Дальше. Громче. Грубее

В квартире у Тилля я всегда чувствовал себя как дома. Отчасти это потому, что когда-то тут и был мой дом. Если быть точным — наше с ним гнёздышко. И чего только не видели эти стены, каких непотребств мы здесь только не творили, каких только слов друг другу не говорили. Жили насыщенной и счастливой жизнью двух влюбленных мужиков. Живём и сейчас. Только в разных квартирах. И любви как таковой нет. — Риха, тебе самому-то не надоело при каждой ссоре со своим голубком ко мне на член прибегать? — спросил Линдеманн с кухни, не отрываясь от приготовления ужина. — Не, понимаю, дело не моё, но получить в морду, знаешь ли, не хотелось бы. В ответ я лишь фыркнул, лениво потягиваясь в кровати. Отношения с Тиллем длились пять лет, а расстались мы полтора года назад. Обоюдно, без ссор, без скандалов. Он ко мне остыл, я перестал стараться для нас. Общение при всём желании прекратить не получилось бы. Группа, репетиции, концерты и всякое такое. Да и наши разногласия могли негативно сказаться на других участниках. Спустя месяц после расхода я уже был в новых отношениях. Пауль отчаянно и довольно долго подкатывал ко мне. Даже пока я был с Линдеманном, которому новоиспеченный поклонник моей задницы не давал покоя и действовал на нервы. До драк не доходило, но между собой парни гавкались часто. Мне внимание со стороны льстило, хоть подкаты иногда и выглядели жалко. В один из дней решил поговорить с Ландерсом о происходящем, но внепланово согласился вступить с ним в отношения. И, скажу честно, его лицо в тот момент надо было видеть. Он был без ума от счастья. — Рад за вас. Удачи, любви и всего голубого, что ещё сказать могу. — безэмоционально отреагировал на новость Линдеманн. Более эмоционально он отреагировал на мой первый визит к нему в квартиру. Тогда произошла наша первая ссора с Паулем. Я вспылил, ушел от него, ноги сами понесли тело в сторону дома Тилля. И где-то в глубине души я надеялся, что он отнесется с пониманием к моему желанию поговорить с ним. Но он язвил, уходил от ответов на вопросы, гнал меня к «новой дырке», совершенно не слушал то, о чём я говорил. Требовал оставить его в покое и навсегда забыть любые дороги до его квартиры. Единственное, что я оставил в ту ночь — засосы и царапины на его теле. Этот секс был не таким как в наших отношениях. Он был более животным. Более страстным. Непохожим ни на что из совместного прошлого. — Ты скоро там? Я одним виски не насытился, а запахи с кухни побуждают желудок переварить самого себя. В нём ведь нет вкусно пахнущего… Ну, того, что ты готовишь, короче! — нетерпеливо поинтересовался я. — Уже несу, троглодит прожорливый. — Тилль зашёл в комнату и аккуратно поставил рядом со мной поднос с едой. — Только не заляпай ничего, по-человечески прошу. Он лег рядом, я же принялся с удовольствием поглощать стейк с овощным гарниром. После той ночи мы с Линдеманном много разговаривали. Обо мне с Паулем, о произошедшем, о дальнейшем развитии взаимоотношений или же полном их прекращении. Обсуждение и поиск решения шёл с переменным успехом, но Тилль не единожды выдвигал предположение об отсутствии у меня чувств к Паулю. Я не был с ним согласен, пусть и не полностью. Что-то к Ландерсу я точно испытывал. Что-то большее, чем обычная дружеская привязанность. С ним было хорошо, спокойно, надежно. Я знал, что отношения не прекратятся по его инициативе, что он всё поймёт и простит. Что будет рядом и при необходимости поможет. При всём вышеперечисленном, отказываться от встреч с бывшим я не хотел. Не мог Пауль дать мне то, что мог дать Тилль. Ни при каком условии и даже после неоднократных разговоров на эту тему. — Тарелка опустела, можешь перестать держать вилку так, будто сейчас ей воспользуешься. — голос Линдеманна вернул меня в реальность и я непроизвольно вздрогнул. — А, блять, да. Точно. Спасибо? — усиленно потёр виски в попытках отогнать назойливые мысли. — Да, спасибо за мясо. Было очень вкусно. Поднос аккуратно перекочевал на прикроватную тумбочку, после чего я смог принять лежачее положение и задумчиво пялить в потолок. Тяжёлый и обеспокоенный взгляд Тилля ощущался физически, но начинать разговором