока он не перестает ощущать все, кроме тепла и того, как внутри него увеличивается узел Мобэй-цзюня. Альфа крепко обнимает его и дрожит рядом, бормоча то, что, как знает Шан Цинхуа, является похвалой, но сами по себе слова не имеют значения — на мгновение он полностью переплетается с другим человеком.       Мобэй-цзюнь прижимает руку ко лбу Шан Цинхуа и вздыхает с облегчением.              — Жар спал.       И через мгновение:       — Ты же хотел написать не мне, правда?       Шан Цинхуа морщится.       — Нет. Не тебе.       Мобэй-цзюнь что-то хмыкает, кладя подбородок на голову Шан Цинхуа. Шан Цинхуа в кои-то веки позволил обнять себя. Как только Мобэй-цзюнь смог выйти из него, все было кончено.       — Цинхуа? — Мобэй-цзюнь тихо позвал его.       — Хм?       — Ты плачешь?       — Что? Нет, я… ох, — Шан Цинхуа шмыгает носом и поднимает голову, быстро смахивая слезы со щек. — Прости. Просто… спасибо. За это, — он делает неопределенный жест. — Если тебе нужно, чтобы я ушел…       — Не смей, — рычит Мобэй-цзюнь. — Мы расскажем о наших отношениях отделу кадров. Обсуждение окончено.       — Айя, ладно, ладно! — Шан Цинхуа скулит, закатывая глаза.       Мобэй-цзюнь самодовольно целует его между бровей и с урчанием утыкается носом в шею. Шан Цинхуа что-то мурлычет, сонно уставившись в пространство. Затем он прищуривается.       — Об отношениях?       — Только если ты захочешь их, — шепчет Мобэй-цзюнь, прижимаясь к нему.       Шан Цинхуа щебечет.