Сладость или гадость

      — Сладость или гадость? — спрашивает Кэйа, подходя сзади к своему мужчине и обнимая его за талию.       Ну, пытается спросить. Слова получаются едва внятными, а под конец ему приходится оторваться от шеи любимого и поднести руку ко рту, придерживая вываливающиеся силиконовые клыки.       — Откупаюсь кофе, — хмыкает Дилюк.       Он как раз закончил готовить две кружки ароматного кофе: с сахаром себе и с корицей — Кэйе. Он несёт их к столу, пока Кэйа пытается выровнять накладные клыки, что, судя по выражению его лица, приносит исключительно неприятные ощущения.       В итоге он сдаётся и с отвращением вытаскивает их:       — Как ты только с ними ходишь? — тянется к кофе и, отпив глоток, блаженно жмурится. — Откуп удался.       Дилюк, достаточно флегматично наблюдающий за вознёй Кэйи всё утро, не сдерживается и возмущённо хмыкает:       — Так мои клыки ещё не оскорбляли.       — И в мыслях не было. Люблю твои клыки.       В подтверждение своих слов Кэйа мягко клюёт Дилюка в губы.       — Но правда, как ты с ними разговариваешь?       — Никак.       — То есть я прав, и клыки мешают?       Посмеиваясь, Кэйа тянется за сладким рогаликом — как он ни старался, приучить себя полноценно завтракать по утрам у него не получалось. И тот факт, что его возлюбленному еда не требовалась вовсе, тоже не способствовал формированию здоровых пищевых привычек.       — Немного, — нехотя признаёт Дилюк и отпивает кофе. — Но я же не хожу с ними постоянно. И уж тем более, они не похожи на... это.       Он косится на лежащую на столе подделку, и выражение его лица настолько выразительное, что Кэйа снова не сдерживает смешок.       — Лучше скажи, что у нас по планам на ночь? — переводит он тему. Во избежание, так сказать.       — Сначала охота, — пожимает плечами Дилюк. — Потом...       Вместо продолжения он кладёт руку на чужое колено и ведёт вверх по внутренней стороне бедра, чуть задирая домашние шорты.       — Тоже охота? — лукаво улыбается Кэйа.       — Если хочешь, — подтверждает Дилюк. — Тебе что-то нужно?       — Сходить на кладбище.       — Это во сколько?       — Где-то в полночь, — прикидывает Кэйа. — Посмотрим. У меня вечернее патрулирование, могу поехать сразу после.       — Тогда давай там и встретимся.       — Ммм... всегда мечтал о свидании в Хэллоуин на кладбище, — тянет Альберих.       — Иди давай, — Дилюк легонько шлёпает его по бедру и наконец убирает руку. — Тебе ещё работать.       — Ага, — лицо Кэйи мгновенно становится куда менее воодушевлённым. — Почему вообще сегодня не выходной? Никакого почтения к Самайну. Да чёрт с ним, с этим Самайном, Хэллоуин же! Праздник. Надо праздновать, а не сидеть на работе!       О том, что полицейские работают и в праздники, он не вспоминает. А Дилюк тактично не напоминает.       — Главное, что завтра у тебя выходной.       — Это точно, — Кэйа наконец допивает кофе и встаёт. И наклоняется к Дилюку так, чтобы прошептать в самые губы. — Потому что ночью я планирую праздновать так, что на утро и речи быть не может ни о какой работе.

