две луны

Ноги тряслись от напряжения: вторая неделя усиленных тренировок выжимала из меня последние соки. Я ненавидела каждую минуту этого мышечного ада, но других вариантов решения проблемы у меня просто не было. В ушах стучали кровь и вопрос, который Алекс Тернер задавал уже, казалось, в сотый раз. Были ли мы друг у друга? Сложно сказать. Несмотря на ощущение, будто мои внутренности прополоскали в стиральной машинке, останавливаться я не планировала. О нет, если дело было лишь в моем внешнем несовершенстве, я могла с этим справиться. Глаза бегали по комнате, пытаясь зацепиться за что-то, лишь бы отвлечь мозг от боли в ногах: не заправленная кровать, кружка чая прямо рядом с подушкой, стол, на котором валялись разномастные бумажки, карандаши и пара тетрадок, книжная полка, являющаяся, на самом деле, полкой для всего на свете, окно с видом на парк, занесенный снежной дымкой, моя несчастная соседка, скрючившаяся над своим ноутбуком, пакет с пластиковыми бутылками, которые нужно будет сдать на переработку в выходные. Несмотря на буйство красок вокруг, мозг все равно возвращался к одной и той же мысли. Телефон молчал уже день с лишним, но главная проблема была не в этом. Безмолвие было лишь закономерным результатом ошибки. Череды моих ошибок. Вероятно, точкой отсчета можно было считать поступление, да, скорее всего, дело было в нем: переезд в другой город и попытки влиться в новое окружение были слишком тяжелыми для нас обеих, и, хотя я это осознавала, все еще не могла сказать, в какой конкретно момент все пошло не так. Мне казалось, мы понимали друг друга. Мы были чем-то вроде близнецов, разлученных при рождении, чем-то большим, чем людьми, знакомыми лишь одну жизнь. Хотя, возможно, я ошибалась. Дыхание снова сбилось, это происходило каждый раз, когда я переставала его контролировать, что было довольно иронично в контексте последних событий. Я слишком расслабилась. Соседка по комнате, сидевшая за столом у окошка и до этого усердно печатавшая свой доклад, повернулась посмотреть, не планирую ли я умереть от удушья. – Ты как? Я улыбнулась ее заботе и показала большой палец в знак того, что все в порядке. Единственным, что меня волновало в эту секунду, было время: сколько еще мне нужно было мучить себя тренировкой? Я по привычке постучала пальцем по тыльной стороне запястья, после начертив там же воображаемый круг. Соседка задумчиво проводила этот жест взглядом, но ничего не сказала, я проделала тот же трюк в надежде получить ответ. Ее бровь смешно приподнялась, походя в этот момент на дугу арфы. – Что? – видимо, она устала играть со мной в шарады. Выдавить из себя хоть слово было выше моих сил, поэтому я лишь выдохнула и помахала рукой, чтобы она не волновалась и продолжала заниматься своей ужасной домашкой. Я подумала о том, насколько привычным был для меня мир тишины, мир, в котором слова были не нужны. Это любопытное наблюдение заставило меня задуматься, ведь раньше мне всегда казалось, что я не в меру болтлива. Сделав еще один подход, чтобы тренировка наверняка дала результат, я вытрясла из своего рюкзака телефон. Великолепно, без пятнадцати восемь, одно сообщение.

«Чуть позже»

Многозначительно, хотя за последний месяц подобные ответы стали обыденностью. Мы разговаривали, но не говорили. Кому, как не мне, было это понимать? Я знала ее лучше всех, как и она меня, не зря у нас в классе было прозвище «луны», мы отражали друг друга, как зеркала. Или создавали такое впечатление. В моменты тревоги мне всегда вспоминались школьные годы, эти маленькие обломки прошлого помогали мне думать о том, что все можно было исправить. Первые наши записки были бумажными и содержали, в основном, три эмоции: недовольство, радость и «давай сыграем в носорога». Химия длилась уже примерно вечность, а кусок разорванной пополам проверочной казался все привлекательней. Не то чтобы я действительно была настолько зла из-за самой оценки, нет, просто двойка сулила потерей позиции в рейтинге, а этого мне очень не хотелось. Думаю, я могла бы попросить переписать работу? Если не выйдет переписать, я возьму дополнительный проект, конечно, с ним придется повозиться, но это было не так уж страшно, если и с ним не выйдет, поучаствую в олимпиаде… Я найду способ: справляться с результатами собственных ошибок мне было не впервой. Кто бы мог подумать, что во втором не б? «давай в носорога? тебе Б»

