la bénédiction des dieux

Осенний ветер яростно дул в окно, разбиваясь о стекло. Шторы из дешевой белой ткани колыхались о стены из-за легкой отдачи от оконных рам. Чай на столе остывал, подобно эмоциям Фушигуро. Еще с час назад он не находил себе места в квартире. Все валилось из рук, злило до невозможности, хотелось проломить стену. Что-то сломать, чтобы внутри все собралось воедино. А все из-за того, что Мегуми так и не приехал домой. Точнее, он уже месяц не приезжал домой, придумывая странные отмазки.

***

После того, как Тоджи бесследно пропал из жизни на несколько лет, он и Цумики не доверяли ему. Отец после потратил очень много сил и нервов, чтобы восстановить потерянное. Понятно, что прошлое не изменить, но он очень хотел все поменять в настоящем. Так сильно, что от этого щемило на душе и не давало спать. Чувство потерянного времени глубоко сидело внутри. Хотелось восполнить его, как воду в стакане, но она растворялась и утекала в никуда. Только тогда, когда он по-настоящему заботился о них, проявлял заботу, проводил с ними время, лед треснул и стало легче. Дети увидели, что он их больше не бросит и останется рядом (что являлось чистой правдой), Цумики потихоньку стала более открыто при нем проявлять свои эмоции, рассказывать о чем-то, сидеть с ним на диване и смотреть фильмы. Мегуми же — оставался закрытой книгой; кирпичной стеной, через которую не пробиться; морем, которое не покорить. Тоджи понимал, что тот просто больше не верит ему, а человеком он был принципиальным. Даже слишком. Более того, он во всем искал подвох, потому на открытость отца отвечал холодом и пустым взглядом. И в Тоджи это вызывало такое отчаяние, что хотелось волком выть в собственной спальне по ночам. Он просто не понимал, что же сделать, чтобы вернуть своего ребенка себе — своего волчонка. Но все решил случай: когда двенадцатилетний Мегуми примчался домой с двумя побитыми щенками на руках и со слезами на глазах, Тоджи незамедлительно встал и подошел к нему. — Мегуми, дай мне их, заверну в одеяло. Мы с тобой сейчас поедем в больницу, а я помогу, — мягко попросил он, присев перед ним на корточки. Мегуми продолжал стоять каменной статуей, со слезами на глазах, дрожа всем телом. Но сам он возвышался над ним и крепко держал щенят, походя на воина, который ценой собственной жизни защитит дорогое. Жаль, что Тоджи не уверен в том, что ради него так будут стоять, но сейчас не время. — Мегуми, доверься мне, пожалуйста. Прошла долгая и мучительная для обоих минута, пока Мегуми осторожно не передал их ему. У Тоджи отчаянно забилось сердце в груди. Вот оно. Шанс, чтобы Мегуми поверил в него. Шанс сделать все правильно и не проебать самое ценное, что ему дарили — доверие. Они мигом отправились на такси в ветеринарную клинику. Дрожащие комочки из белого и черного цвета были окрашены местами в багряный и тяжело дышали. Можно было услышать их тихий скулеж, который скорее напоминал не крик о помощи, а вой отчаяния. Видимо, они так же, как и Мегуми, не верили в прекрасность и беззаботность этого мира, а видели лишь превратность и жестокость. Вот почему он за них так зацепился. Оказалось, все не так плачевно: врач быстро провел осмотр, обработал и перевязал раны, выписал лекарства и рекомендации по питанию. Все это время Мегуми крепко держался за его руку, оставляя следы от ногтей на коже. Было больно, но не так, как за него — такого волнующегося, взбудораженного, полного отчаянной надежды на то, что все будет хорошо. Тоджи сжимал его руку, безмолвно говоря «я здесь, я рядом, все будет хорошо». И Мегуми это чувствовал, потому стоял рядом и смотрел на него горящими глазами, которые говорили все за него. Приехав домой, он оставил их, а сам пошел за всем необходимым для новых жильцов их дома. Дорога в тишине дала время подумать и успокоить мысли, которые скакали от радости за то, что сын снова стал ближе, до беспокойства, что собаки перевернут весь дом с ног на голову. Но последнее меньше всего волновало, ведь картина того, как Мегуми аккуратно сидит с ними на полу гостиной и почти не дышит, чтобы не нарушить их сон, вселяла уверенность в том, что с таким защитником он вырастит их прекрасными псами, сторожащими семью. Когда входная дверь закрылась за ним, Мегуми весь встрепенулся, а его взгляд… Он ударил поддых подобно сильной контратаке противника, который готов стоять за то, что ему дорого. На миг в его глазах читалось неверие, что Тоджи вернулся. Видимо, он все еще был убежден, что однажды он выйдет — и не вернется. Больно, больно, больно. Но мы все — строители своей же собственной судьбы, а все это — лишь плата за его ошибки. Глубоко вздохнув, чтобы унять свои эмоции, он прошел в гостиную и начал: — Я ходил в зоомагазин. Купил им спальную подушку, миску для воды, бутылочки, чтобы кормить первое время, лекарства, а также корм и игрушки. Если что-то нужно будет, что считаешь нужным — только скажи, и я куплю. — Спасибо…папа, — пораженно и тихо ответил Мегуми. Тоджи показалось, что его разбитое сердце склеилось вновь подобно разбитой банке, куски которой скреплены скотчем. Внутрь неё поместили надежду, радость и неверие. Жгучая смесь, но такая приятная. Он погладил его по голове, а затем ушел. Нужно побыть одному, чтобы переварить этот невероятный день.

