I'll drown in you

Ледяной дождь мог бы отрезвлять в любой другой ситуации, но всё, что он видит — то как дождевая вода непозволительно быстро становится кроваво-красной, какой никогда не должна была быть. Не от Его крови. Она отскакивает от платформы сцены и звучит оглушительно во внезапной тишине. Аплодисменты и крики толпы не звучат. А может быть он их просто не слышит. Дышать тяжело, невозможно оторвать взгляд от… тела. Холодного, хотя тогда, как Он держал Тилла, то казался таким обжигающе-горячим, что с таким же успехом мог бы оставить ожоги. Тилл не думает, что возражал бы против этого. Лишь бы Он жил. Но факт остается фактом, как бы сильно он не желал иного, как бы отчаянно сердце не жаждало перестать биться: над его головой неоном горит «Тилл победитель», а Иван мёртв. Он не успевает даже осознать этого в полной мере, руки не перестали дрожать так, что тяжело устойчиво держать гитару, но его уже переодевают в новую одежду. В конце концов, Лука ждать не будет. А победитель нужен сейчас. Он смывает с себя ледяное ощущение после дождя шестого раунда и кровь (пытается забыть маленькую, сломленную улыбку на лице Ивана. Ивана, который больше никогда не обернется на него, не будет делиться теми скрытыми теплыми взглядами, которые предназначались лишь ему, которых он до последнего не замечал, которых даже сейчас не может осознать, не может понять и признать в полной мере. В конце концов, его взгляд всегда был обращен лишь к одному человеку. И то никогда не был Иван.) Яркие огни освещают Тилла, почти ослепляя, но он заставляет себя держать глаза открытыми, бросая осторожный, острый взгляд на Луку в противоположной стороне сцены. Тот выглядит как хозяин сцены, рожденный для неё, находящийся в комфортной обстановке со спокойной, уверенной улыбкой на лице. Ничего похожего Тилл не испытывает и близко. Сердце его скачет в диком, почти невозможном, ритме в груди, так и стремясь покинуть грудную клетку, выскочить в толпу, наполненную пришельцами и их игрушками, что взирают на сцену с открытым ртом, восторг у них или ужас, не дано понять ему, закричать «вот он я! И я одержу победу, вот увидите!». Если не для себя, то для Него, для Неё. Пот пропитывает яркую одежду, но руки лишь сильнее сжимают гриф того жалкого подобия гитары, что дали ему на этот раз, предотвратив фиаско произошедшее до… Ивана. Он резко качает головой, отгоняя мысли. Стресс так силён, что он физически испытывает боль во всём теле. Его немного потряхивает, но он упорно сдерживает это, лишь надеясь, что эффект не слишком заметен. Тилл знает наверняка, что Лука здесь, на этой трижды проклятой Богом сцене, чувствует себя как дома, настолько комфортно, насколько это вообще возможно при угрозе смерти, но, даже тогда, его это не может волновать слишком сильно, учитывая, как этот черт улыбается, как легка его походка, как сверкают его глаза. Победа для него уже находится в руках. Тилл сглатывает, глядя на блондина, что так зверски поступил во время своего раунда с Мизи. Любые звуки, грозящие покинуть горло, на мгновение замирают, прежде чем он возобновляет их сражение. Звук скрипки Луки бьет по голове словно тяжелейшим молотом, но он не позволяет себе развивать любую из появляющихся мыслей. Если он позволит себе это, то неизбежно придет лишь к одной вещи, что терзает его разум с того дня. Он быстро одергивает себя и сосредотачивается, даже когда чувствует, как всё его существо протестует, как кишки скручиваются в тугой узел глубоко под кожей, как вены горят так, словно их подожгли изнутри. Он полагает, что знает причину, которая покинула его так быстро, что он не сумел подарить ей внимание после стольких лет. Причина, что поселилась у него в сердце, в разуме, в каждой клетке жалкого, угасающего тела. Красный свет, вспыхивающий под потолком, возвращает его внимание в настоящий момент, заставляет сердце пропустить пару ударов, пока он восстанавливает то подобие самообладание, что трещит по швам, но также быстро возвращается к прежнему голубому свечению. За время, потребовавшееся ему, чтобы осознать это, Лука успел подобраться ближе с улыбкой, которая никогда не предвещает ничего хорошего, оттого ворох мурашек бежит по телу, вынуждая поежиться. Один лишь взгляд на него