Ангел

      Галлахер в курсе, зачем он здесь. Больше не отсчитывает минуты напряжённого ожидания, потому что таковым оно не является с давних пор. Знает эту спальню, как свои пять пальцев, как расположение каждого шрама на теле, как количество серых пёрышек на крыльях: тёмные шторы, противный жёлтый светильник и надоевшее бархатное покрывало поверх кровати. Ускользая из комнаты, ему даже не дают выбора: Галлахер должен остаться. Неповиновение карается… лишением скользких взглядов и кротких кивков на публике. А этим он дышит. И ненавидит в равной степени.       Галлахер курит на чужой постели, пепел осыпает волосы на груди, но стряхивать его не собирается. Есть что-то язвенно приятное в том, чтобы контрастировать с этой чистотой и идеальностью. Выглядеть неряшливо, выпускать клубы дыма прямо в помещении и знать, что всё равно без слов попросят остаться. Даже прикажут. И Галлахер повинуется без задней мысли. В этих стенах ему простят всё. Он снова ждёт вот уже больше часа, но не торопит. Пальцы теребят крышку зажигалки, пламя то возгорает, то тухнет. Нет, не скучно. Тоскливо, тяжело не гладить шелковистые волосы, растекающиеся по плечам и подушкам. Дрёма успевает овладеть Галлахером, перманентный шум воды в душе убаюкивает, но одно только осознание не даёт уснуть полноценно. Для него готовятся. Сонливость исчезает так же быстро, как ускользает от него суть последних размышлений. Характерный щелчок замка из ванной комнаты разрезает гробовую тишину. Не решается поднять взгляд, наполовину прикрывает глаза и снова надевает маску безразличия. Хочет подразнить, жаждет этого: услышать тихое фырканье, увидеть скромную ухмылку, проследить за движением каждой мышцы и просто прижать к себе.       Кровать скрипит под весом чужого тела, и Галлахер краем глаза замечает светлый капрон на коленях, резинку на бёдрах, создающую мягкие подушки на ляжках, а потом… его подбородок поднимают кончиком пальца. Воскресенье усаживается поверх него. Всё то, что так хочется увидеть, — и член, и розовые соски — скрывается белым кружевом, подчеркивающим бледность фарфоровой кожи. Галлахер почти что дрессирует его выжидающим взглядом, не двигается сам. Наконец изящные руки ложатся на мягкую грудь, и всё становится на свои места. Перед ним не галовианец, нет, это — настоящий ангел. Искренняя и неприкрытая ничем, кроме белья, душа, освещающая путь Галлахеру в водовороте грёз и нескончаемых снов. Воскресенье точно спустился к нему с неба, теперь прививает самые пошлые и низменные желания, самозабвенно предоставляя все свои грехи только Галлахеру и никому другому. — Впечатляюще, птичка, — под одобрительное бормотание Воскресенье берёт грубые ладони и кладёт на бока, большие пальцы вплетая между кожей и тонкой резинкой. — И долго выбирал?       Галлахер не сомневается в том, что так и не услышит ответа на свой вопрос. Потому что видит, что Воскресенье хочет, его наполовину вставший член изгибается в узких трусах. Стоит только невзначай коснуться возбужденной плоти, тут же бёдра Воскресенья вздрагивают. Но Галлахер не берёт контроль на себя, он только подстрекает, без слов предлагает возлюбленному право вето в их игре — командовать здесь, в кровати, а не в Семье. И бессознательно Воскресенье согласился ещё тогда, когда впервые завладел его губами: нежно, но властно, мягко, но чувственно. Галлахер позволяет управлять собой не как жителем Пенаконии, а как холстом для его запретных мечт и влажных мыслей, потому что любит. Он доверяет и тело, и сердце, и голову, ясность ума. Глаза Воскресенья, для всех чистые и непорочные, благородный янтарь, несущий покой и свободу. А для Галлахера они настоящее заточение, выбранное им по собственной воле и приносящее неприлично огромное удовольствие.       Даже если Галлахер для него просто сторожевой пёс и никто больше, так тому и быть. Но завораживающие взгляды и обжигающие прикосновения он не променяет ни на собственную гордость, ни на достоинство зваться независимым. Нет, он зависим от Воскресенья, который из раза в раз воскрешает его. И неохотно избавляться от этой вредной привычки, ставшей уже ритуалом благословения всего его существа.       