***

Дальше время пустилось в свой бесконечный бег, оставляя за собой годы жизни семьи Фушигуро. Тоджи оставался с ними — только уходил на задания на несколько дней раз в месяц и приходил с полными карманами денег. Чем собственно отец занимается, знал только Мегуми — он отлично умел все видеть без слов и разговоров. Увидя однажды его на кухне ночью с порезами по всей голой груди, который беспечно пил пиво за кухонным столом, он без слов пошел за аптечкой, целый час аккуратно обрабатывал кожу и клеил пластыри. Все это происходило в абсолютной тишине под светом луны из окна. Воздух в комнате холодил тело, но тогда Тоджи было все равно. Он отчаянно не хотел нарушить этот момент заботы от сына. Сердце быстро билось в груди, хоть он внешне и выглядел как абсолютная непоколебимость и спокойствие. — Только возвращайся, папа, большего мы и не требуем, — тихо сказал Мегуми охрипшим от молчания голосом, когда закончил и выходил из кухни с тазом окровавленных кусков ваты. На его лице, как и всегда, было написано ровным счетом ничего. Но Тоджи видел, что тот испугался за него. Легкая улыбка разбила его грубое от бесконечных войн лицо. — Обещаю.

***

Конечно, были моменты, от которых кровь стыла в жилах и хотелось повернуть все вспять, чтобы успеть их исправить. Жесткость таких моментов разбивала на куски, кромсая внутренности. Особенно — сердце. Фушигуро никогда не подумал бы, что такие ужасы коснуться его семьи, ведь все знали — те, кто тронут его близких, в живых не останутся. К сожалению, он помнит этот день, наполненный ужасом слишком отчетливо, чтобы забыть. Он сидел в темной футболке, в шортах адидас, в белых длинных носках и в черных сандалиях на крыльце дома. Внутри все было выключено, потому единственным источником света в темный вечер был фонарь, который стоял за забором. Холодный воздух облеплял его, но он продолжал курить и смотреть на ворота, ведущие к дому. На душе было неспокойно. Все его нутро кричало о том, что что-то случилось, но он пока не понимал что. В телефоне звучало противное: «Абонент находится вне зоны действия сети, перезвоните позже», вызывая жгучее желание кинуть его об стену. Тупая железяка! Что-то точно не то. Ни Цумики, ни Мегуми никогда не пропускали столько звонков от него. Знали, что если тот начнет волноваться, то весь город зальется кровью. Потому всегда старались приходить вовремя или хотя бы писать сообщения о том, где они. Была абсолютная тишина, нагнетающая все вокруг. Она вызывала не спокойствие, а выжигала, как кислота, тревогу, сидящую в груди и уничтожающую всю надежду на лучший исход. Не помогали даже сигареты, которых Тоджи курил мало (только в моменты собственной слабости, проявляющаяся в тревоге о детях) – они порождали лишь чувство тошноты и горечи в горле. Судьба была еще той злодейкой и сукой. Всегда подкидывала ему проблем, неожиданные повороты жизни, трудности на дороге, заставляя менять курс и принимать на себя все удары. В тот момент он хотел было начать просить судьбу, чтобы все у них было хорошо. Видимо, не успел. Она сама все за них решила. Он услышал сильный и раздирающий уши лай его собак. Они неслись со склона к дому так, словно смерть увидели. Белый и черные полуволки рассекали воздух с широко раскрытыми ртами. Тоджи резко подскочил с крыльца и пошел на выход. За долю секунды они добежали до него, посмотрели на него полными сокрушенности глазами и взяли в рот легонько его пальцы, потянув на себя, мол, иди за нами. Фушигуро кивнул и трусцой побежал вверх, надеясь на то, что все хорошо. Блять, все было просто ужасно. Цумики, валяющаяся у стены с разбитым виском и вся в крови. Мегуми, лежащий животом на холодном асфальте — все его руки и все лицо было в крови. Их вещи лежали рядом, но в полном беспорядке: из рюкзаков вывалились тетради, ручки, какие-то записки. Все это выглядело как поле битвы — лишь пепел да полымя. И павшие солдаты без признаков жизни. И Тоджи так боялся не успеть. Он нес их двоих на своих руках и бежал в больницу, которая была в квартале от того места. Псы гнались за ним, громко скуля. Все это походило на какой-то бред. Как…? Как это произошло? Что случилось? Вопросы вихрем бились у него в голове, но он старался отгородится от них — спасти детей было важнее. Буквально влетев в больницу, он рявкнул на медсестру: — Быстро отвезите их в реанимацию! Никто не смел сказать ни слова. Дальше начался лишь еще больший хаос: носилки, стекающая на белый кафель кровь, шумы и громкие голоса, жесткий голос врача, требующий его остаться снаружи. Он сидел на жестком сером пластиковом стуле, одновременно слыша и не слушая звуки вокруг. Его руки были сложены в замок и держали его подбородок. Он даже не замечал, что был почти весь в крови. Плевать, он слишком привык к ее виду на себе. Но точно не хотел признавать, что это кровь его детей. Все, что у него осталось… Ради них он продолжает жить в этом мире и стараться, а не разлагаться на диване в безысходности. Весь мир ему безразличен, но не они. Ради них он готов на все. Даже на сделку с дьяволом. — Слушаю, — все тот же спокойный и прокуренный голос. Ничего нового от него и нельзя ожидать. По ту сторону телефона слышно чужие голоса и крики боли. — Это Фушигуро, — выдыхает он. И только сейчас понимает, как глухо и пусто звучит его голос. Внутри все сжимается. Псы поднимают свои головы, будто надеясь, что услышат хорошую новость. Тоджи качает головой и гладит черную кавказскую овчарку — Ночь, как его назвал Мегуми. Белая — Солнце — лежит и старается спать, ожидая своего хозяина. Больно, больно, больно. — А… Зенин! Нового задания не поступало, так что мне нечего…, — но Тоджи его перебивает. — Я никогда ни о чем тебя не просил, но дело срочное. Я готов заплатить за это хоть всю следующую свою награду за любую информацию, которую ты и твои люди найдут. Сиу, мне нужна твоя помощь, — твердо и непоколебимо говорит Тоджи, чувствуя, как сильно у него дрожат руки. Ему сложно держать телефон, а дыхание — сломанное, но он держится. Ради них, все ради них. — Воу, видимо все слишком серьезно. Так что нужно? — и звучит щелчок зажигалки. Он чувствует на себе фантомный жар огня. Слишком много раз он видел его — как при сожжении трупов, как при встречах с Сиу Коном. Что-то такое привычное вселяет в него надежду, что те ублюдки, что нанесли вред его детям — точно будут найдены. — Мегуми и Цумики в больнице. Я скину тебе адрес, где я их нашел. Мне нужна информация о том, кто это сделал с ними. Если будет адрес — было бы вообще шикарно. — Понял. Сделаю все, что смогу. И… Тоджи? — как-то слишком серьезно для него восклицает Сиу. — Да? — Мы не оставим их безнаказанными. — Мы не оставим от них ничего, — и Тоджи бросает трубку. Вновь тишина. Она стала для него страшнее всего, что он пережил за свою долгую жизнь.