вызывается неприятное чувство, словно всё вот-вот закончится так плохо, как нельзя и представить, но он упорно надеется, что всё это лишь глубокий, въевшийся в самую плоть, стресс. Тилл стремится отойти, но уже слишком поздно: ледяные, пробирающие до самой глубины души, руки касаются его лица, медленно сползая ниже. Так мимолетно, едва заметно, что пробуждают с таким усердием похороненные ранее воспоминания о таких же нежных, почти не ощутимых прикосновениях, осознал которые он лишь в последнее мгновение. Как те бледные руки сжались на его шее, словно стремились удавить, вырвать победу из его и без того не сопротивляющегося тела, вот только… Никогда у Него не было такой цели. Руки Его, вопреки всему, были нежны, не оставив и следа от той крепкой на вид хватки. И губы Его были сладки, лишь горечь долгой неразделенной любви осадком осталась на языке. И сейчас руки оттягивают его губу, так жестоко, грубо насмехаясь, что отражается в глазах Луки, глядящих на него сверху вниз, пока улыбка растягивает сухие губы. С тяжелым, резким выдохом Тилл отстраняется и чувствует, как тело бьет мелкая дрожь, с которой он так отчаянно пытается совладать, но знает, что ничего не выходит. Сияние зрительных огней лишь глубже поселяет панику в его кости, он чувствует, как сердце, и без того стучащее быстрее положенного, совсем сходит с ума, ровно как и его хозяин, оглядывающийся по сторонам как потерянный щенок, словно кто-то мог спасти его. Как пытался спасти Он, безуспешно, даже тогда. Но каким же облегченным Он выглядел тогда. Тошнота поселяется в груди. Ноги слабеют, но он усилием воли заставляет себя стоять твёрдо, даже если дыхание панически вырывается изо рта, словно ему не хватает воздуха. Счет над их головами скачет, никак не способный остановиться на одной точке, возводя к небесам то Луку, то Тилла, не позволяя ни поддаться панике, ни спокойно выдохнуть. Однако лишь один из участников уверен в своей победе, пока второй, разрывая глотку, поет, пытаясь пробиться вверх, даже если надежда так медленно-медленно тухнет в его груди, чем устойчивее перед глазами поселяется Его вид, неспособный покинуть его периферию. Перед глазами мерцают огни висящего над головами шара, двоится хитрая ухмылка Луки, такого уверенного в себе как в победителе, хотя Тилл надрывается, пытаясь не отставать от него, пытаясь не повторить судьбы Мизи, что так жестоко подверглась насмешке, прежде чем быть потерянной. От одной лишь мысли о девушке сотни эмоций, таких разных, противоречащих друг другу и вместе с тем дополняющих, взрываются в его груди, вперед всех мчат рука об руку глубокая, всепоглощающая скорбь и такая же яркая, почти прожигающая плоть любовь, составляющая всё его жалкое существо. Он едва может вспомнить себя без любви к Мизи. Лишь к Ней Тилл тянулся в самые темные свои моменты, пока девушка, улыбающаяся ему, освещала опустившийся на Землю мрак. Лишь одна Она была подобно звезде, от которой он, как самый верный последователь, не мог отвернуться, да и не хотел. Каждый взгляд Мизи, каждая улыбка Её, каждый смешок, так быстро перерастающий в звонкий смех, заставлял сердце трепетать и рваться наружу, пока лицо обдавал жаркий румянец, а губы следом растягивались в улыбке. И сердце его трепетало в восторге, в любви такой глубокой, что остальной мир не имел значения (даже если для кого-то другого именно он был целым миром). Теперь мысль о Ней также горька, как и сладка, так и не узнав Её судьбы. Пропала, пропала, пропала, всё одно, ни жива, ни мертва, лишь пропала. Самый худший исход. Подвешенная надежда отказывается умереть в груди, пока есть хоть слабый шанс на то, что Она жива, что возможно, где-то там, глубоко спрятанная от взора толпы, Она живет и продолжает улыбаться также ярко, как когда-то. О Ней он думает всё время, когда может не думать о Нём, холодном на мокрой сцене, одиноком и покинутом. А о Нём он думает слишком часто: мысли болезненны, острыми шипами пронзают всё тело, пуская вину по венам, разбегается по всему организму, пока всё, что не остается в голове, жалкое, надломленное: «Почему? Ты бы победил.» Голова кажется набитой ватой, опускается, словно он вот-вот потеряет сознание, и также резко Тилл заставляет себя поднять её обратно, ловит