Воскресенье льнёт к его груди своей, ложится сверху и вытягивает Галлахера из размышлений. Всё внимание только для него. Он ёрзает, устраиваясь удобнее, а задница заметно выпячивается вверх. Облегчённо вздыхает, когда Галлахер освобождает одну руку из плена белья и ведёт ею от тонкой шеи, переходящей в вечно напряжённые плечи, до поясницы, благоговейно гладя. — Ещё.       Воскресенье бормочет в широкую грудь, пытаясь спиной найти лёгкое прикосновение. Сладко мычит, получая желанное, и расслабляется. Веки закрываются, ресницы начинают дрожать — значит, он там, где должен быть. Ему нужны руки Галлахера, его мозолистые пальцы, успокаивающие несравнимо ни с кем и ни с чем другим. Выходя из ванной, он растянут и чист, но единственный способ подготовиться морально — ласка, противоречащая равнодушию ко всем остальным. Другая ладонь скользит ниже и осторожно обхватывает ягодицу, нежно сжимает. Галлахер словно измеряет, насколько хорошо мышцы ложатся в огромный черпак, довольная ухмылка расползается по его лицу, когда понимает: идеально. Воскресенье подставляет свою макушку для поцелуев, и он не смеет ослушаться. Губы касаются пахнущих шампунем волос около десятка раз, а обе ладони сминают его зад, чтобы сполна удовлетворить все прихоти.       Воскресенье мечется, снова поднимается и трётся о пах Галлахера, нависая над ним. Он нетерпеливо расстёгивает ремень на брюках, звеня металлом, раздаётся шуршание молнии. Едва ли не становится раком, припадая лицом к его члену, целует сквозь ткань и обводит губами. Галлахер судорожно втягивает воздух, наблюдая за этой картиной и чувствуя испепеляющее тепло, растекающееся по всему телу плавно, как мёд растворяется в чае. Сколько бы раз ни занимались сексом, всегда одно и то же — Галлахера ведёт от каждого вздоха, граничащим со стоном, касания скользкого и гладкости его кожи. Воскресенье стягивает с него бельё бесцеремонно, даже не предупреждает и не спрашивает — знает и так, что можно. Ему можно всё. Даже взять головку в рот и обвести её кончиком языка, надавливая на уретру, вызвать сдавленный стон, побуждающий продолжить с удвоенными усилиями. Лямки кружевного лифчика спадают с его плеч, но это мало волнует, пока он начинает двигать головой в изменчивом темпе. Дыхание сбивается, приходится начинать заново, прерываясь на задушенные всхлипывания, но Воскресенье не сдаётся.       Ногти впиваются в напряжённые мышцы бедёр Галлахера, изо всех сил пытающегося преодолеть желание толкнуться в приветливый шёлк его горла, слёзы рефлекторно скапливаются в уголках глаз. Но первым делом — ублажить, а только потом собственные неудобства. Воскресенье, уже наученный, приспосабливается впечатляюще быстро, сосёт жадно, усердно и смотрит исподлобья. Его крылышки дрожат и трепещут. Галлахер вздрагивает, бормоча бранно под нос, вплетает пальцы в серебристые волосы и методично массирует, будто бы благодаря безмолвно. Ещё немного, и он… И Воскресенье отстраняется, оставляя член блестеть от его пока не высохшей слюны, а всё тело покрываться мурашками из-за внезапно окатившего холода. На него поднимается жалобный взгляд, выглядывающий из-под спутанных волос. Галлахер тяжело пыхтит, прикусывает обсохшие губы, извиваясь. Мольба слышится в одних только глазах, когда Воскресенье возвышается на его коленях и поправляет бельё. Галлахер устаёт быть послушным, грубые руки скользят по нежному кружеву, мягкие соски сжимаются меж пальцев и прокручиваются. Трение обжигает, Воскресенье втягивает воздух сквозь сомкнутые зубы и изгибается, подаётся вперёд. Все его слабости знают наизусть, внутри бурлит возбуждение и желание. Тоже не может терпеть, сдаётся. — Смазку, — шепчет удушенно, задницей потираясь о твёрдую плоть.       