***

Цумики умерла прямо в реанимации. Слишком сильный удар, приведший к потери крови в больших количествах и быстрой смерти. Тоджи не мог в это поверить: еще утром он нежно обнял ее на прощание перед тем, как она упорхнула на занятия, а сейчас — перед ним хладный труп его дочери. Белая простынь накрыла ее подобно вуали, а призрачного цвета ступни выглядывали из под нее. Поцеловав ее нежную кожу руки, он попрощался с ней и позволил врачам отвезти ее в морг. Пусто. Гадко. Беспомощно. Слишком быстро все произошло. Поднявшись на второй этаж, где в палате лежал Мегуми, он встал перед ним. Черные волосы разметались по подушке, а повязки были по всему его телу. Несколько ребер сломаны, легкое сотрясение мозга и потеря крови. Пару недель — и он как новенький. Но Тоджи понимал, что теперь все не будет как прежде. Цумики была их Солнцем. Она дарила свет в их дом. Она мирила их, когда они, как упертые козлы не желали уступать друг другу. Она приносила спокойствие и уют одним лишь своим присутствием. Она дарила им улыбки, объятья и нежность. Тоджи знал, что нужно время. Не слишком верил в то, что время лечит, но он правда надеялся, что со временем Мегуми станет лучше. Им обоим. И он будет рядом. Всегда. — Спи, волчонок. Ты проснешься, я буду рядом. А сейчас мне нужно отомстить за твою сестру, — и нежно поцеловал лоб своего сына, который спал крепким сном. Запахи шампуня с пихтой, крови и его самого смешались, делая этот аромат горьковатым, но его Мегуми оставался таким же прекрасным, как и всегда. Его превосходное творение.       

***

— Нет, нет, прошу! — молил о пощаде ублюдок, лежа у стены в собственной моче и крови. Его глаз поплыл от ударов, а рука валялась уже где-то среди другой кучи тел. Он шепелявил, так как половины зубов уже не было. — Мы не знали, что это твоя дочь, Фушигуро! Молю, прости нас! — Такие, как ты, не достойны жизни, — и он перерезал ему голову мачете, которое всегда носил с собой на задания. Кровь отлетела на стены и осела яркими брызгами на серых стенах подвала. Вся комната была окрашена в красный, словно экспрессивный художник наносил мазки хаотичными движениями. Тоджи стоял и тяжело дышал. Долгожданное облегчение не пришло от яростной схватки с этими нежитями. Наоборот — пришла неимоверная усталость. Хотелось лечь на кровать и уснуть лет на сто — а лучше на двести. Обычно бой приносил ему спокойствие, выход всем затаенным эмоциям, но тут — лишь безразличие, усталость и изнеможение. Эти твари просто встретили их в подворотне, когда Цумики заметила кошку и кормила ее своим обедом. Видите ли, она им очень приглянулась в своей милой школьной форме. Двоих Мегуми еще успел уложить, остальные — уже их. Отвратительно. Просто отвратительно. Этот мир погряз в грязи, и нет ему спасения. Но кто спасет его — Тоджи Фушигуро — от того, что он уже ужасно скучает по своей приемной дочери, которая стала ему за столько лет как родная? По ее нежной улыбке, мягким рукам и по запаху цветов, исходящих от ее волос? По ее любви, по ее сияющим глазам и по ее нравоучительному тону? «Не надо, папа. Оставь их в покое и позаботься о Мегуми» — так бы сказала она. Так он и сделает. Закроет на глухой замок свое сердце и душу, кровоточащие от боли и тоски, и пойдет к тому, кто всегда был его благословением. И хоть он сам сейчас сломлен, он будет сильным, когда будет держать тело своего сына в объятьях и стирать слезы с бледных щек.

