Долг жизни

В тот роковой день Кэйа лишился всего. Своего лучшего друга и названого брата. Своего приемного отца. Нового дома, в котором всегда горел огонь в камине и где его всегда ждали. Тепла рук Аделинды. И своей души. Теперь он жил в долг. Кэйа не сразу понял, что с ним произошло. Первые недели после гибели мастера Крепуса он существовал, а не жил. Если бы не Джинн, случайно столкнувшаяся со своим едва узнаваемым в этом трясущимся мальчишке другом с перепачканным в крови, дожде и слезах лицом, в день той трагедии, он, наверное, позже просто заморил бы себя голодом, забывая поесть. Или поддался бы соблазну использовать подаренный ему на один из дней рождения Дилюком клинок против своего же застывшего сердца. Либо на одном из заданий Ордо намеренно бы не стал уклоняться от пущенного в него арбалетного болта Похитителей сокровищ. Вариантов закончить эту бесконечную муку была уйма. Однако Джинн, добрая, взволнованная Джинн с дрожащим от слез голосом взяла с него клятву. Он пообещал, что не станет ничего с собой делать, лишь бы она не плакала. Он не хотел видеть, как последний оставшийся в его проклятой жизни человек волнуется за него, едва слышно всхлипывает и безуспешно пытается утереть рукавом уже не белой рубашки не только его слезы, перемешанные с кровью из-под повязки на правом глазу, но и свои собственные. Однако клятва не смогла ему помочь. Уже спустя месяц, вновь вернувшись в строй рыцарей и научившись натягивать на лицо самую лживую и наигранную улыбку из всех, что он был способен сотворить напротив разбитого кулаком зеркала, он понял, что сама вселенная не желает, чтобы каэнрийский выродок чернил тейватскую землю своими шагами. Его раны не заживали. Глаз, и так всегда скрытый под черным куском ткани, кровоточил с досадной периодичностью, расчерчивая правую скулу кровавыми слезами. Каким чудом он умудрился не обжечь все лицо в пламени Рассвета, он и сам не знал. Может, это все Крио дар Царицы, защитивший его ледяным куполом в последний момент, буквально за секунду до фатального столкновения с яростным огненным фениксом, сорвавшимся с клинка двуручного меча Дилюка. Кожа на ладонях так и осталась покрыта вечно воспаленными рубцами от летевших во все стороны осколков льда. Разбитые о зеркало костяшки тоже ныли, периодически покрываясь сукровицей. Поэтому кожаные перчатки он больше никогда не снимал на людях. После одной из тяжелых битв во время вылазки с отрядом против непонятно откуда взявшегося в окрестностях Мондштадта лавачурла с каменным панцирем, новоявленный капитан кавалерии Альберих убедился в своей пугающей догадке. Барбара, которая всегда могла исцелить любые раны, ласково коснулась его исцеленного плеча, велев избегать тяжелых физических нагрузок, и отправила домой отдыхать. После испытания тяжелым, пронизывающим взглядом Джинн и пешей прогулки до небольшой арендованной квартирки, Кэйа, лишь переступив порог, охнул, привалившись к закрытой входной двери здоровым плечом. Только что исцеленная рука вспыхнула ужасной болью, будто его снова со всего маху боднул каменный монстр. Кэйа медленно сполз по двери вниз, сначала усмехнувшись, а затем, ощутив, как слезы начинают жечь глаза и сбегать по щекам, крепко вцепился здоровой рукой во вновь поврежденное плечо и взвыл сквозь зубы, не в силах сдержать этот рвущийся наружу необъятный комок ненависти к себе и вязкого, оглушающего бессилия. Он пал так низко, что, будучи не способным здраво мыслить от измотавшей его душу нескончаемой боли, сильно шатаясь, не торопясь поднялся на ноги и, скрываясь в тенях домов и деревьев полуночного Мондштадта, нетвердой походкой направился в сторону винокурни. Он не имел права вновь возвращаться в тот дом. Ему запретили даже приближаться к месту, подарившему ему детство. Дилюк ясно дал понять, что величайшее разочарование в его жизни — это Кэйа. И что он закончит начатое той ночью, если еще раз увидит на земле своего отца. Или на его могиле. А Кэйа даже не мог его за это винить. Ведь тогда он уже умер. Если бы не внезапное божественное вмешательство, вскинутый в неподдельном ужасе меч никак не смог бы его спасти. Если бы не выработанные рефлексы, клинок бы так и остался в его онемевшей ладони, направленным острием к земле. Ведь даже тогда он понимал, что заслужил любой ответ Дилюка на свою неуместную откровенность. Даже если это был смертный приговор. Возможно, он просто обезумел