Ночные блины

*** Осенним вечером старый пыльный чердак как-то особенно красив. То ли от попытки романтизировать – пушкинская «золотая осень» в сером, по Достоевскому, Питере. То ли лунный свет так льется через дряхлое окно. Делать здесь в полночь откровенно нечего. Но осеннее обострение – клиническое, диагностированное – и не туда загонит. Не подумайте, он лечится, правда. Вот только эффективности мало. Когда уходишь в себя, время течет слишком быстро. Забрёл он сюда, в излюбленное укромное место, еще в начале восьмого – с томиком Бродского и стаканчиком с черным чаем. Захотелось расслабиться после работы. Приобщится к великому в компании видавших виды серых стен. Все затянулось до ночи случайно. Мысли накинулись. Темные, путанные. Словно сон или наваждение какое. Темное. Кошмар наяву. И мяукающая на черепице по соседству кошка. Она то и вывела его из мрачного забытья. «Купить Кошьке корм. Сухой, с курицей» Глупая мысль, неясная. Что за Кошька? И почему корм с курицей? Будь он кошкой, выбрал бы с лососем. Или индейкой. «Она не ест такой, привередливая» Голос такой ласковый. Нежный немного, хоть и хрипловат. Так обычно говорят с совсем маленькими детьми или сумасшедшими. На Володин голос похож. «Обязательно сухой бери. Жидкий она даже нюхать не станет» Точно. Кошька. Принеприятнейшее создание черепахового окраса. Володина кошачья любимица. Володя. Сумасшедший. Влюбленный. Говорил, если что, к нему можно зайти. Даже среди ночи – говорил. Даже если плохо. Особенно, если плохо. Невежливо. Но сам же позволил. Фи, какое выражение, позволил. Будто он – беспризорная псина или драная кошка, а Володя – хозяин, а у Володи – дом. На чердаке холодно. До квартиры ехать минут сорок. Если успеет на последний поезд. У Володи включили отопление. До него идти три минуты, вон крыша его дома, торчит за углом. Ехать домой не позволяет тоска. А к нему идти – гордость. Чувство собственного достоинства, видите ли. Иногда он себя за это ненавидит. Томик Бродского вещает призывно. Дерево. Тень. Земля. Корни. Абсурд, вранье. Череп, скелет, коса. Смерть. Придет. У нее будут его глаза. Голубые такие. Нежные. Просящие. Ты только приходи. Пожалуйста, приходи ко мне со своей печалью. Скинь её на меня, как тяжелое пуховое одеяло. А сам упади на перекресток моих неуклюжих рук. И он падает. И он идет. И трется словно бездомная облезлая кошка у двери. И чужие пальцы ползут к своему звонку. Володя. В домашних потрепанных трениках. И половником в руках. Не говорит: «А вот и ты» Не говорит: «Уходи» Не говорит: «Видеть тебя не хочу!» Распахивает дверь шире, отодвигая плечом, топчется в узком коридоре. Такой неуклюжий, такой нежный. Вот и Кошька. Трется с той стороны двери, смиряя его недовольным взглядом. Пахнет паленным. – Проходи. Я как раз блины жарю– – В час ночи? – Ночные блины. Самые вкусные Пропускает его на узенькую кухоньку, отходя к плите. Снимает с той надрывающийся чайник. На подставочке чашки – две. Как будто ждал. Как будто знал, что он придет. Дым клубится над чашкой. Затем опускается к краям. А чай остывает. Они говорят – ни о чем. Он говорит. Володя слушает. И иногда складывает на тарелку подгоревшие рваные кругляшки из теста. На вкус лучше, чем на вид. – Экий ты все-таки пессимист Усмехается, доливая чай в кружку. Немного подумав, добавляет и в миску с остатками теста. – Это здравый реализм. Выпивает разом, морщась от кипятка. – Здравым он был бы, если бы ты не ходил к Рубинштейну раз в две недели– Пожимает плечами. Кошка трется у ног. Наклоняется, проводя за дранным ухом. – А так, чего… Я вот вообще считаю, что на мир надо смотреть с позитивом. По-доброму. Когда каждый человек добрее станет, тогда и жить легче будет. – Ты сам то в это веришь? Мессия нового времени? Он не злой, вы не подумайте. Уставший просто. И измотанный. Хаднрой. Осенью. – Я, Жень, во всё хорошее верю. И в это тоже – Ласковый. Наивный. Нежный. Говорит так тихо, с придыханием, будто одним грубым словом повредить боится. А Женя ведь не стеклянный, не фарфоровый. Женя. Его имя на чужих губах звучит не правильно. И сладко. – Даже не хочу пытаться это понять – Роняет голову на руки, на стол. Прячет в острых локтях уставший взгляд. Совсем как в детстве. – Не хочешь, и не надо. Вот только на ночь всё же оставайся. Поезда уже не ходят, а я и на полу посплю – Убирает стаканы и тарелку с столика. Ненавязчиво ладонью по волосам проводит. Такой безумно нежный. Со своей этой безумной, страшной, как дикий зверь, любовью… Он остаётся. Остаётся в царстве этого вечного ремонта, злющей кошки, холодных рук и горячей южной крови. Не по своей воли. Потому что это ласковое «Жень» способно заставить его делать, кажется, все станет угодно. Все из-за него. Треклятой привязанности, ночных блинов, осени, Бродского. И такой болезненной, но все же – любви.