***

Они оба просто ушли в глубокую рутину, в полном нежелании разбираться с бурей в душе. Мегуми каждый день исправно ходил в школу, выгуливал собак, посещал клуб по борьбе и приходил домой вовремя. Тоджи уходил на задания, возвращался через несколько дней или недель, а потом проводил время дома — либо за компьютером, просматривая ленту новостей в соцсетях, либо за телевизором с включенным бессмысленным фильмом, который просто заглушал тишину в доме. Теперь в нем был холод, пустота и отрешенность их жителей. Тоджи и не помнит, когда полноценно общался с Мегуми — так, как раньше. Он помнит лишь ощущение слез мальчишки, жесткость черных как уголь волос и гладкость кожи на своих пальцах. И снова стена, которая была разбита совсем давно, вновь возвелась между ними, укрепленная их прострацией. Они словно были друг другу незнакомцами, делящими жилье, чем отцом и сыном. Наступает горький момент того, что ты бы с радостью сделал что-нибудь, чтобы обрести те прошлые отношения, что у вас были, но время взяло свое, и ты стоишь у обломков, не понимая, как собрать все так же, как было. Как гласит японская поговорка: «После того, как корабль затонул, каждый знает, как надо было его спасти». Но у жизни, блять, нет инструкции. Ты бултахаешься в ней, как в бескрайнем черном море, в попытках понять то, как надо жить, и не всегда получается так, как того хочется. Относительно лучше стало тогда, когда Мегуми поступил в этот чертов Магический техникум, который Тоджи терпеть не мог: лишь лицемеры и пустословы, считай, обучение сына просрано. Но в отличие от него, у парня была техника, которую нужно развивать, а он знает лишь то, как сделать свое тело как у воина. Они обусловились на том, что сын будет приезжать на выходных домой, чтобы как минимум — провести время с псами, а максимум — с отцом. По-началу вечера их были странными и наполненными тишиной: лишь сухие «привет», «спокойной ночи» да «до встречи». Тоджи казалось, что он что-то потерял, но пока не понял что. Странное чувство сидело в груди, не давая дышать. Но свет бывает и на нашей улице, потому в день, когда Мегуми вернулся домой с разбитым видом и сказал: — Пап… Ты можешь показать мне, как правильно драться на проклятых орудиях? У меня никак не получается обставить Годжо-сенсея… Что-то яркое зажглось в груди Фушигуро. Он и не думал, что тот еще видит в нем того, кто всегда готов помочь ему с чем бы то ни было. Это чувство было похоже на то, что ты вмиг проглотил солнце: столько света, счастья и радости в нем было, что он готов был снять звезду с неба для сына. — Конечно, Мегуми. Пошли на задний двор, — и невольно яркая улыбка появилась на его лице, заставив Мегуми удивленно посмотреть на него во все глаза. Потрепав и так лохматые волосы, лишь бы ощутить их вновь на своих мозолистых пальцах, он пошел в комнату, чтобы достать всё своё оружие. День тогда пролетел быстрее пули: они начали с основ (поняв, что Годжо их дал ужасно плохо, он начал с самых азов с тяжелым вздохом), потом перешли к стойкам в зависимости от оружия, параллельно пытаясь понять, какое лучше всего ему подходит, а уже ближе к вечеру — к спаррингу. Конечно, не обошлось без перепаханного заднего газона, который от прыжков, падений и взмахов орудий превратился в кучи земли, лежащие тут и там. Тоджи был строг со своим учеником, требуя повторять вновь и вновь, пока не получалось чуть более близко к идеальному. Но и не забывал говорить тихое: «молодец, продолжай», «правильно, Мегуми, в том же духе», «еще, сильнее, ты сможешь», замечая после легкий румянец на бледных щеках. Ведь парень и вправду все схватывал на лету — нужно было лишь подтолкнуть. И уже тогда, когда они оба без ног сидели на холодной земле под смеркающимся небом, тяжело дыша и почти без сил, Тоджи спросил: — По шаурме? — Так точно. Доставка быстро сработала, и они уже в легких халатах после душа сидели на кухне, поедая шаурму с курицей и острым соусом. Пища как никогда была приятна после утомительной и продуктивной тренировки. В абсолютной тишине проходила трапеза, но она была не гнетущей и тяжелой как раньше, а легкой и приятной, ведь они оба сегодня много пережили вместе. И Тоджи был доволен и горд своим сыном, который с каждым днем превращался в настоящего мужчину. Хороший вышел день, ничего не скажешь. Еще больше этот день запал в душу тогда, когда в следующий раз приехал Мегуми и сказал: «Годжо-сенсей упал сразу, так как не ожидал таких приемов от меня. Он потом все уроки ныл, что слишком сильно приложился головой о землю». Ха, хоть кто-то показал этому лощеному понторезу, что Фушигуро тоже не пальцем деланные.

