Чудище

Леви привык к тому, что идиоты поют идиотские песенки. То про какого-то придурка, домогающегося до девки не с нормальными человеческими намерениями, а с упоротыми загадками. То про другого придурка, который помирал-помирал, но так до конца и не помер, а только ныл про то, как помирает. То про мужа ревнивой жены, который зачем-то разговаривает с природными явлениями. То про это проклятое чудище. Собственно, ничего конкретного Леви про чудище не знал. Знал только, что отчего-то именно оно занимало в пошлых отрядных песенках место самого жуткого и неукротимого существа. Даже титанов — если этим песням верить — можно было во всех позах и как только в голову придет, а вот чудище... чудище было неуязвимо. Для всех, кроме самого Леви. И нет, это ему ничуть не льстило. Потому что кто он, дядька Кенни, что ли — всяких чудовищ сношать? Он нормальный приличный человек. Чудовищ он исключительно убивал. Вот дядя, Леви был совершенно уверен, встреть он чудище, непременно его бы совокупил. Возможно, даже неоднократно, просто чтобы доказать всему миру, как велика и неукротима итицкая Аккерманская сила. И всё же иногда, осенними тёмными вечерами, он размышлял — на что оно похоже, это чудище? Конни как-то пробовал нарисовать — вышло нечто непотребное и состоящее из зубов, когтей и злобных круглых глазищ, но опять же, Леви был достаточно подкован в биологии, чтобы знать: такая мерда существовать на свете не может. Или может — курвины дети титаны же существуют... Загадочно, дракул зи фиккен! Иногда, теми же темными осенними вечерами, они с Ханджи садились и прикидывали чудовище по уму и по науке. Ханджи, покойница, рисовала графики, какие-то схемы... по всему выходило что-то стрёмное, покрытое не то чешуёй, не то шипами, и с копытами. Потому что единственное, что нашлось о нём в книгах — что оно топает. А как топать без копыт? (На самом деле легко, но копыта были хоть чем-то относительно нормальным в этом безумном монстре.) Он вспомнил прежние привычки теперь, когда делать ему стало в общем нечего — только сидеть, ждать да думать. Например, про чудищ. Думать, прикидывать, как оно такое на копытах и с шипами ухитряется выживать — ладно защищаться, с этим-то проблем нет, а попробуй на кого-нибудь поохотиться, когда ты... ну, чудище. С копытами. В марлийской книге он нашёл упоминание, что охотится чудище на змей и насекомых, и порадовался, что очевидно, всех тех насекомых съели титаны — потому что это ж какого они должны были быть размера! Про змей он и раньше догадывался. Они глухие, тупые, самоуверенные, здоровенные и жирные — самая та добыча для чудищ. Которые, если верить марлийской книжке, ещё и неуязвимы для яда. Марикон ме пердоле, какая прелесть. В один из особо мрачных, душных и мокрых дней, когда подушка промокала от влаги в воздухе и ныли все кости, а заодно все шрамы, он писал очередное письмо Микасе, домой, на Парадиз. Слишком пусто было на сердце, слишком хотелось поговорить с той, кто точно сможет его понять. И — сдуру, или может потому, что обезбол сожрал последний разум — приписал: когда будешь здесь, найди мне чудище, в книжке сказано, они тут у вас они водятся. Утром обезбол отпустил, и он, конечно, пожалел о своих словах — как он управится с этим копытным, в его-то состоянии! — но отказываться от них не пожелал. Принципы, каццо, принципы! И фроччева гордость.

* * *

А потом Микаса наконец приехала. С новостями, приветами и крохотной коробкой, в боках которой были просверлены дырки. Из коробки доносились тихий топоток и тяжкие вздохи. — Вот, — сказала она. — Что — вот? — Я тоже когда его увидела, не поверила, — невпопад ответила Микаса. — Но это он, правда. Она подняла переднюю стенку коробки и показала крохотное существо, покрытое жёсткой шерстью... нет, иголочками. Вроде щетины у щётки. И с острой пушистой мордочкой. И с пушистым пузиком. — Нет, честно, Леви. Это и есть ёжик! Я тоже сомневалась, но все говорят... — И с таким лицом у него такая репутация? — Леви осторожно протянул руку и почесал существо по носу. — Ха. Мы подружимся.