на себе сотни взглядов, пожирающий прямо на месте, пока он едва способен прямо стоять. Влажное чувство, которое он сначала принимает за пот, стекает по лицу, но кажется гуще. Лишь мгновением позже Тилл осознает, что это кровь, тонкой струйкой стекающая из носа, и разве это не чертовски иронично? Как Иван ценой своей жизни пытался спасти его, только чтобы теперь жалкое тело его начало предавать посреди раунда? Мысль об Иване сбивает особенно тяжело в этот момент, когда он не сосредоточен на пении, на игре на гитаре, на любой другой вещи, и внезапно это поглощает его сущность. Но как бы Тилл не старался с того дня вспомнить что-нибудь, что угодно, кроме того проклятого раунда, он не может вспомнить Ивана также ярко, как тогда. Словно все его воспоминания о парне внезапно ограничились лишь одним этим предсмертным моментом, растянутом на пять долгих, мучительных минут. Это так жалко, но он не может никак бороться с этим. Губы его сухи, так же, как были тогда, не прикрытые сверху чужими, такими мягкими, такими переполненными отчаяния, рвущимся наружу, пока не убивают всю мягкость, оставляя после себя грубость, смерть и кровь, клыки и боль. Пока губы его внезапно не перестанут быть сухими, потому что теперь они покрыты кровью, своей ли, чужой ли, он до сих пор не понял этого. И эти глаза, тёмные, пробирающие до глубины души, смотрящие на него одного, даже когда на них смотрят все, когда им кричат и свистят, когда от них ждут шоу, ждут песни, а они… Он видит его острое, бледное лицо со всех сторон, полное скорби в самый последний момент. Чувствует фантомное ощущение этих рук на своей шее, словно они и никогда не покидали его, надежно закрепившись там так, что порой сложно дышать. Но как бы не смотрел Тилл в зеркало, там никогда не было ни рук, ни следов от них. Белоснежная, чистая кожа, лишь этот чертов ошейник всегда, всегда там. Он видит призрак этой улыбки, что растягивает губы, вкус которых он внезапно стал знать, запятнанных кровью, что покрывает всё Его тело, Его белоснежный костюм, постепенно разрастающееся кровавое полотно, уродливое и болезненное. И глаза ни на секунду не отрываются от Тилла, глядя прямо на него, пока тело медленно падает на землю. И медленно они отрываются от него лишь потому, что больше не могут смотреть ни на что. Горло чувствует себя как острие ножей, сухое и колющее. И также, как он не знал тогда, также не знает и сейчас: плакал ли Иван или то был дождь? Он не знает, сколько прошло времени, когда нежная рука касается его лица, подталкивает поднять взгляд от пола, но когда он делает это, то видит лицо Ивана: глаза не отрывались вовсе от него, а губы растянуты в этой маленькой, известной лишь ему одному улыбке, от которой сердце с недавнего времени начало замирать. Боль пронзает всё его существо так внезапно, что он согнулся бы, если бы рука не сжалась, вынуждая остаться на месте. Лицо Ивана на мгновение хмурится, прежде чем разгладиться в ту же мягкую, сломленную улыбку. Он смотрит в это лицо, что не смеет оторвать от него взгляда и чувствует, как каждая клеточка тела жжет так сильно, что он не может не скривиться. Он не может дышать, слюна словно стала ядовитой, обжигая слизистую рта, но он не может заставить горло работать должным образом, глядя на Него, лишь на Него, так как не мог сделать раньше, не при жизни, никогда больше. Сердце сжимается, и Тилл чувствует, что не может сделать вдоха, едва может выдохнуть, потому что Иван блаженно здесь, перед ним, такой же целый, такой же здоровый, как до того, как коснулся Тилла, до того, как Его пронзили несколько раз, лишь бы избавиться, чтобы Он не пропал, как пропала Мизи. Он не смеет дышать, боясь лишиться этой иллюзии, но даже так не может сдержать мелких, непроизвольных движений головы из стороны в сторону в болезненном, отчаянном отрицании. Иван, Иван, Иван, какое же мучение смотреть на него, такого счастливого, когда взгляд Тилла направлен на Него, лишь на Него одного, словно Он не знает, что стоит появиться Ей… Потому что, вопреки всему, он помнит, где он находится. И также он помнит, не может забыть, как бы не желал этого, что Иван мёртв. Тилл хочет избавиться от этого воспоминания, хочет забыть вид Его тела, уже тогда такого холодного, лежащего