***

Сейчас было больше часа ночи. Мегуми даже, как обычно, не придумал странные отмазки, чтобы не приехать — он вовсе не написал. Снова тошнота подступила к горлу, а плохое предчувствие засело в желудке. Третий стакан виски не помогал успокоиться, а сигареты стояли уже поперек горла. Руки пробивал легкий тремор, но Тоджи не брал телефон — знал, что Мегуми будет раскаиваться из-за своей ошибки и обязательно придет извиняться. Потому дает ему время на то, чтобы решить то-что-ему-блять-нужно-сделать-что-он-не-пишет-отцу, и ждет. Но ожидание приносит за собой миллион мыслей, которые ты мог задвинуть глубоко внутрь своего сознания из нежелания разбираться с ними. И чем глубже идет самокопание, тем хуже тебе становится. Тут раздался звон ключей, которые упали на пол, а затем — хлопок дверью. Тоджи аж вздрогнул, выбираясь из своего дворца памяти. Он услышал копошение и радостный лай собак. Встав со стула, он прошел к раковине и помыл стакан. Хотелось хоть чем-то занять руки, иначе начнет злиться и вновь все станет очень плохо. Хотелось оттянуть момент, когда он увидит сына, потому что знал, когда посмотрит ему в глаза, то станет очень сложно управлять своими эмоциями. В гостиной послышался звук разбитого стекла. Резко повернув голову и выйдя из кухни, он увидел Мегуми среди осколков от какой-то вазы, которая стояла с момента покупки дома. Он еле стоял на ногах и немного покачивался. Тяжело вздохнув, он подошел к нему и поднял пальцем за подбородок его голову, чтобы посмотреть в его глаза. Мегуми смотрел взглядом побитого щенка, который нашкодил и не знал, как загладить вину. Но за всей этой мишурой он видел в нем тоску, страх и какую-то ложь, которую он старался спрятать. Это нехорошо. Разве так он его воспитывал – лгать, прятаться, бежать от проблем? Нужно как воин встречать лицом к лицу свои страхи и преграды, чтобы успеть ударить первым, пока они не сбили тебя с ног. — Ты же знаешь, что я не люблю, когда меня игнорируют. Надеюсь, у тебя была веская причина, иначе я буду злиться, — прихватив сына за горло и прижав к стене, прошипел Тоджи. Мегуми в его руках задрожал. Даже не стыдно, пусть чувствует раскаяние, а потом послушаем, какую очередную отмазку он придумал. Злит, что аж пальцы сводит. — Папа… Прости меня… — Это не ответ. — Ты же знаешь, у меня выдались трудные недели: Годжо-сенсей загонял нас по разным уголкам города за проклятьями, что к выходным мы уже выдыхались с ребятами, и… Вот, мы сегодня напились, чтобы расслабиться, а телефон сел в ноль, — просипел Мегуми с легким оттенком шепелявости, начиная сильнее дрожать с каждым словом в его руках. В его глазах собирались слезы. Что-то не так, Тоджи это нутром чувствует. Чтобы удостовериться, он ближе прижимается к сыну и наклоняет голову, чтобы вдохнуть запах изо рта. Тянет спертой отдушкой дешевого спирта. Мегуми тяжело вдыхает через нос и сильнее вжимается в стену. — Ты что, только что меня обнюхал?! — Хотел убедиться, пахнет от тебя ложью или нет. Чувствую, что ты мне что-то еще не договариваешь, — с тихой злостью произносит отец. Ложь ему была противнее всего на свете. Даже люди его раздражали меньше, чем это. — Нет. — Что…? — в миг опешил он. Мегуми смеет ему перечить? Серьезно? — Я тебе не скажу. Ты меня накажешь за это, — твердо, как он только мог в пьяном состоянии, произнес Мегуми. В его глазах стояли слезы, но он непоколебимо смотрел на него. Упертый, как и он сам. Неприятно иногда видеть в другом точное отражение тебя же самого. — Хорошо, я давал тебе выбор, — и без колебаний он подхватывает его и перебрасывает себе на плечо. Послышался возмущенный вздох, а затем тишину дома разрезали истошные восклики сына: — Да как ты смеешь?! Я тебе что, маленький? А ну поставь меня на пол! — и бил кулаками по спине. Но для Тоджи — это как кинуть маленький камешек об стену, который с глухим стуком отлетит. Ни капли боли, но лишь растущее в животе чувство раздражения и злости. — Помолчи, лучше будет, — произнес Тоджи, идя по лестнице вверх. Он тяжело дышал не от веса на своем плече, а от жуткой усталости от всего этого вранья, от того, что столько ждал его, и что тот не хочет сознаваться ему. Алкоголь бурлил по венам, разгоняя и так сильную ярость в нем и злость. Он чувствовал, как скрытые многими годами молчания эмоции берут над ним верх, видя выход лишь в одном — наказать этого засранца. Поставив его посреди комнаты, Тоджи прошел к кровати, включил лампу на тумбочке и сел. Мегуми молча смотрел на него, не понимая, что нужно делать. — Раздевайся, — воскликнул отец, потянувшись к нижнему ящику, чтобы достать широкий темно-коричневый кожаный ремень с серебряной бляхой. Мегуми посмотрел на него огромными глазами и как-то тихо вздохнул. — Но ведь… — Не перечь, я и так сейчас злой. Раздевайся, иначе это сделаю я. Мегуми не мог перечить отцу. Послышался звук упавшей на пол темно-синей куртки техникума, а за ним полетела белая футболка. Когда Мегуми пытался не слушающими пальцами расстегнуть штаны, Тоджи тяжело вздохнул и потянул его за шлевки штанов, притягивая к себе. В другой момент эта несвойственная Мегуми неуклюжесть показалась бы милой, но сейчас она раздражала до скрежета зубов. Он за пару минут разделался со штанами, стянув их с него вместе с трусами. С каждой секундой сын покрывался все более густым румянцем на щеках, но продолжал молчать. — За свои действия нужно отвечать, как я тебя и учил, Мегуми. Не ищи в этом несправедливости. Я переживал за тебя, я скучал по тебе, а своей ложью ты сделал мне… больно, — проведя по нежной щеке сына, произнес Тоджи. Тот смотрел на него загнанно и как-то сломленно. Словно он приготовил ему какую-то ловушку, из которой Мегуми не видел выхода. Все это показалось странным Тоджи, но не стал придавать этому значение: он мягко уложил его к себе на колено — его ноги свисали вдоль внутренней части бедра отца, а грудь — по другую сторону. Намотав себе на одну руку ремень так, чтобы оставалась длинная петля, он другой рукой разминал ягодицы сына, чтобы они не так сильно болели после наказания. От его движений Мегуми дернулся и сильно сжал в кулаках простынь. — Считай до тридцати. Звонкий шлепок ремня об упругие ягодицы раздался по спальне. Мегуми не издал ни звука. — Я что сказал? Будешь считать до 30 — именно столько дней ты отсутствовал дома. Собьешься — начнем заново. Давай, мой хороший, ты справишься, — мягко погладив напряженную бледную спину, спокойно проговорил Тоджи. Получив кивок, он продолжил. Раз за разом ударялся ремень о гладкую кожу, оставляя на ней красные следы и царапины. Сила шлепков была то слишком невесомой, давая Мегуми расслабиться, чтобы затем — ударить со всей силой. Вместе