«Борис, Белла, бобр, Братислава, Болгария, бархатцы»

«М»

«Мария, Марат, морж, Минск, Мозамбик, мимоза» «Л» Я помню, как аккуратно дорисовала рядом с новой буквой желто-зеленую веточку. У меня был хронический символизм, и, думаю, именно в этом было наше главное различие, потому что на следующий ход рядом с цветами появилась миска салата. Когда урок наконец закончился, носорог был закинут куда-то в недра школьного рюкзака, где он мог обрести соседей в виде незаконченного морского боя, листка с игрой в города и запиской с обсуждением наряда нашей учительницы русского, вкус у нее был весьма специфичным – что-то между творчеством Дали и Варо. Большая часть записок того времени была уничтожена моей мамой, кровожадной любительницей чистоты и порядка. Мой маленький хаос никогда не вписывался в интерьер родительской квартиры, и часто выселялся даже из моего собственного рюкзака. Не сказать, что мне это нравилось, но я старалась быть хорошей наследницей их с отцом Империи Блеска. Думаю, то, что я забыла некоторые родительские постулаты, стало одной из моих первых ошибок. Одним из звеньев цепочки, на конце которой меня ждали расплата за все ошибки и последующее вечное несчастье. Я просто слишком расслабилась. Два. Один. Три. Три. «если бы я была песней, то какой?» «меня утомил его бубнеж, когда он научится рассказывать что-то по теме урока… у нас история, а не рыбалка»

«не знаю»

«про песню тоже, надо подумать»

«(у меня плохо с ассоциациями, ю ноу)»

«ты была бы чем-то из арктик манкис» «подумай)» Я аккуратно положила бумажку на колени своей собеседницы, вторая парта не позволяла передавать записки по столу, ну а урок истории у бывалого рыбака не позволял эти записки не передавать. Краем глаза я уловила, как она еле сдержала улыбку при прочтении моего послания, кто-то очень любил «505». Поймав мой взгляд, она опустила свой обратно, на колени, и я за ней. Чужой указательный палец провел между нами линию, а после, с помощью среднего, изобразил ходьбу. Я отрицательно помотала головой. Всего на секунду она нахмурилась, прежде чем написать что-то на бумажке.

«почему?»

«сегодня без энергетиков в парке, у меня проект по нашей любимой»

«зачем тебе еще один?»

«потому что я снова на девятом»

«забей»

«у тебя ведь в четверти нормально все»

«тебе родители что-то сказали?»

Меня всегда удивляла ее способность понимать меня, даже когда ничего еще не было сказано, думаю, это то, почему наша дружба была особенной для меня: кто-то мог бы подумать, что у нас были весьма странные взаимоотношения, отчасти это было так. Мы молчали, как минимум, пятьдесят процентов времени, хотя я никогда бы так не подумала. Мне казалось, что мы болтали без устали. Два. Два. Ноль. Ноль. Ни одного сообщения. Я ценила ее честность больше всего на свете, она ни разу не лгала мне до этого момента, и не было глаз более искренних, чем ее, цвета коньяка. Наверное, это было еще одной моей ошибкой: после переезда мы стали видеться слишком редко, чтобы я могла следить за ее взглядом и понимать настроение по движению бровей.

«Почему мы вообще с ними тусуемся?»