***

      Про вампиров было столько всего сказано, написано и придуманно (им было лет по шестнадцать, когда Кэйа устроил им киномарафон по «Сумеркам»), что едва можно разобраться, где правда, а где ложь. Про солнечный свет было скорее ложью, его боялись только обращённые вампиры, и то первые лет пятьсот. Дилюк же был вампиром с рождения, также как и его родители, и родители его родителей.       И всё же охотиться по понятным причинам он предпочитал по ночам. Ему много было не нужно, а то, что нужно, с лёгкостью давал любимый город.       Отработав практически полную смену, Дилюк оставляет бар на Чарльза и нового мальчишку-стажёра и выскальзывает на улицу. Едет на такси в другой район, и оттуда ещё пару кварталов пешком. Он не боится света, но тьма для него дом родной. Его не замечают прохожие, не видят охранники, когда он проскальзывает в клуб.       Клубы он не любит, однако тут находится тот, кто ему нужен. Он, правда, об этом ещё не знает, но Дилюк уже нашёл его в толпе. Какое-то время Дилюк просто наблюдает, и вскоре нужный ему человек выходит покурить. И как удачно — один!       На улице начинает накрапывать мелкий дождь. Настолько мелкий, что особо не ощущается и доставать зонт кажется глупым, но прохожие, и так полуслепые котятки, наклоняют головы ниже и спешат поскорее дойти до крыши.       — Можно тебя? — спрашивает Дилюк молодого парня с сигаретой в зубах.       И ещё до того, как тот отвечает, понимает, что ответ будет громким: он либо возмутится, либо огрызнётся, либо ещё что-то. Поэтому Дилюк не даёт ему возможности ответить. Делает молниеносный рывок, одной рукой закрывая рот, другой придерживая сзади за шею, чтобы не сломалась. Он протаскивает парня таким образом несколько метров, заворачивая за угол и оказываясь в совсем безлюдном закоулке.       Когда он заглядывает парню в глаза, видит в них возмущение. Пока только возмущение, он ещё не осознал. Люди вообще обычно не успевают осознать.       Дилюк смещает руку с шеи на плечо парня, а второй запрокидывает его голову назад и чуть в бок. Он не видит, как пульсирует артерия под кожей, но он её слышит, кровь шумит, и гулко бухает сердце. Одно быстрое и аккуратное движение, и он чувствует её вкус и жизненную силу, перетекающую от одного существа к другому. И ему уже всё равно, что там в глазах этого неудачливого паренька.       Отстраняется Дилюк таким же чётко выверенным движением, бледное тело валится на землю, а на нём ни капли крови. Дилюк оглядывается, оценивая обстановку, подходит к стоящему тут же мусорному контейнеру и заглядывает внутрь. Полупустой, подходит. Тогда он закидывает туда тело, чирикает спичкой и поджигает. Затем прикрывает контейнер крышкой от дождя, впрочем, и так прекращающегося, и уходит.       Возможно, тело обнаружат минут через десять, возможно, на утро, а может тлеющие угли, кости и запах жжёного мяса привлекут внимание лишь под вечер следующего дня. Это неважно, он никогда не стремился скрыть факт убийства, лишь способ, которым его совершили.       История, из-за которой он заинтересовался этим парнем, была мерзкой от и до. Группа молодых мужчин похитили девушку, всю ночь издевались над ней и насиловали, а утром задушили проводом от телефона. Ублюдков нашли, и все они получили более-менее серьёзные сроки. Кроме одного, оказавшегося сынком полковника.       Дилюк владел крупным бизнесом, и не было ничего странного в том, чтобы иметь хорошую сеть информаторов. Иногда что-то подкидывал Кэйа, которому тоже была не близка идея всепрощения.       Кстати, о Кэйе... Кладбище располагалось в том же районе, да и дождь на время перестал раздражающе накрапывать, так что Дилюк решил прогуляться.       Минут через двадцать он уже стоит у входа, а через дорогу виднеется машина Кэйи. Ворота уже закрыты, но Дилюк запросто перелезает через забор и оказывается внутри. Здесь он ориентируется не так хорошо, особенно в ночь Самайна, но, как пройти к кургану, у которого обычно можно найти Кэйю, знает.