со счетом из парня вылетали тихие всхлипы. Его спина напрягалась каждый раз от ударов. Тоджи чувствовал, как его злость, обида и тревога уходят вместе с каждым шлепком. И чем ближе они подходили к конечной цифре, тем более отчетливо понимал, что начинает возбуждаться. Самое странное в этом — никаких тревожных мыслей или отрицаний в его мозге не было. Все казалось более чем естественным — на его коленях лежит попой кверху его очаровательный сын, его любовь с его самого рождения. А так как не раз были его глубокие чувства к Мегуми заперты внутри из-за разделяющих их обстоятельств, Тоджи ни капли не удивлен, что в нем просыпается чувство доказать Мегуми, что он любит его любым: слабым, сильным, разбитым, упрямым, спокойным и так до бесконечности. Что ему не стоит бояться что-либо рассказывать отцу, ведь именно он — тот, кто примет его любым. Когда последний удар прошелся по красной коже ягодиц, Тоджи убрал ремень на тумбочку и стал нежно гладить спину Мегуми, давая ему время отдохнуть. Того било крупной дрожью от прикосновений, а кулаки сильно сжимали простыни. — Мегуми, все хорошо, все закончилось, повернись ко мне, — мягко и тихо произнес отец, гладя его по внутренней части бедра. Тут до него донесся слабый стон, приглушенный тканью одеяла. Внутри все встрепенулось. Ему не послышалось? Осторожно одним махом он перевернул сына к себе лицом на своих коленях. Придерживаясь его спину одной рукой, а бедра — другой, он посмотрел на него. И тут его брови взлетели вверх: Мегуми весь дрожал и стонал вовсе не от боли, а от сильного возбуждения. Из уретры капала смазка, стекая по крепкому стволу. Соски встали маленькими бусинами, а губы были обкусаны до мелких ранок на тонкой коже. Он смотрел на отца круглыми глазами, ожидая увидеть в них отвращение, отвержение и злость. Но из Тоджи вырвался легкий смех. — Так вот ты почему избегал меня. Так ты по батьке соскучился? — и, облизав свою руку, он взял член сына. Тот разразился громким стоном на всю спальню, укутанную в полумрак. Тень от лампы падала на Мегуми, выставляя на свет мокрую от пота грудь и блестящие от слюны губы. Пару раз на пробу проведя по стволу, он опустился к нему и стал покрывать беззащитную шею поцелуями. Его грубые губы проходились по бьющейся артерии, сцеловывая вкус и запах Мегуми. — Не мог разобраться в чувствах. Помог алкоголь, — прохрипел он, сильно сжимая бицепс отца, за который схватился. Литые мышцы под его руками напряглись. На миг Тоджи охватила злость. — Надеюсь, ты ни с кем не пытался расправиться со своими чувствами, — продолжая водить рукой по члену и проводить большим пальцем по чувствительной головке, спросил едко Тоджи. Одна лишь мысль, что к его сокровищу, к его творению искусства мог прикоснуться кто-то другой, как ярость разливалась по венам подобно яду. Мегуми задыхался в его руках, крепче держась за руку отца. — Нет! Мне всегда нужен был только ты! — просипел он, смотря на него большими глазами с каплями слез на уголках. Удовлетворенно улыбнувшись ему, Тоджи ответил: — Ты мой хороший… И Мегуми с рыком кончил в руку отца, которая продолжала сильно и крепко водить по члену, стимулируя его выталкивать сперму наружу. Она каплями растекалась по груди, поблескивая от света лампы. Он расслабился в руках отца, повиснув на его руке, выглядя как какая-то мраморная статуя в музее: с откинутой головой, раскрытым ртом и закрытыми глазами; с отброшенной вниз рукой и повисшими голенями на колене Тоджи. Отец рассматривал его, поражаясь его красоте и изящности в этом атлетическом теле. Но тут его взгляд цепляется за что-то металлическое, промелькнувшее во рту Мегуми. Он большим пальцем оттягивает его подбородок на себя, чтобы заглянуть ему в рот. И тут его брови второй раз за вечер взметнулись вверх: внутри розового языка проходила титановая штанга с накруткой из черного оникса, которая поблескивала на свету. Его шок нельзя было передать словами — когда это Мегуми успел себе его сделать и зачем? Он мягко повернул его голову из стороны в сторону, чтобы увидеть наличие другого пирсинга, но нет, он был девтсвенно чист. — Что ты делаешь? — придя в себя, спросил Мегуми. Он открыл глаза и смотрел на него. — Разглядываю твой пирсинг языка. В миг глаза Мегуми широко раскрылись в удивлении и ужасе. — Я все могу объяснить. — Попробуй. — Это случилось по пьяни после одной из посиделок с Юджи и Нобарой… — Я уже боюсь тебя отпускать с ними тусить, — воскликнул ехидно Тоджи, чувствуя, как его с головой окутывает волной возбуждения. Он и не думал, что вид сына с этой штукой во рту вызывает в нем именно такие эмоции. Но ему жутко захотелось попробовать его на вкус: как его язык со штангой будет ощущаться внутри его рта? будет ли она ударятся о небо или зубы? — Ну хватит, так просто получилось. Теперь я немного шепелявлю после него… — А он зажил? — спросил Тоджи с надеждой на положительный ответ. — Да, а что? — Ни слова больше, — и притянул сына в жаркий поцелуй. Тот удивленно замычал ему в рот. Тоджи мягко развел губы сына и провел языком по его, чувствуя острые грани камня. Это просто невероятно, но как же ему это шло. И он не мог остановится от того, чтобы перестать его целовать: соединяясь языками, покусывая чувствительную нижнюю губу, прижимаясь к друг другу все ближе. Мегуми сразу включился в поцелуи, устроившись на его бедрах. Юркими пальцами он ворошил волосы отца, проводил по шее и челюсти ласковым движением. Такая нежность, такая чуткость мальчика лишь сильнее распалили Тоджи. С нежеланием оторвавшись от него, он разом стянул с себя футболку. Мегуми с восхищением и горящими глазами смотрел на него, сразу потянувшись руками к литым мышцам груди. Парень гладил всю его верхнюю часть тела, пока покрывал поцелуями и облизывал шею отца. Металл царапал кожу, заставляя тело Тоджи покрываться жаром и мурашками. Вот же засранец! Поднявшись вместе с ним на ноги, Тоджи увлек его в новый поцелуй. Спортивные штаны в миг полетели на пол. Не переставая целовать Мегуми, Тоджи проходился руками по крепкому и сильному телу. Хотелось касаться его везде, навсегда запомнить его очертания. Хотелось проводить по окружностям ореолов, чтобы запомнить их шершавость, и ощутить то, как постепенно набухаю горошины от стимуляции грубых рук. Хотелось провести по линии от ребер до пупка, чтобы почувствовать, как от прикосновений напрягается пресс. Хотелось провести рукой по крепкому стволу члена, чтобы запомнить каждую венку и чувствительную точку. Хотелось всего Мегуми — и без остатка. Как же было совершенно его творение. Когда юркий язычок проходился по его зубам, а потом проникал в рот, холодя металлом внутри, яйца Тоджи поджались от возбуждения. Он