и хотел, чтобы все это закончилось. Этот бессмысленный театр никому не нужного актера давно пора было прекращать. Или же… он просто хотел, чтобы последний удар его сердца услышали эти виноградники. И Дилюк. Только Дилюк. Даже если это означает, что тот самолично сдавит горячей, трясущейся от ярости ладонью его беззащитное горло и переломит с отвратительным хрустом шейные позвонки. Даже если последним, что он увидит, будет перекошенное первобытной злобой родное лицо в обрамлении алых волос. Он был согласен даже на это. Лишь бы его грех был наконец если не искуплен, то хотя бы оплачен собственной жизнью. Однако именно в тот день Дилюк решил покинуть Мондштадт на целых три года. А Кэйа, так и не добравшись до винокурни, обессилено упал где-то на полпути к заветному месту на мягкую, чуть влажную цветущую землю и уже не нашел сил подняться. Он смотрел на траву-светяшку, своим волшебным сиянием убаюкивающую его израненную душу, и, напоследок ощутив, как то ли кровь, то ли слеза щекотит его правую скулу, а затем и горло, погрузился во тьму с едва слышным, медленным вздохом. Этой ночью ему не снилось абсолютно ничего. Следующим же утром, резко очнувшись и подорвавшись с места с первыми лучами солнца, Кэйа закашлялся, ощущая раскалывающую череп пополам головную (и не только) боль, и стал судорожно подниматься на ноги. Ему нужно было вернуться в город как можно скорее, ведь в таком виде он мог нарваться на огромную кучу неудобных вопросов. На тот момент он даже не смел думать о том, чтобы продолжить путь на винокурню. Тем же вечером, узнав от Джинн, что мастер Дилюк покинул город, в Кэйе что-то окончательно сломалось. С хрустом раздавленной тяжелым сапогом кристальной бабочки. Однако спустя бесконечно долгие три года и еще несколько недель слежки за Полуночным героем, Кэйе вновь представился шанс искупить Долг жизни, висевший над ним дамокловым мечом. Решив, что его братец растерял весь здравый смысл в своем путешествии, раз отправился в кишевшее хиличурлами и магами Бездны подземелье в одиночку, Кэйа незамедлительно последовал вслед за ним в ту же минуту, как получил свежую сводку от информатора. Прибыв на место уже под конец битвы, судя по опаленным телам чудовищ, встретившихся по пути вглубь руин, он засел в укрытии одной из каменных колонн и застыл на мгновение, увидев так восхищавший его в детстве, а теперь заставивший застыть в ужасе и забыть, как дышать, пламенный Рассвет. Пронесшаяся вперед гибельным пожаром птица забрала жизни всех монстров, стоявших на пути ее хозяина лишь парой взмахов могучих огненных крыльев. Так же, как однажды она спасла его с Дилюком в детстве, когда они столкнулись с огромным диким кабаном в лесу, сбежав ночью из дома на поиски приключений. Так же, как больше трех лет назад чуть не испепелила его, безоружного и бессильного против владельца Пиро Глаза Бога предателя родом из забытой богами страны. Дилюк был силен. Но все равно допустил грубейшую ошибку — позволил врагу зайти себе за спину. Кэйа даже не успел осознать своего порыва. Стоило ему лишь увидеть, как обожженный, лишенный щита, но все еще живой Крио маг Бездны из последних сил посылает в сторону исчерпавшего свои элементальные способности, тяжело опирающегося о рукоять клеймора Дилюка залп из смертельно острых ледяных шипов, как забыл о только что сковавшем его паническом страхе и бросился вперед, успевая закрыть того собственным телом и, вскинув ладонь, отправить в сторону чудовища ответный залп из ледяных кинжалов. И тут же, вместе с теперь окончательно поверженным монстром, упал, разбивая о каменный пол колени, схватившись за вспыхнувший отвратительно сильной, но уже такой привычной пронизывающей болью живот руками, и зашипел сквозь крепко сжатые зубы, уставившись на кусок льда, впившийся в его плоть, вокруг которого его белая рубашка начала стремительно окрашиваться в рубиново-красный. Лишь за секунду до того, как он бы упал всем телом на холодный каменный пол, чья-то крепкая хватка сжала его плечи, притягивая к тяжело вздымающейся теплой груди, а после укладывая к себе на колени его голову. — Кэйа… Вот так просто. Спустя годы разлуки, слепой ненависти, презрения, его бесконечных страданий от открывающихся вновь и вновь всевозможных ран и ручьев кровавых слез из проклятого цветом янтаря глаза, сожалений и раскаяния… Дилюк наконец снова назвал его по имени. — Кэйа, зачем ты… Давно