***

      Это кладбище было крупнейшим кладбищем региона. Оно начиналось с ухоженных аллеек и прибранных могил, чистеньких плит и аккуратных цветочных венков, но чем дальше, тем старее были располагающиеся там могилы. Десятилетиями там никто не наводил порядок, не вырывал сорняки, не чистил могильные плиты и не приносит к ним еду или цветы. Это было место с травой по пояс и развесистыми деревьями, разграниченное на участки ржавыми заборчиками и отмеченное покосившимися и часто заросшими мхом плитами или статуями с нечитабельными надписями. А совсем у окраины кладбище плавно и естественно переходило в обычный лес, насколько может быть обычным лес, питающийся энергией мёртвых.       Кэйа до сих пор считает, что, когда они с матерью переезжали, его мать, потомственная ведьма, выбрала Мондштадт именно из-за этого кладбища. Лучше просто не придумать.       Но самым замечательным местом на кладбище был старый курган на границе леса. Кэйа затруднялся в подборе слов, чтобы объяснить, чем он так примечателен, он не был воротами в прямом смысле этого слова, ведь всё кладбище по сути своей было воротами в мир иной. Некая грань, через которую души уходили и не возвращались. А на кургане эта грань была ещё тоньше.       И в Самайн, когда границы миров истончались, было ощущение, что стоит сделать буквально шаг, и ты окажешься по ту сторону. Курган просто нельзя было оставлять без присмотра в такое время.       Поэтому припарковавшись на всякий случай через дорогу и достав собранную ещё с утра сумку, Кэйа пошёл по знакомой дороге.       На кладбище он бывал часто и много, но то, каким оно становилось в Самайн, завораживало. Лес переставал быть тихим, везде слышались голоса: они шептались, спорили, смеялись, некоторые звали с собой. Он делал вид, что не слышит их. Ветер шелестел листвой и разносил звуки во все стороны, вплетая в них ворчание воронов и недовольное шипение потревоженных котов.       И эти... огни. Обычные люди не способны ни видеть, ни слышать призраков. Ведьмы могут сконцентрировать своё внимание так, чтобы видеть их и даже говорить с ними. А если не концентрироваться, то мёртвые виделись Кэйе размытыми жёлто-зелёными огнями. Обычно они тускло мерцали над своими могилами и только в ночь Самайна приходили в движение: кто-то шатался между плитами, кто-то гнался за несчастной кошкой, несколько особенно ярких огоньков в сопровождении детского смеха пронеслись прямо перед Кэйе и скрылись в листве дуба.       Пару раз начинал капать едва ощутимый дождь и практически сразу прекращал.       Наконец дойдя до кургана, Кэйа остановился, глубоко вдыхая влажный воздух. Несмотря на этот непонятный дождь, погода ему нравилась: комфортная температура, не холодно, нет сильного ветра.       Он присел на корточки и начал доставать из сумки и раскладывать на земле предметы: домашний хлеб (повар из него был так себе, и сам он не рисковал пробовать ритуальную выпечку собственно приготовления), две небольшие тыковки с вырезанной сердцевиной (окошки или рожицы он не вырезал, так как побоялся, что они просто сломаются у него я руках), в которые он положил по свечке, несколько яблок и бутылку вина.       Вино он открыл, сделал пару больших глотков, вылил полбутылки на землю, и только потом поставил полупустую бутылку рядом со всем остальным.       — Вы не забыты, о вас вспоминают с теплотой и улыбками. Придите и разделите со мной трапезу. А потом уходите.       Он зажигает свечки и ждёт. Он не засекает время, позволяя ему плавно течь, пока его мысли так же плавно и неконтролируемо обращаются к покинувшим его людям. Родители, мастер Крепус... Кэйа не любит скорбеть, и Самайн никогда не ассоциировался у него со скорбью. Это хороший, тёплый праздник, омрачать его общением с мёртвыми не хотелось. Его больше заботил мир живых.       