Галлахер тянется и усмехается беззвучно — тюбик смазки, купленный месяц назад, уже на три четверти пустой. Он щедро поливает пальцы и подставляет под Воскресенье, но не вставляет. Воскресенье насаживается сам, тихо стонет, когда фаланги проникают по самые костяшки в подготовленный заранее анус. — Хорошо постарался, птичка. Как всегда отлично, — Галлахер мурлычет ему на ухо, прижимая к своей груди, осторожно и постепенно раздвигает пальцы ножницами, вводит и выводит, закручивая. — Хороший мальчик, — крылья расправляются от хриплой похвалы.       Воскресенье мычит и стонет наигранно, звуки искусные и отточенные за все те бесчисленные встречи, проведённые в этой спальне и за её пределами. Его задницу сминают и оттягивают, бёдра дергаются в отчаянной нужде в большем. — Просто попроси. — Трахни меня наконец, — Воскресенье хнычет, неспособный больше сохранять терпение.       Галлахер смазывает свой член и снова предоставляет себя любовнику. Тот не снимает с себя белье, хорошо осведомлённый о предпочтениях Галлахера. Только отодвигает ткань в сторону, оголяя член и анус, опускается медленно, позволяя привыкнуть и себе, и Галлахеру. Эхом отражаются от стен два искренних, едва слышимых стона. Воскресенье садится до упора, подмахивает ляжками на пробу и входит во вкус. Округлые ягодицы стучат о бёдра Галлахера, член Воскресенья — о его же живот.       Плечи и шея покрыты теперь не только шрамами, но и засосами его ангела, скачущего на нём самозабвенно. Воскресенье воет и выгибается изощрённо, царапается, цепляясь за плечи Галлахера, чтобы случайно не взлететь. Перья шелестят, пуховые вылетают, щекоча его дёргающийся член. Он словно связан, тело выходит из-под его контроля, но руки Галлахера, крепко удерживающие на месте и в сознании, вселяют покой. Воскресенье доверяет, мямлит нечленораздельно в перекат плеча, и Галлахер понимает. Одна его ладонь пробивается между их тел и обхватывает блестящий от выступившей смазки член Воскресенья. Новая порция стонов выбивается из его рта, пальцы на ногах подгибаются, а икроножные мышцы неистово сокращаются от попыток сдержать оргазм, продлить удовольствие ещё ненадолго. Галлахер снова замечает: — Терпение, — сжимает у основания, не позволяя достичь разрядки.       Кажется, Воскресенье теряет свою власть, но не жалеет совсем. Наоборот — он растворяется в безмятежности в руках Галлахера и предстаёт перед ним в самом уязвимом виде. Воскресенье задыхается, умоляет его о пощаде, выпрашивает разрешение кончить и забыться в наслаждении. Вот она — любимая часть Галлахера. Слёзы блаженства скапливаются в уголках глаз и стекают по покрасневшим щекам. Галлахер стирает каждую поцелуем и распускает кольцо на члене, шепча на ухо: — Можно. Кончай.       Воскресенье повинуется, сжимает его внутри себя, заливает грудь и живот Галлахера жемчужной спермой и словно сходит с небес. Крылышки охвачены мелкой дрожью, перья закрывают янтарные глаза. Удушье накрывает его вместе с оргазмом, и Галлахер быстро расстегивает клипсы бюстгалтера. Внимательно следит за тем, чтобы Воскресенье глубоко вдохнул, и сам выскальзывает из него. Галлахер пачкает свой член и его поясницу своим семенем, гортанно стона. — Вот умница, — Галлахер подхватывает его под мышки, спасая от падания и удара, аккуратно укладывает рядом и успокаивающе обнимает.       Воскресенье уже знает, чего Галлахер хочет, и тянется за его портсигаром и зажигалкой. Но сначала жарко целует, гладит по подбородку, колясь мягкими подушечками о жёсткую щетину. И только после этого тонкие пальцы протискивают сигарету меж зубов, открывают крышку зажигалки и помогают Галлахеру закурить. Дым струится тонко, губы растягиваются в благодарной улыбке вокруг косяка. Воскресенье снова подбивается к боку, утыкается носом в плечо и равномерно выдыхает. Покой. — Люблю, — он стряхивает сыплющийся пепел с груди, заботится. — Секс? — Галлахер усмехается, начиная перебирать серебристые волосы, прочёсывать их и массировать голову. — Тебя, щенок.       Галлахер прощает ему эту колкость. Как и всегда. Потому что тоже любит.