первым я не хотел. Да и говорить было не о чем. Пауль о моих встречах с бывшим не знал. Потому что сам запретил говорить о нём и вообще каким-либо образом упоминать, кроме моментов, связанных с группой. Поэтому я держал рот на замке. В противном случае — сразу начался бы скандал и обвинения в измене. Без попыток выслушать, понять, спокойно поговорить. Для Ландерса любой лишний чих не в ту сторону автоматически становился предательством. — Я не изменщик! — фраза прорезала тишину, царящую в комнате. Следом за ней прозвучал усталый вздох Тилля. На мгновение замешкавшись, я повернулся к нему спиной. Тело била дрожь, сознание медленно окутывала тревожность. Невзначай вырвавшаяся мысль по-любому послужила толчком для укрепления беспокойства у Линдеманна, а это значило только одно — теперь разговора точно не избежать. — И долго ты собираешься делать вид будто ничего не произошло? — его рука осторожно легла на моё плечо. Грубо скинул руку бывшего с плеча. — Сколько нужно столько и буду, ясно? Ты морали читать собрался или что? — держать себя в руках было сложно, эмоции рвались наружу. — Меня ничего не беспокоит, просто задумался, вот и ляпнул херни. — От себя не убежишь. Хоть до скорости света разгон бери — бессмысленно, понимаешь? — продолжил Тилль, не обращая внимания на колкости. — Дело всё ещё твоё, но с такой нервотрёпкой здоровье посадишь на раз-два. Я молчал. И очень хотел бы, чтобы и Линдеманн заткнулся. Не нравилось вешать на себя ярлык изменщика и мудака, да даже просто думать так. Это ведь не было правдой. Потому что истинное предательство — не любить того, с кем ты в отношениях. Не заботиться о нём, не принимать во внимание мнение и позицию и ещё куча всяких «не». А я, между прочим, поступал иначе. И бегал к Тиллю почти при любой ссоре с Паулем. Мог несколько дней подряд не выходить на связь. Отключал телефон. Позволял себе последними словами отзываться о второй половинке. Стонал под бывшим, пока тот втрахивал меня в кровать. Просил быть жестче. Задумывался о… — Скажи, ты правда думаешь… — не дал себе закончить свою же мысль, обратившись к Линдеманну. — Вернее нет, не так. Ты считаешь меня неверным? Тот пожал плечами. — Со стороны никогда не бывает виднее, Рих, пойми. Не у меня надо ответы выведывать. — интонация Тилля была снисходительно-поучительной, как при разговоре с ребёнком. — Я рядом с тобой, иногда помогаю чем могу. Но не в этом случае. После этих слов в моей душе начала зарождаться обида и непонимание. Почему он груб со мной в такой момент? Почему не хочет прибегать к долгим и муторным обсуждениям как раньше? Почему он врёт и отталкивает? Разве этого я заслуживаю после всего через что мы прошли вместе? Слёзы полились из глаз и, словно состояли из кислоты, начали жечь щёки. Что-то внутри потухло, толком и не разгоревшись. — Я не останусь на ночь. — откинул одеяло, затем сел и осмотрелся, пытаясь найти свои вещи. — Такси вызову сам. Не провожай. Линдеманн встал с кровати. Обошёл её, встал напротив меня, скрестив руки на груди. На его лице — ничего, кроме усталости и легкого налёта раздражения. Тишина, воцарившаяся в комнате, с каждой секундой тяжелела, словно хотела закончить это всё просто раздавив нас. Сборы я начинать не решался. Говорить о чём-то тоже. С одной стороны — надоедливый, контролирующий, наивный и отчаянный Пауль. Любящий, тревожный и живущий со мной в одной квартире. Не любящий когда я пью и говорю о ком-либо из бывших. Постоянно ищущий хотя бы каплю взаимности во мне. Радующийся трём почти увядшим розам. Готовый валяться в моих ногах, умолять, да даже кладбищенскую землю жрать — только бы я не ушёл. С другой — холодный, но при этом жгуче-притягательный Тилль. Поддерживающий порядок в квартире. Дотошный, душный, придирчивый когда нужно. Не останавливающийся когда я прошу дать передохнуть, потому что в горле пересохло от стонов. Животный, остервенелый и грубый в постели. Готовящий из раза в раз еду когда я у него. Не поддающийся на провокации и манипуляции с моей стороны. Спокойно отпускающий из раза в раз. — Ты ведь в конце концов всё равно вернёшься. Так есть ли смысл уезжать? — его вопрос будто удар под дых.