Возможно, он был посредственной ведьмой.       Но он всё ещё был самой сильной ведьмой в городе.       Кэйа усмехается и тушит огонь. Свечи забирает с собой, всё остальное оставляет как есть.       Далеко уйти он не успевает, спустя пару минут ходьбы, дорогу ему преграждает Дилюк, вынырнувший буквально из ниоткуда. Кэйа инстинктивно вздрагивает:       — Нельзя же так пугать, — и тянется за поцелуем. — Привет.       — Привет, — мягко, между вдохами шепчет Дилюк.       Они ловят движения друг друга абсолютно естественно, губы в губы, руки на шее, и то, что начиналось, как тёплое приветствие, быстро превращается в горячее обещание. Дилюк скользит ладонями по чужой пояснице, комкая рубашку, и ближайший ясень оказывается так кстати, чтобы прижать к нему Кэйю.       Они слегка отстраняются друг от друга, чтобы отдышаться. Кэйа запрокидывает голову, Дилюк скользит взглядом от его разноцветных глаз к губам, и ниже, на шею... Вау.       — Нравится? — усмехается тот, добившись желаемого.       На шее у него красуется ожерелье в две нити жемчуга. С правой стороны жемчужины белые, потом на них появляются кровавые капли, и жемчужины с левой стороны все насыщенного гранатового цвета, а от них свисают на красных нитях красные же бусины разного размера. Дилюк проводит по ним подушечками пальцев.       — Очень, — признаётся. — Ты так что ли весь день ходил?       — Хэллоуин же! — легко улыбается Кэйа. — У нас сегодня половина участка разгуливала в ведьминых шляпах, а вторая в кошачьих ушках.       Дилюк мог бы сказать, что есть некоторая разница между нелепой шляпой и кровавым ожерельем, но он понимает, что это бесполезно. Как капитан полиции Кэйа имел право ходить либо в форме, либо в гражданской одежде офисного стиля, и он регулярно спорил с начальством, после скольких расстёгнутых пуговиц рубашка перестаёт быть офисной и допустимо ли заменять брюки чёрными обтягивающими джинсами. Сейчас он, кстати, был даже в брюках. И под пальто виднелась чёрная рубашка с очень глубоким вырезом. И это ожерелье, да.       Кэйа любил внимание, и Кэйа его получал.       Дилюк снова тянется к его губам. Ближе, сильнее, вот его руки уже на крепких бёдрах, и Кэйа закидывает на него одну ногу...       — Домой надо, — говорит, а у самого зрачки большие-большие.       И губы влажно блестят, не оторваться.       Дилюк и не открывается. Ну только, чтобы глотнуть воздуха и сказать:       — Ну так пойдём.       И снова к губам.       Идти они начинают только спустя ещё минут пять дразнящих обжиманий. Переплетают пальцы и неспеша, прерываясь на поцелуи, движутся к выходу.       Треск ветки слышат оба во время очередной остановки у ясеня-берёзки-дуба-не-у-могилы-и-уже-хорошо. Резко разворачиваются и...       — А вы что тут делаете?!       Дилюк молчит, но молчит очень выразительно.       Из-за надгробия робко выглядывают два волка, ещё почти щенка. Секундная пауза, и один из них обращается.       — Здравствуйте, господин Кэйа... Здравствуйте, господин Дилюк, — видно, как подростку неловко. — А мы тут... Нас госпожа Лиза попросила отнести хлеб на могилу её наставника...       — Так она же практически у входа, — хмурится, вспоминая, Кэйа. — А как вы тут оказались?       — Мы положили хлеб и ещё налили молоко в глиняную миску для кошек, это тоже госпожа Лиза сказала сделать. И мы, ну, обсуждали Самайн, а потом разбилась миска... Так резко, что мы побежали... А потом услышали колокольчики...       — Беннет говорит, что надо идти на колокольчики, — второй оборотень тоже обратился. — Но на колокольчики нельзя ходить! Это все знают!       — Да нет же, так звенят духи, чтобы вывести из леса... Я слышал...       — Так вы пошли за колокольчиками или от них? — любопытствует Кэйа, прерывая явно не первый виток спора.       — Сначала за ними, а потом, когда потерялись, от них, — смущённо бормочет Беннет.       — Ну ничего, главное, что к нам вышли, — успокаивает подростков Кэйа, прилагая все усилия, чтобы не закатить глаза. — На будущее, конечно, запомните, что лучше далеко от ворот не отходить, и если и бежать, то только к ним. А насчёт битой миски... думаю, дух наставника просто решил пошутить над вами.       — А колокольчики? — увлечённо спрашивает Беннет, наконец чувствуя себя в безопасности в компании взрослых. — Надо было идти к ним или от них?       — Без понятия, — с улыбкой пожимает плечами Кэйа. — Может быть кто-то звенел вам, чтобы указать дорогу. А может, наоборот, чтобы запутать.       Слова о том, что они и сами с этим прекрасно справлялись, он проглатывает.       — Пойдёмте уже, — подаёт голос Дилюк.       — Да, думаю, нам всем пора домой, — Кэйа тянет в нему руку, и тот снова переплетает их пальцы. Так гораздо лучше. — Беннет, Рейзор, идёмте за нами, никого не слушаем, ни на что не отвлекаемся.       Они пошли к выходу гораздо, гораздо быстрее, чем до этого.       Хотя в какой-то момент Дилюк наклонился и достаточно тихо, чтобы не услышали волчата со своим замечательным слухом, спросил:       — Что, даже мёртвые ведьмы имеют стервозный характер?       Кэйа толкнул его локтём. Не разрывая их сцепленных рук.       На выходе Кэйа только успевает повернуться к мальчишкам, собираясь спросить, нужно ли их подбросить до дома, когда те, пробормотав хором "спасибо, господин Кэйа, спасибо, господин Дилюк", оборачиваются и убегают.       — Никогда не любил оборотней, — морщится Дилюк. — Никакого воспитания.       — Ну да, это не ваша вампирская аристократия, — хмыкает Кэйа, направляясь к машине. — Да брось, они тебе нравятся.       — Оборотни?       — Какие к чёрту оборотни? Мальчишки эти. Нас напоминают.       Дилюк ненадолго задумывается, а потом категорично отвечает:       — Нет.       Кэйа не хочет спорить.       — Меня больше интересует, а нормально вообще, что у нас оборотни в своей истинной форме по городу бегают? А если кто увидит?       — Испугаются. Им полезно, Хэллоуин же.       — Вот за что я тебя люблю, так это за твоё человеколюбие, — смеётся Кэйа.       Когда они уже усаживаются в машину, и Кэйа везёт их домой, снова начинается дождь, в этот раз уже нормальный — приходиться включить дворники.       — Откроем вино?       — Ты хоть ужинал? — хмурится Дилюк.       — Да, — гордо отвечает Кэйа, а потом признаётся. — Ноэлль принесла тыквенный пирог.       — И бравые офицеры полиции вспомнили о базовых потребностях организма.       — Ну... типа того, — не может отрицать Кэйа. — А ты?.. Как всё прошло?       — Отлично.       — Ну и чудесно.       То ли дело в погоде, то ли в общей расслабляющей обстановке, а может быть в том, что до этого он отработал смену, но Кэйа чувствовал удивительную расслабленность. Машин уже практически не было, и можно было бы разогнаться на пустых дорогах, но всё усиливающийся дождь заставлял соблюдать скоростной режим.       Хорошо хоть, что по-настоящему дождь разошёлся только сейчас. Ему доводилось бывать на кладбище в ливень, и ему категорически не понравилось.       На очередном светофоре Кэйа косится на Дилюка и улыбается:       — У тебя волосы вьются.       Под недовольным взглядом он тянется к чужому лбу и приглаживает выбившиеся из хвоста прядки, скручивающиеся очаровательными завитками. Абсолютно бесполезное действие. Зато Дилюк, хмурясь ещё больше, стягивает резинку с волос. Рыжие локоны, и так очень объёмные, пушистой лавиной рассыпаются по плечам, и Рагнвиндр снова начинает собирать их в хвост.       — Да оставь! — перехватывает его руку Кэйа. — Домой приедем, помоем и расчешем. Я помогу.       — Ты за дорогой следи, — кивает на лобовое стекло Дилюк. — У тебя зелёный.       Кэйа нехотя убирает руку и трогается.       Дилюк отстаёт от своих волос, но на следующем светофоре резко стягивает резинку уже с волос Кэйи и одним быстрым движением перекидывает их ему на лицо. Тот сдавленно матерится.       У него нет таких проблем, как у Дилюка, его волосы практически всегда лежат так, как их положишь. Но это вовсе не значит, что их можно запутать после дождя, и всё будет в порядке.       Кэйа откидывает их назад и тянется к Дилюку, намереваясь не то ударить, не то пнуть, тот перехватывает его руки по очереди, начитается возня...       Сзади слышится автомобильный гудок.       Кэйа спешно нажимает на газ. Какой-то внедорожник обгоняет их справа, высунувшийся оттуда водитель говорит явно что-то нелестное. Кэйе лень опускать стекло, но тем не менее он абсолютно серьёзно говорит в никуда злобное: "пошёл нахуй".       До дома они доезжают абсолютно растрёпанные, дождь окончательно превратился в ливень, и по дороге от машины до подъезда оба успевают промокнуть.       Однако сразу войти в квартиру Кэйа им не даёт:       — Подожди. Самайн же.       Он достаёт небольшой колышек, обматывает его тряпицей, сбрызгивает жидкостью для розжига и поджигает. И только с ним заходит в квартиру, начиная обходить все углы в каждой комнате по очереди. Дилюк в это время стоит в коридоре с сумкой, пытаясь расслышать, что там Кэйа бормочет, но не может разобрать ни слова.       — Всё! — кричит Кэйа, возвращаясь к порогу. — Можно входить. Извини, но я не хочу видеть в этом полугодии каких-то сомнительных духов в нашей квартире. Мне хватило того парня, который пытался повеситься в нашем туалете при том, что уже умер от повешения.       Дилюк закатывает глаза. Хотя на самом деле, это было довольно жутко. Целых две недели у них в туалете мигал свет, сама смывалась вода в унитазе и тянул дикий сквозняк, а Кэйа вёл с невидимым кем-то на потолке беседы сомнительной психологической ценности на тему "суицид — это не выход, ну да, один раз у тебя так получилось уйти из жизни, но второй раз не прокатит, поверь мне, надо проводить обряд экзорцизма".       — А почему вы, кстати, не стали собирать шабаш в этом году? — интересуется Дилюк, снимая верхнюю одежду.       — Да как-то... Лиза сказала, что хочет отпраздновать Самайн с Джин, Альбедо нужно было сначала отвести Кли на какой-то детский хэллоуинский праздник, потом оттуда же забрать, потом уложить... да и на ночь он не любит её одну оставлять. Мона... ну, Мона просто Мона. И я как-то с тобой провести время хочу больше, чем сидеть под дождём в лесу, — Кэйа пожимает плечами. Он уже снял пальто и разулся, и теперь на ощупь пытался расстегнуть ожерелье. — Да и какой смысл устраивать шабаш, если трое из четверых его участников работают в одном здании и видятся каждый день?       Дилюк подходит сзади, помогая расстегнуть замочек.       — А как же проведение обрядов, увеличение сил?       Кэйа разворачивается в его руках и вкрадчиво замечает:       — Меня сейчас больше привлекает горячая ванна, обнажённый ты в ней и, возможно, бокал вина.       —Тогда иди набирай ванну, я принесу вино.       Ванна у них была замечательная: большая, угловая, они спокойно помещались в ней вдвоём. Кэйа лежал на груди Дилюка, периодически ёрзая бёдрами и потираясь головой, словно кот. Вопреки распространённому мнению, сердце вампиров бьётся, просто очень медленно, и Кэйа ловил эти редкие удары, блаженно улыбаясь. Дилюк тоже слышал сердце возлюбленного, быстрое и шумное, оно, казалось, могло свести его с ума.       