уже мечтал и видел, как этот маленький ротик будет пытаться вобрать в себя его, а затем как сын проведет языком от начала до конца, задевая титановой штангой. Он точно словил на этом фиксацию, от чего теперь всегда, когда Мегуми будет говорить, будет смотреть в его рот, чтобы увидеть промелькнувший блеск металла. И будет вспоминать этот момент, в миг ощущая горячее возбуждение, проводящееся по всему телу. Оторвавшись от него, Тоджи оставил один мягкий поцелуй на раскрасневшихся губах и прошептал: — Порадуй папочку. — Так точно, — прохрипел Мегуми и встал на колени перед ним. Тоджи аккуратно достал ноющий член из белых трусов и придерживал его перед Мегуми. У того глаза на лоб полезли от его размера. Он пару раз сделал резкие вздохи, но затем кивнул самому себе и открыл рот. Сын на пробу мягко обхватил головку, аккуратно ее посасывая. Через пару секунд он взял глубже, языком проходясь по стволу. От этого по телу Тоджи пошел ток. Его всего передернуло, а из гортани вырвался тихий протяжный стон. — Умничка, не торопись, — подбадривал его Тоджи, помня, что это все для сына впервой. Мегуми от его слов густо покраснел, но стал активнее и глубже брать член в рот. Обильно смачивая его слюной, он не забывал про язык, который змеей заплетался о ствол. Штанга проходилась по нему, стимулируя еще сильнее. Тоджи чувствовал неведомое ему ранее наслаждение, которое медленно и ярко окутывало его с головой. Он мягко держал рукой макушку Мегуми за волосы, направляя и задавая темп. Сын от этого застонал, посылая вибрацию по члену. Тоджи от этого протяжно замычал. Чувствуя одобрение отца, он ускорился, но вскоре подавился и быстро отстранился. Мегуми упал попой на пол и закашлялся. — Милый, не стоит торопиться, у нас все время мира, — нежно произнес Тоджи, подхватывая того с пола и усаживая к себе на колени. Тот изумленно ойкнул, а затем еще сильнее покраснел, когда увидел, как они сидят. — Прекрати меня хвалить, это смущает, — просипел Мегуми и отвернул голову. Тоджи на это ребячество рассмеялся. — Я тебя люблю, как тебя не хвалить? — и Тоджи, мягко придерживаясь Мегуми, потянулся за смазкой на тумбочке. Тот замер в его руках. А секунду спустя стал с жаром покрывать его шею поцелуями-укусами. — Ну же, волчонок, тише, — хохотнув, чуть отстранил от себя сына, чтобы суметь вылить на руку немного смазки. Но тот не слушал, за что получил шлепок по и так настрадавшейся попе. — Я голодный…по тебе, — куда-то прошептал в шею Мегуми, оплетая руками крепкие плечи. — Сейчас папа решит вопрос, — и приставил палец к девственной дырочке. Медленно протолкнув палец на одну фалангу, он водил ею по кругу, разрабатывая его. Мегуми в его руках глубоко вздохнул и сильнее прижался к сильной груди. Не забывая покрывать нежную кожу поцелуями, Тоджи продолжал растягивать его. А когда подключил второй палец, чувствуя боль сына, он стал шептать всякие комплименты и подбадривающие слова, чтобы тот расслабился. Тот громко вздыхал на его слова и терся членом о пресс отца. Но Тоджи крепко его держал, от чего тот не мог в полной мере мастурбировать. Мегуми стал сам насаживаться на пальцы отца, шепча в ухо: — Папочка, пожалуйста… Я так соскучился… Помоги мне, папочка. От такого умоляющего голоса сына он ничего мог с собой делать — возбуждение брало верх над ним. Подмяв Мегуми под себя, он подхватил того под бедра и держал накаченные от долгих тренировок в техникуме ноги. — Сейчас будет больновато, но папочка со всем тебе поможет справиться, — и вовлек сына в поцелуй, одновременно медленно входя в него. Мегуми под ним жалобно застонал и застыл, привыкая к размеру папочки. До этого вечера Фушигуро и не думал, что поцелуи могут быть такими сладкими на вкус. Ни на секунду не хотелось отстраняться от него, желая изучить каждый уголок рта сына. Тоджи весь дрожал от жгучего желания начать вбиваться в него, но он не мог сделать сыну больнее, чем это уже есть. Он себя за это не простит. Вместо этого он продолжал целовать его, гладить бедра, обвивавшие его талию, сжимать упругие ягодицы. Через пару минут, когда Мегуми привык к нему, он стал плавно и размашисто входить в него. Сначала волчонок медленно и мягко покусывал губу отца, разбирался в своих ощущениях, водил руками по волосам, запоминая ощущение их на своих пальцах. Но когда Тоджи уместил его изящную коленку себе на плечо, то тот жарко выдохнул в губы и весь сжался. Поняв, что сыну так больше нравится, он немного увеличил темп, сам находясь в агонии возбуждения. Тоджи всем своим телом чувствовал их единение друг с другом, как они как две части идеального пазла подходят друг другу, как прекрасно держать его в своих руках и отдавать всего себя. Сердце билось быстрой птицей в клетке груди, норовя выпорхнуть. Их поцелуи с каждым толчком становились все более жадными, голодными, пылкими. Мегуми тихо постанывал в его рот, покусывал нижнюю губу и смотрел прямо в глаза, которые завораживали своей глубиной чувств. Тоджи крепко держал сына за бедро, направляя к себе в идеальном ритме, чувствуя, что не сможет долго продержаться. Потому чуть отстранился от него и, продолжая входить в разнеженное ласками тело, взял свободной рукой ноющий член сына. Волчонок в момент дернулся и задышал еще чаще, сжимая ткань одеяла. — Папочка, пожалуйста, быстрее… Я сейчас… И Тоджи не смел ему отказать, увеличивая темп. Он сам тяжело дышал, чувствуя, как жар разливается по животу, уходя все ниже и ниже. Сердце билось слишком быстро, а дыхание сбилось в нечеткий ритм. Мегуми весь дергался в его руках, кусая губы и выгибая спину навстречу отцу. Тоджи понимал, что никогда еще так сильно не любил своего сына, как сейчас. Мегуми протяжно застонал на всю спальню, вновь кончая себе на грудь. Ощутив то, как тесно стало внутри него, Тоджи с хриплым рыком кончил в него с дрожью по всему телу. Продолжая держать того за бедра, он тяжело дышал и оставлял легкие поцелуи на худых коленках, от чего сын дергался, будучи очень чувствительным после оргазма. И это в моменте его так, почему-то, позабавило, что тот продолжал опускаться еще ниже, оставляя поцелуи-бабочки. — Пап, ну хватит, мне щекотно, — с румянцем, который разлился от щек до шеи, прошептал Мегуми, не в силах противостоять ему. Тоджи на это прыснул. — Нет. — Ну хватит! — уже громче сказал Мегуми, когда тот оставил поцелуй на тазобедренной косточке, и чуть толкнул его бедром. Но Тоджи крепко держал его, потому продолжал свой путь до самой чувствительной точки на шее. — Ты мне вообще спать не дашь? — разморенно и обреченно просипел Мегуми риторический вопрос. — Пока у тебя этот пирсинг — нет. На всю спальню разнесся обреченный стон, заглушаемый смехом отца.

