каждый, кто сделал тебе больно — покойник

— я тебя ненавижу. лицо санеми не дёргается, оно полно принятия и спокойствия — он никогда не слушает гию, он его слышит. словно он улавливает не вибрации в воздухе, а тембр его сердца — рваного и измученного, но близкого до боли, а от того понятного, как свои пять пальцев. гию это ненавидит. по крайней мере, думает так. — почему? простой вопрос, на который у гию нет ответа. он говорит так не потому, что действительно так хочет и чувствует, а потому, что желает услышать взаимность. потому что привязываться — это больно, поэтому он хочет сделать больно первее. но он не спасает себя от боли, он ныряет в неё с головой. тонет умышленно и неумышленно хочет, чтобы его спасли. — за всё. это неправда, но так правильно, так надо. санеми молчит, а гию ломается. он думает: «просто скажи, что ты тоже. скажи, что ненавидишь меня, скажи, что пользуешься мной. говори что угодно, но не разбивай мне сердце. прошу». санеми вздыхает — тяжело и глубоко, а затем улыбается — мягко и нежно. эта улыбка согревает гию пуховым одеялом в морозное зимнее утро, и она же вонзается в пальцы стекловатой, битым крошевом ощущается на языке. санеми аккуратно берёт руки гию в свои — контраст собственного холода с чужим теплом током разливается по телу. он говорит: — ты сильный, потому что смог пережить всё, что легло на твои плечи. ты красивый — как внешне, так и внутренне. твоё сердце полно боли, в котором ты всё равно находишь место для любви. и я люблю тебя за это, за всё. даже если ты меня ненавидишь, я всегда буду рядом и на твоей стороне. даже если ты меня ненавидишь, я всегда буду тебя любить. у гию дрожат губы. он невесомо преодолевает расстояние в два шага между ними и падает головой на плечо санеми, который ловит его руками. он греет свой холод в тепле его объятий, а в его сердце тают льды, в нём — глобальное потепление. он сжимает его футболку за спиной и говорит — устало и тихо: — я даже не могу заплакать. руки санеми теплом разливаются между лопатками, согревают его позвонки. его ответ — сахарское солнце в арктике: — не дави на себя. однажды ты сможешь. санеми чувствует его дрожь — они стоят так ещё пару минут, пока гию не легчает. когда он отстраняется, санеми замечает пару мокрых разводов на футболке. он улыбается. *** они сидят в машине на заднем сидении, болтают и смеются — сердца переполняют беззаботность, лёгкость, молодость. хочется продлить это мгновение, хочется поселиться в этой близости навечно. санеми увлечённо рассказывает какую-то житейскую историю, когда случайно, в процессе жестикуляции, едва не задевает гию — тот на рефлексе уворачивается, улыбка падает с его лица, сменяясь ужасом. он смотрит на него запуганным щенком, на которого замахнулись палкой. санеми резко замолкает и глядит на гию — тот видит слишком много эмоций для его пустых глаз. в них читается тревога, в них читается злость, в них читается боль, которой так много, что она вот-вот разольётся из его блестящих радужек. для человека, переполненного гневом, он слишком нежно берёт руки гию в свои, заглядывает ему даже не в глаза, а куда-то в душу, и его голос серьёзен, как никогда. — кто сделал это с тобой? гию чувствует себя так, словно его разрывают голодные собаки. он отводит взгляд прежде, чем показать свои слёзы — он чувствует себя до боли уязвимым, до костей обнажённым его взглядом настолько, что санеми может разглядеть, как болезненно у него сжимается сердце. воспоминания колокольным набатом пульсируют в голове, что глохнет от боли. гию так много хочет сказать, что он молчит. в нём так много эмоций, что он парализован. санеми тяжело дышит, он готов взорваться от ярости. готов пойти на убийство всех тех, кто сделал это с гию, кто посмел причинить ему столько боли, больше которой только та, сколько санеми хочет им принести. его гнев грозится поглотить его жадным зверем, но уязвимая нежность ледяной водой возвращает ему трезвость, когда он обращает внимание на гию — на его заплаканное, раскрасневшееся лицо, на то, как он смотрит в угол, погружённый в свои болезненные воспоминания. санеми мягко вытаскивает его из них, аккуратно взяв его холодное лицо горячими ладонями, большими пальцами вытирая соль со