Чуть отлежавшись и согревшись, Кэйа приступил к выполнению обещания: тщательно вымыл густые рыжие волосы, массируя кожу головы, периодически отвлекаясь и отпивая вино из стоящего тут же бокала. Потом, выбравшись из ванной, помог расчесать. Сушить локоны Дилюк остался самостоятельно, а Кэйа ушёл в спальню, накинув халат, скорее по привычке, чем из необходимости.       Там он налил себе ещё бокал, выпил его залпом и упал на кровать, с удовольствием потягиваясь.       Дилюк появился резко. Навис над ним и с улыбкой спросил:       — Сладость или гадость?       Кэйа отзеркалил его улыбку, добавив в неё больше лукавства и нежно провёл рукой по его лицу:       — Я могу откупиться телом?       Дилюк наклонился ниже.       — Сексом или кровью?       — А что вы предпочитаете, господин вампир?       — И то, и то.       — Тогда возьмите и то, и то.       Далее говорить казалось просто кощунственным. Они ласкали друг друга, Кэйа открывался навстречу требовательным прикосновениям, изгибался и приглашающе раздвигал ноги. Дилюк мягко готовил его, распалял и, когда тот был готов, вошёл.       Кэйа беспорядочно шарил руками по широкой спине возлюбленного, пока тот с силой вбивался в него. Хотелось скулить, хотелось умолять, хотелось... Губы Дилюка путешествовали по чужой шее, а потому Кэйа почувствовал, как плавно удлинились и заострились его клыки. Дилюк не останавливался, и клыки скользили в такт толчкам по смуглой шее, не до крови царапая нежную кожу.       Кэйю затрясло от этого ощущения, и ещё от предвкушения. Ох, он знал, что будет дальше.       Желая приблизить этот миг, он сам надавил Дилюку на затылок. Тот тихо рыкнул, и острые клыки вспороли кожу.       Кэйа замер, поверхностно дыша ртом. Сначала всегда шла острая боль, которая очень скоро заменялась онемением в месте укуса, и вот потом приходила другая боль, тонкая и тянущая, дурманящая голову, заставляющая кровь бежать быстрее и член становиться твёрже. Он будто находился в забытьи, возбуждённый и готовый на всё.       Дилюк слушал его кровь, и быстро колотящееся сердце, и это было абсолютно другое чувство, нежели во время еды. Кровь Кэйи всегда казалась ему сладкой, он не стремился высосать её, он медленно смаковал её, перекатывал во рту, игрался.       Когда он отстранился, зализывая укус, Кэйа всё ещё находился не совсем в адекватном состоянии. Но он такое любил.       Поэтому Дилюк утыкается носом ему в шею, вдыхая ещё свежий запах крови и продолжает доводить их обоих до грани.       Кэйа судорожно вскидывает бёдра во время оргазма и выгибается в его руках.       Осознанность появляется в его взгляде медленно и не сразу.       — Ты как? — спрашивает Дилюк, принявший сидячее положение.       Они делают это не в первый и уж точно не в последний раз, и у них есть определённые правила, среди которых едва ли не самое главное — практиковать такое только после того, как Дилюк поест, когда его самоконтроль максимален. Он точно знает, что не навредил Кэйе, но всё равно спрашивает.       — Лучше всех, — смеётся Кэйа, начиная более-менее отходить. — Предлагаю завтра остаться в постели и пересмотреть что-нибудь хэллоуинское.       — Только не ужасы, я тебя умоляю.       — «Сумерки»? — лукаво предлагает Кэйа.       — Нет!       — Ты невероятно быстр и силён, у тебя бледная ледяная кожа, ты... что там было дальше? Не ешь? — Кэйа пытается вспомнить, но у него не получается. — Короче, и давно тебе семнадцать?       Дилюк несильно пинает его коленом и бурчит:       — Да иди ты.       — Ты должен ответить "уже да".       — Я тебя не знаю.       — Эй!       — Отстань от меня, незнакомец, помнящий наизусть "Сумерки".       Кэйа уже не может сдержать смех, но при этом умудряется притянуть к себе Дилюка и устроиться в его объятиях. Ведьма как есть.