Один день - три осени

Яркое пятно киновари сочной каплей скользнуло на бумагу и Се Лянь вздрогнул, точно очнувшись от своих бесконечных дум всё об одном… Точнее — о единственном… Сань Лан был в безвестной отлучке уже так долго… Он рассыпался на лунный свет и серебристых бабочек и принц, впервые выйдя из подземелий Уюна, где всё закончилось, с изумлением оглянулся вокруг и увидел, что уже поздняя осень, скоро зима… А у него не осталось от Сань Лана даже частички души, чтобы хранить в цянькуне. Только алая нить на пальце, да кольцо с прахом на груди. Се Лянь склонился над рукописью и убедился, что так и не написал ни слова. Хотя садился за письмо ежедневно и корпел над ним чуть не до ночи в попытках излить наконец на бумагу тяжёлый горький ком обиды и тоски, что мучил принца, давил на грудь, мешал сердцу биться… Сань Лан! Вернись… Ведь всё уж кончено! Мы победили! — Мы победили, Сань Лан, — беззвучно шептали уста Се Ляня. Но вслух он их так и не произнёс. Потому что не чувствовал себя победителем. И роскошного дворца Цзюнь У на Верхних Небесах, который он имел право забрать себе, он не жаждал… И богатств прежнего Владыки он не желал… И все храмы и монастыри Императора Небес, что отныне теперь носили его, Се Ляня, имя, не радовали его сердца, и не занимали его мыслей… По-прежнему неудачливый Мусорный бог, без прошлого, без настоящего и без будущего… Ведь он лишился куда большего, куда более ценного, нежели бессчётные меры серебра и дорогих каменьев да царственных безделушек. Он лишился любви, нежности, заботы… Он лишился Сань Лана… Всего, что давалось смертному ли, бессмертному ли — единственный раз в жизни. Когда сердце билось в груди, как счастливая влюблённая птица, дышалось легко, точно вот-вот польётся песня, и в самую лютую стужу на душе цвели мириады персиковых деревьев, наполняя мир своим тёплым благоуханием. О, если бы он дал себе волю закричать и заплакать! То кричал бы, точно раненый зверь, одно только. «Вернись! Вернись! Вернись! Вернись вернись вернись вернись вернись вернись…» К чему было умолять об этом Сань Лана? Разве сам он не жаждал того же и не прилагал все усилия к тому? Се Лянь твёрдо положил себе верить, что да. И потому запрещал себе испытывать хоть малейшую слабость и неверие. Разве мог он сомневаться в своём единственном и самом преданном верующем? И крик его, полный отчаяния и тоски. всегда был безмолвен. А слезы катились беззвучно. Как сейчас, падая киноварными каплями на драгоценные листы бумаги, которой принц тщетно пытался излить свою печаль. Красноречивее любых слов — кровавая слеза посреди ненаписанных строк о любви и тоске Его Высочества. Придёт день, придёт час… Принц со счастливым смехом, блестя глазами и губами, распухшими от бесконечных поцелуев, найдёт где-нибудь на полке Дома Блаженства запылившуюся и пожелтевшую рукопись с одним-единственным киноварным пятном, так похожим на слёзы. И будет долго вглядываться со странно бьющимся сердцем снова и снова в эти безмолвные строки, полные глухого отчаяния. И никогда не покажет рукопись супругу. Как никогда её не уничтожит. Слишком много всего в ней было сказано. Пусть и без слов, Об одиночестве, о любви, о надежде… О том, что счастье их — ими заслужено. Но никогда не стоило забывать, какой ценой оно досталось. Самая тёмная ночь — бывает перед рассветом. А день в разлуке с любимым — долог и тосклив, словно три осени.