Когда у нас у обеих появились телефоны, общаться стало проще. Обмениваться мнением на бумажке, сидя в классе за одной партой, было возможно, однако провернуть тот же трюк в компании ребят, празднующих окончание десятого класса на базе отдыха, не вышло бы при всем желании. Она выглядела смешно раздраженной всем окружающим нас гамом, хотя никто, кроме меня, этого, вероятно, не замечал: было что-то напряженное в ее позе и взгляде, что-то, что ты либо понимал, либо нет. «У нас есть другие варианты?» Ответом на это стали нахмуренные брови и краткое.

«Рюкзак стаканы»

Если на планете был кто-то, кто презирал знаки препинания сильнее нее, я бы хотела посмотреть на этого человека. «Дай дослушаю ай вонна би ерс»

«Окей»

Когда шедевр инди-рока, звучащий на фоне, закончился, мы, как по команде, встали и двинулись в комнату за всем нашим добром. Не сказала бы, что то, что мы планировали делать, казалось мне чем-то правильным, но ничего дурного в этом я также не видела. Мы хихикали все то время, пока, гремя стаканами и бутылками с веселой гадостью, шли до беседки. Вокруг никого не было, видимо, люди к двум часам ночи уже разбрелись по своим корпусам, и вся территория погрузилась в блаженную тишину. Одна из бутылок, благодаря своему специфичному цвету, стала подставкой под телефон, который выполнял функцию фонарика. Второе устройство использовалось как колонка. Настроение было под стать странному свечению, исходившему от бутылки. Сюрреалистичные детали всегда приковывали мое внимание. Хотелось послушать Wham!, и это мое предложение было весьма высоко оценено моей собеседницей. Танцевать под Last Christmas летом было странно, но мне понравилось. Та ночь запомнилась мне новогодней песней на повторе и ароматом сирени. Два. Три. Три. Два. Я привыкла понимать происходящее без слов, и это стало моей фатальной ошибкой. Это так же, как с одиночеством. Оно имеет две стороны, но, чтобы осознать данный феномен, мне понадобилось какое-то время и знание английского. Loneliness и solitude – кривые отражения друг друга, насколько парадоксально счастливое одиночество одного человека может быть несчастным одиночеством другого. Silence и peace это одно и то же ощущение? Могут ли они меняться местами в рамках одной системы координат? Нас слегка потряхивало ранним ноябрьским утром: то ли от неожиданно наступивших холодов, то ли от того, что вагон метро был слишком старым для движения на такой скорости, для движения, в целом, если быть честными. Мы разъезжались по общагам, в наушниках, одних на двоих, играл кавер на Tame Impala, что-то про невозможность отпустить прошлое, в заметках велся диалог, хотя на диалог это было мало похоже. «Я вспомнила десятый класс» «Хотя такое ощущение, что всего этого и не было» «У тебя нет такого чувства, что памяти... Ее нет?»

«Вивид? Я забыла»

Меня всегда веселила ее привычка напрочь забывать русскую речь, со мной такое редко происходило, думаю, потому что мой уровень английского не был так высок, как ее. Он не был частью меня, лишь протезом, модификацией на случай.

«У меня не совсем так, хотя те, что есть, такие»

«Сегодня с запятыми?» «Как будто, мне никогда не было 10 там, 13, 14, 15, 16, 17, не было нисколько до этой осени» «Я просто раньше помнила свои чувства, в плане, что тогда-то мне было забавно, а тогда-то очень грустно, а теперь я не помню чувств и вообще ничего не помню»

«Наверное, понимаю»

«Это страшно» «Если взрослеть значит переставать чувствовать – я не хочу взрослеть»

«Не думаю, что это одно и то же»

Угол, под которым я редко смотрела на мир, предстал передо мной во всем своем ужасающем величии, как бы говоря: «Ты виновата в том, что не видела, не слышала и не говорила». Две луны никогда не были двумя лунами, они всегда были Луной и пролетавшим по орбите Земли астероидом. Чтобы узнать об этом, достаточно было лишь залезть в интернет, но я не сделала этого, пока не стало поздно. Мир тишины повернулся ко мне своей больной безмолвной стороной, когда на телефоне высветилось: два, три, пять, два и одно сообщение.