***

Мегуми еще никогда не было так тяжело уезжать из дома. Как физически, так и психологически. Но с другой стороны: было странное неведомое чувство, которое сидело в груди и опаляло своим жаром — ощущение того, что его дом стал настоящим домом. Не местом, где его раньше преследовали призраки прошлого, где тоскующие собаки и угрюмый отец. Где сняться по ночам кошмары, затопленные кровью и хрустом костей. Где холод стоит в комнатах, вынуждая надевать теплые вещи даже летом. Все выходные он провел дома. Если быть точнее — не дальше пяти метров от отца. Проснувшись утром в его кровати, зажатый в тесные объятья у него на груди, Мегуми показалось, что все это было сном. Он не мог до конца поверить, что отец и правда настолько его любит. Что теперь есть место, куда имеет смысл возвращаться. Но когда Тоджи открыл глаза и улыбнулся, то у Мегуми вообще появилось чувство, что все в этом мире стало наоборот: что белые медведи живут в Африке, что дождь пошел на Аляске, что рыба растет на деревьях. Настолько это было сюрреалистично, когда тонкие губы отца растянулись в улыбке и с них сорвалось хриплое: “Доброе утро, волчонок”. Сердце Мегуми готово было взорваться в клетке от жара его губ, прикасающихся к его, от крепкой хватки рук на его спине и от твердости члена, который соприкасался с его. Все выходные они занимались любовью. Видимо, Мегуми просто своим существованием был провокацией для Тоджи: то его за шкирку подняли на кухне, усадили на гарнитуру, когда он, полуприсядя, настраивал плиту, и сорвали старые шорты, чтобы сделать ему минет; то его начинали гладить по чувствительным соскам, когда они смотрели фильм в новой для них позе — Мегуми был на коленях у отца спиной к нему, утопая в его объятьях. Сопротивляться Тоджи было сложно — он и для него был той еще провокацией: то расхаживая после душа в одних обтягивающих серых трусах, которые слишком хорошо очерчивали его формы, что без “Папочка, я соскучился по тебе” не обошлось; то подтягивался на перекладине в гостиной в ходе утренней зарядки в тонкой майке и шортах, вынуждая Мегуми прервать все свои приготовления завтрака ради такого зрелища. Впервые, наверное, со смерти Цумики, в их доме стал слышен смех, чувствовался уют и слышны запахи готовящейся еды. Они целовались в перерывах между готовкой, отец слушал его рассказы о выходках друзей в колледже, Мегуми же слушал об историях из прошлого Тоджи, о которых тот никогда раньше не рассказывал. Он остро чувствовал, что нить, которая связывает их, наконец натянулась, крепко привязав их друг к другу. После того ужасного случая в подворотне, он утратил веру в людей. Никто не вызывал доверия, а каждый считывался как враг. И лишь в техникуме по прошествии большого количества времени, он смог перебороть свое недоверие к людям, нашел себе верных друзей и соратников, но любовь… Она была одна и на всю жизнь, а осознание этого пришло к нему не сразу. Поток мыслей Мегуми прервался от услышанного через наушники противного голоса женщины, произнесшей из динамиков метро: “Станция — Сибуя”, от чего маг подорвался и побежал к выходу. Тут телефон пиликнул, оповещая о новом сообщении. Почему-то сердце быстрее забилось в груди. И не зря. Сообщение пришло от Тоджи: Папа “Если еще раз будешь придумывать отмазки, вместо того, чтобы сказать правду — пощады от меня не жди” Это вызвало смех у Мегуми.

Мегуми

“Если будет такое же наказание — придется, наверное, сделать себе пирсинг сосков…”

Пару минут было молчание, хотя абонент был в сети в мессенджере. Папа “Ахуел?” И Мегуми расхохотался прям на улице, чувствуя себя донельзя счастливым и довольным своей жизнью.

***

— О, ты жив, Фушигуро! А то ты не писал все выходные, мы думали, что отец тебя прибил после нашей пьянки, — облегченно воскликнул Юджи, подлетая к нему и зажимая в крепкие объятья. — Ничего, я смог договориться, — ответил Мегуми, крепко-крепко обнимая парня, что тот аж повис в воздухе на доли секунд. Сначала маг опешил, а потом рассмеялся. — Видать ты в хорошем настроении, Фушигуро! О! — и он резко остановился, рассматривая его. Мегуми нахмурился, недоумевая, что же такого на его лице разглядел Юджи. — У тебя появился учитель, как и у меня?! А она хорошенькая? — Ты вообще про что, Юджи… — Да вот у тебя засос тут за ухом. Меня такому Тодо научил, а тебя? Тут Мегуми даже не знал, что сказать, кроме как молча хлопнуть друга по плечу и пройти к своему месту, пока Годжо не пришел и не начал громко устраивать концерт.