щёк, и говорит, глядя глаза в глаза: — тебе никто не сделает больно. больше никогда, я обещаю. гию задыхается, прячется лицом в его груди, успокаиваясь в его широких, крепких объятиях, утопая в чувстве дома. позволяет себе быть слабым, открытым, любящим и любимым. санеми придётся стирать футболку, но с любовью к нему не справится ни один порошок. *** тяжёлое дыхание, учащённое сердцебиение, сплетённые губы и прикосновения, жидким электричеством пульсирующие в венах. руки санеми на затылке гию, на его скулах, на его шее, под футболкой, которая летит на пол. и гию, который отталкивает санеми от себя и прячется в собственных объятиях — таких крепких, словно он хочет сломать себе кости, отодрать от них свою плоть и раздеть себя до скелета.  для него это было бы не больнее, чем он чувствует себя сейчас. — я не могу. у гию ломается не только голос, что-то внутри него хрустит старыми половицами, готовое сорваться в любой момент. санеми подхватывает ветер цепной реакции и бросает его на землю, разламывая позвоночник. больно не за себя, больно — за гию. — почему? санеми хочется его обнять, хочется защитить. но больше всего — хочется убить всех тех, кто сделал гию таким. гию весь состоит из боли, он словно натянутая струна, которую всё дергают, дергают, дергают — так, что дунь на неё, и она лопнет. — ты воспользуешься мной и бросишь. как все. как всегда. санеми хочется положить этот расстроенный комочек себе в нагрудный кармашек и беречь у самого сердца. он вздыхает. снимает своё зип-худи, набрасывает на гию и застёгивает, оставаясь в одной футболке. гию сразу становится таким маленьким, уютным, близким. запах санеми бьёт гию в ноздри — так, что ему хочется укутаться носом в ворот и раствориться в нём. санеми смотрит на него преданным и ласковым псом, ловя блеск в глазах напротив, и говорит: — послушай. ты больше, чем твоё тело. я хочу не снять с тебя одежду, я хочу раздеть твою душу. я понимаю, если ты не готов. и я буду рядом, даже если ты не будешь готов никогда. гию молчит. санеми хочется спросить «можно тебя обнять?», но гию роняет голову ему на грудь прежде, чем он успевает что-то сказать. санеми не теряется — он прижимает его крепче, обволакивает, словно пледом, своим теплом. гию чувствует себя ребёнком в замке из одеял и подушек — так же мягко и защищённо. сквозь всхлипы санеми различает только одно «спасибо». он теряется носом и пальцами во тьме волос гию. — это тебе спасибо. спасибо, что ты есть. *** каждые отношения для гию ощущаются уроком аппликации, где он — человечек из картона, которого нужно аккуратно вырезать по пунктиру, только вот у каждого почему-то дёргается рука и в итоге он остаётся разрезанным пополам, смятой бумажкой в куче для мусора, чьей-то неудачной ошибкой — кубик-рубик, покрутил и забудется. они продолжают жить, у них другие, красивые человечки, их любовь и гордость, а всё, что остаётся у гию — его пожёванность, поломанность, разбитость. жизнь, которая мимо, жизнь, в которой он — ненужность и балласт. ничего, кроме боли. всё, состоящее из неё. санеми достаёт его из урны, расправляет нежно, насколько позволяют его грубые мозолистые ладони, склеивает разорванные куски и клеит поближе к сердцу. а гию хочется, чтобы он вернул его туда, откуда взял. туда, где ему самое место. гию сложно принять, что он любит. сложнее — что любят его. не за тело, не за что-то, а просто потому что. вот такого — со всеми изъянами, потёртостями, шероховатостями. безусловно и безостаточно. так просто, что гию не понимает. санеми и не ждёт от него ни взаимности, ни понимания, ни-че-го. он просто рядом, просто говорит и делает важное, ценное, нужное — и не просит взамен, посвящая ему всё своё большое, полное любви сердце. гию так непривычно, что он привыкает. гию обыденно жмётся к его груди, обнимает и закрывает глаза, ощущая покой — в морской буре его мыслей воцаряется штиль всякий раз, когда он рядом с санеми. ему хочется быть с ним всегда. хочется, чтобы он позволил. он знает, что санеми не отвергнет его, но не признаёт. гию желает ответить взаимностью, желает открыться и сказать то, что он чувствует. то, что ему нужно, чтобы санеми знал.  — я люблю тебя. санеми обнимает его в ответ и улыбается. — я знаю.