«Выйди на улицу»

Никогда в жизни одежда не оказывалась на мне так быстро и в таком странном сочетании. Я выбежала в декабрьскую стужу в каком-то ужасно нелепом наряде, что-то между Дали и Варо, думая о том, что я поняла все. Я вычислила каждую свою ошибку, каждый тактический просчет, теперь я знала, как все исправить, знала, что все дело во мне, даже не во внешней мне, дело глубже, в самой моей сути. Я хотела было раскрыть руки для приветственных объятий, но вспомнила, что именно в этом и заключалась моя главная проблема. – Привет, – вырвалось как-то беспомощно одно единственное слово и тут же утонуло в снежных хлопьях. Она нахмурилась, хотя и до этого ее лицо сложно было назвать радостным. – Я хотела сказать, – как-то скомканно произнесла она, и я знала этот тон, это выражение ее лица – она боялась. Боялась сообщить, что, вероятно, хочет скинуть меня со своей орбиты навсегда за те ошибки, которые я совершила, но я не хотела. Я не хотела этого тогда, когда уже все осознала и готова была взяться за «участие в олимпиаде» для решения этой проблемы. – Я знаю, я все понимаю, я была ужасна! – произнесла на одном отчаянном выдохе, – Это все было ужасно, ты заслуживала лучшего отношения, я тебя не слышала, даже не догадалась спросить. – глаза бегали вокруг желая зацепиться за что-то, кроме ее смешной шапки с беличьими ушами и глупого красного пуховика, который она не меняла с девятого класса, но это было невозможно. Как же я любила и ненавидела сюрреализм, – Прости меня, только, пожалуйста, не прекращай общение… Я тебя… – Не так. – поток речи был остановлен страшно взволнованным голосом моей главной в жизни собеседницы, – Причем здесь ты? – Но ты же, – я очень глупо заикнулась на полуслове, – не говорила со мной… – Я не не говорила с тобой, – как-то очень вымотано произнесла она, в ее глазах я наконец-то полностью разглядела все, что она чувствовала, это был страх, но он был там не по моей вине, это был страх перед ее собственной виной. Это осознание поразило меня настолько, что я, казалось, перестала дышать, – Дело вообще не в тебе, ты – мой самый близкий человек, ты не сделала мне ничего плохого… – И дело не во внешности? – О чем ты вообще? Просто я поняла, что ты для меня самая близкая подруга. – Не так? – я чувствовала, как ноги начали дрожать вновь, но дело было явно не в тренировке: на них лег груз ужасного облегчения вместе с грузом такого же ужасного осознания. – Не так, мне просто надо было подумать, не из-за того, что ты сделала что-то не так, все было идеально. – она постучала пальцем по тому месту, где под пуховиком должна была скрываться ключица, «для меня». Я понимала ее, понимала, что все это значит. Мне казалось, что зимний воздух пропитался ароматами ириса и жухлой сирени. Моя собеседница выглядела, как иллюстрация к solitude в словаре, – Мы сможем остаться… Нами? – она спросила это с такой надеждой, что, даже не знай я ответа на этот вопрос заранее, не смогла бы ответить иначе. – Мы это все еще мы. Я почувствовала, как сердце сделало болезненный рывок навстречу ее, и мы наконец обнялись, как и положено людям, связанным самой преданной дружбой. Внутри меня звучали два душераздирающих крика: один был криком отчаяния, я снова была одинока в определенном смысле, и той части «нас», которую я бережно хранила, больше не было, второй – ликования, я была не виновата в том безмолвии, что царило между нами, а основа, фундамент «мы», который был для меня не менее ценен, пережил бурю и продолжил стоять на своем месте. Еще раз заглянув в глаза цвета коньяка и разглядев там лишь заботу и облегчение, я решила, что в этот момент я не буду слушать первый голос. Вместо этого я буду радоваться, что в моем маленьком хаосе все еще есть та, кто на мое постукивание пальцем по тыльной стороне запястья без слов достанет телефон и, нажав на кнопку включения, повернет экраном ко мне. Ноль. Ноль. Ноль. Один.