у его ног, отдавшего свою жизнь за его спасение. С таким трудом, что кажется непреодолимым, он отводит взгляд от Ивана, даже если кажется, что вместе с этим движением отрывает какую-то часть своего сердца, и оглядывается на толпу и словно всё фонари зажглись с целью ослепить его, внезапно цвета вновь появляются в поле его зрения, в его мире, потому что там, среди всех пришельцев, всех безликих, бесполезных детей, он видит Её. Мизи, укрытая в плащ, теперь с короткими волосами, коих не было в последний раз, когда он видел Её, но всё ещё такая яркая, такая солнечная, какой Тилл помнит Её с времен, которые кажутся немыслимо далекими. И Она смотрит на него широко раскрытыми глазами, которые встречаются с его, и губы Её растягиваются в улыбке, и Тилл чувствует, как его собственные повторяют Её движение. Он снова чувствует себя живым. Внезапно второе дыхание открывается у него, сердце вспоминает свой ритм и как оно должно биться. Текст песни срывается с сухих губ, уголки которые так и стремятся рвануть вверх в широкой улыбке, а он и не останавливает их, наконец способный дышать, способный двигаться и жить. Тилл не видит этого, но чувствует, как глаза у него загораются и словно он возносится к небесам, когда тяжелое до того тело становится легче, и он способен продолжить борьбу. Надежда вновь разгорается в груди пламенным огнем, что угрожает пожрать всё вокруг, пока не успокоится, пока не останется лишь он и сияющая Её улыбка. Он слышит, как Лука продолжает петь вместе с ним, голос его становится несколько глубже, наверняка в недовольстве, но Тилл не может обратить на это достаточное внимание, когда лишь одно сияет у него перед глазами: Она. Ноги сами несут его вперед, так легко переступают, словно нет больше преград, нет угроз смерти. Есть лишь Она, такая блаженно живая, возможно, несчастная, возможно, не в безопасности, но Она жива, и этого для Тилла достаточно, чтобы продолжать бороться, чтобы броситься к Ней, единственной оставшейся ему близкой подруге, от одного лишь вида которой он чувствует, что сам способен жить. Теперь уж не важно, любит ли Она его в ответ, видит ли в нём лишь друга, брата или что угодно. Он видит, как Мизи тянется к нему, видит, как лицо Её освещается также, как он уверен, озаряется его собственное, и мир вокруг уже не имеет значения, пока он знает, что Она жива, и что Она смотрит на него с такой надеждой, такой радостью, что он не смеет даже остановиться. Его собственная рука тянется вперед, почти хватаясь за Её, он чувствует приближающееся тепло, чувствует призрак Её прикосновения, которое так близко… Боль взрывается в его шее также внезапно, как появилась Она. Их руки так и не соприкоснулись, когда он падает, грубо вздыхая. Тилл видит, как взгляд Её, полный нежной радости, сладкой тоски, столь же резко омывается скорбью и недоверием, глубокий страх в них заставляет его сердце болеть глубоко в груди. Боль поглощает всё его существо, и он приходит в себя только когда чувствует капающий на лицо дождь. Так напоминающий Ивана и последние мгновения Его. Тилл одним лишь усилием заставляет себя поднять внезапно такие тяжелые глаза и вместо глубоко черных глаз напротив видит сияющие от слёз золотые. Так значит, то был не дождь… Это Мизи плачет над ним. Так даже лучше. Маленькая, почти незаметная улыбка растягивает его сухие, внезапно полные крови губы (так напоминающие чьи-то ещё, но эта мысль слишком далека, когда перед ним его мир). Хрип, который вполне возможно является пародией на дыхание, вырывается у него изо рта, когда он смотрит на девушку, которую наконец, спустя долгое время видит живой. Её маленькая, нежная рука касается его щеки, убирает лезущие в глаза волосы, которые упрямо возвращаются обратно, как бы Она не старалась. Он пытается поднять руку, которой так сложно управлять сейчас, чувствует, как она стремится упасть, но хватает нежную руку Мизи, такую теплую, почти обжигающе горячую под его собственной. Лишь мгновение у него есть время насладиться Её теплотой, Её жизнью. Последняя мысль, которая крутится у него в голове: как же хорошо, что Она жива. Надеюсь, Она будет счастлива. Слабое трепетание его сердца затухает, но надежда и сияющая радость от встречи с Ней горит до последнего.