он уже не слышал его голоса. В последний раз эту хрипотцу и едва заметные проблески ужаса он наблюдал очень давно, когда мальцом получил по голове от удравшей из орденского стойла лошади и пролежал без сознания несколько дней, а очнувшись, оказался в объятиях рыдающего от облегчения Люка. Смятение на его лице, частично скрытом под небольшой белой маской, сейчас все равно ранило гораздо больнее. Это Дилюк желал ему смерти. Кэйа бы никогда не смог ответить ему тем же. Скривившись и прокашлявшись, сплевывая кровь, тошнотворным вкусом железа оседающую на губах, на каменный пол, Кэйа наконец посмотрел своему страху и одновременно своей судьбе в глаза, подрагивающей рукой стягивая с его лица дурацкую маску. Дилюк в то же время накрыл свободной рукой окровавленную ладонь Кэйи, помогая давить на рану, не решаясь вытаскивать из нее злополучный кусок льда, чтобы не сделать хуже. — Прос-ти, Люк… Взор Кэйи затуманивался все больше с каждым мгновением, дышать становилось тяжелее, а боль усиливалась до нестерпимых масштабов, из-за чего слезы неизбежно, против его воли, побежали по щекам. Левая рука Дилюка ощущалась как раскаленный уголь на его плече, тепло его ладони поверх собственной, зажимающей смертельную рану, будто унимало агонию, рвущую внутренности, опаляющую правый глаз, поврежденное в давней битве плечо и пробитое год назад стрелой бедро. Судя по ощущениям, все-все полученные им за последние годы раны вдруг дали о себе знать, будто испивая все его силы за пару жалких секунд. Его глаза остекленели, а дыхание прервалось так внезапно, что Дилюк, сжав Кэйю в своих руках крепче, вздрогнул всем телом, замер на мгновение, словно статуя павшего ангела, а затем взвыл, как раненый зверь, зажмуриваясь до звезд перед безостановочно слезящимися глазами и прижимаясь своим пылающим лбом к родному, такому холодному, покрытому посмертной испариной лбу Кэйи, не в силах видеть его застывшие, безжизненные глаза. — Нет-нет-нет-нет… — шептал он как безумный, срываясь на судорожные вдохи и хриплые выдохи, осознав, что только что потерял Кэйю. Последнего родного человека. Навсегда. Даже не успев поговорить с ним… Даже не собираясь этого делать. Он осторожно гладил его мягкие волосы окровавленной рукой, все еще не открывая глаз и не замечая, что пачкает синие пряди алыми росчерками. Поглощенный горем и яростью, Дилюк не заметил, как резко начало холодать в подземелье, как воздух словно заискрился, и как крошечные снежинки, появляясь одна за другой, стали кружить вокруг них, постепенно сливаясь в тонкий, но прочный ледяной купол вокруг них, сверкающий и искрящийся в свете горящих факелов. Долг жизни был уплачен. А значит, что больше ничто не тянуло Кэйю на тот свет. Резкий вздох и дрожь тела в своих руках Дилюк ощутил всем своим существом, так же стремительно отстранившись от все еще бледного, кривящегося от боли бессознательного Кэйи, чтобы увидеть воочию, как осторожно и медленно вздымается его грудь, а кусок льда, до этого торчавший из раны на животе, исчез, оставив после себя тонкий слой из морозного инея и замерзшей крови, останавливающий кровотечение. Крепко сжав зубы и еще раз изумленно, с налетом безумия и давящей на сердце тревоги оглядев чудом вернувшегося к жизни Кэйю, а также возникший вокруг них щит, вдруг распавшийся на миллион снежинок, исчезая без следа, он, не теряя ни секунды, осторожно подхватил бессознательного рыцаря на руки, отправляясь прямиком в Мондштадт, в церковь Фавония. Им еще многое предстояло обсудить. Много в чем раскаяться. Но в тот момент, ощущая тяжесть тела в своих руках и лишь начиная осознавать масштабы своих прошлых заблуждений и ошибок, Дилюк молил Барбатоса лишь об одном: чтобы он выжил. А обо всем остальном он уже позаботится. И первым делом принесет собственные извинения за все, что сделал и наговорил в тот злополучный день. И пусть этого будет совершенно недостаточно, он будет рядом, пока Кэйа вновь не встанет на ноги. Будет заботиться о нем. А потом уйдет и больше не побеспокоит, если он того пожелает. Однако вряд ли такое произойдет. Хотите знать, почему? Что ж… Ветер нашептал птицам, беспечно щебечущим на крыше собора, что с этого дня их связанные друг с другом судьбы наконец оказались на верном пути и вскоре сольются в одну из самых красивых и волнующих историй на этом континенте. Но только тс-с-с, или же задолжаете одному известному барду пару яблок!