🐰🐹
26 октября 2024 г., 23:19
Примечания:
пожалуйста ПБ 😭
***
Это всегда было чем-то само собой разумеющимся, и Минхо не придавал этому большого значения. Скорее, забавлялся — как и все они. Фансервис — это весело, когда не заебно. Все эти скиншипы, взгляды, хихиканья. Минхо не дурак — знал, какое впечатление они производили на фанатов, когда «случайно» дотрагивались друг до друга или «не специально» писали в баббл какую-то фигню. Про погоду, про прогулки, про еду в кафешках. За столько лет это стало чем-то таким привычным и фоновым, что Минхо перестал обращать внимания на подобные мероприятия. Он больше не волновался, что сделал на камеру что-то не то, или что в аэропорту их спалили за перешептыванием на конфузно маленькой близости друг к другу. Прошли времена дебютирующих новичков, у которых выверен каждый шаг, каждый жест, каждый взгляд — лишь бы заслужить одобрение публики, лишь бы дать ей то, что она проглотит и попросит добавки. Шоу-бизнес — он ненасытный. Ему всегда мало, и его голод не знает лимита. Фанаты всегда хотят есть. Фансервис — это отличная, плотная, жирненькая еда. Конечно, она не для всех — кто-то и правда слушал их только ради музыки, но большинство (окей, БОЛЬШАЯ часть аудитории) — это те, кому мало просто песен, просто эфиров, просто концертов и премий. Им нужно больше. Ближе. Контрастнее. К-поп — отзывчивый и трудолюбивый шоубиз. Он все это дает. Им сказали еще в самом начале: принимайте это как данность. Не беситесь, не спорьте, не раздражайтесь. Идите по сценарию, если просят встать поближе или сказать определенные двусмысленности — не думайте и говорите. Помните, что вы — артисты. А уже потом все остальное. Это было сложно принять и переварить, но они справились. Даже те, кому фансервис казался несправедливым, грубым и раздражающим. Сделать эгье, помахать ручкой, покрутить попкой — да, они восемь взрослых пацанов, но для фанатов они крутят попкой, а не жопой, — и это, с одной стороны, немного мерзко, а с другой. С другой — прошло семь лет. И как-то уже похер. Это не злит. Это весело. Когда их с Джисоном шип стал набирать популярность, компания вгрызлась в этот хайп зубами. Агентство делало все, чтобы поднять рейтинги, поднять больше шуму, привлечь аудиторию к новым шоу, с которыми заключались договоры, и держать интерес до победного. Их отправляли на радио, их ставили в пару на заданиях тупорылых квестов, их просили сделать парные селки и прочее-прочее-прочее. Иногда это раздражало. Но в большей степени дискомфорта не доставляло. А сейчас — и подавно. Вот просят их написать что-то в баббл, и Минхо даже голову ломать не надо, что бы такого придумать, потому что с годами, с разросшейся популярностью (и уверенностью) обстоятельства стали играть им на руку. Минхо не надо придумывать какие-то истории, вилять в предложениях, что-то фантазировать. Нахера, если они живут вместе? Вдвоем. Можно написать как есть. Я пошел ужинать с Хан Джисоном. (Это даже не будет враньем, как в отдельных случаях). Они правда сходили поесть, и они правда вместе собрали стол, и Джисон правда помог его перетащить в другую комнату. Никакой лжи, никакого притворства — Минхо действительно говорит о своей жизни так, как она есть, потому что, во-первых, он слишком ленив для лжи, а во-вторых — зачем? Меньше мороки, и фанаты сыты. Провизжали весь твиттер. «Хорошая погода» — это вообще имба, Минхо до сих пор не понимает, как они добились такого эффекта всего парой слов. Наверное, дело в удачных стечениях обстоятельств, а еще в том, что Джисон сам любит фансервис (раньше он его не очень любил, бесился; если кто и выражал недовольство по поводу того, как и с кем себя вести, то это он). Джисон любит фансервис — и это половина фундамента их успеха. Вторая половина фундамента — то, что Минхо любит подыгрывать и дурацкие шутки. Соедини половинки — и строй пейринг до самых облаков. Примерно так это работает. Конечно, с одной стороны фансервис — это вранье, а с другой стороны — даже в этом вранье можно оставаться честным. То, что они дропнули фотки с вечерней прогулки и с выставки — это не только себе на память, но и для того, чтобы накормить твиттерских (а те накормят всех остальных). То, что они выпустили совместную песню — конечно, компания очень их просила поиграть на этом, но они правда здорово посмеялись в процессе, и, получается, не то чтобы это прям неправда? Они же не чужие люди друг другу, в конце-то концов. Они живут, блять, вместе. То, что их стебут за это — привычно. За семь лет стэй со всех сторон облизали каждый пиксель их совместных фотографий, перевели в слоу-мо сотни и тысячи их «minsung-moments» с концертов, понаделали гигобайты и террабайты их коллажей, эдитов, рисунков и фанфиков. Минхо такие смотрел — раньше. Из интереса. И реагировал всегда по-разному. Иногда смеялся, иногда злился, потому что, ну, как вообще кому-то в голову могло прийти нарисовать их BDSM-практику? И почему Минхо вообще снизу? Твитов тоже было прочитано тысячи. В один период Минхо категорично решил, что вообще не полезет в «стэйвиль», потому что это опасно для психики, потому что там они ебались во всех возможных позах, со всеми возможными техниками секса и рисования. А аушки по ним — это вообще отдельная песня. Минхо даже восхищался, сколько идей приходило стэй в головы. Из многих сюжетов вышли бы вполне себе неплохие книги и фильмы. (Надо отдать должное: фансервис порождает много талантов). Но сейчас — сейчас это просто забавно. Забавно наблюдать реакцию и радоваться чужой радости, когда они невзначай берут друг друга за руку. Забавно смотреть, как интернет взрывается в визгах после их интервью, а твиттер неделю гоняет по кругу фотки, как они соприкоснулись коленями. Забавно слышать крики со сцены, когда они перекидываются друг с другом шутками или решают вместе подурачиться. Дурачатся-то, кстати, они правда сами. Для этого даже сценарий не нужен. Поэтому Минхо привык. Можно сказать, даже некоторый кайф от этого ловит. Потому что знает: стоит ему просто чуть-чуть иначе посмотреть, чуть-чуть иначе наклонить голову или чуть-чуть поменять интонацию — и конвейер воображения понесет это дальше, через крики, через фотки, через интернет, через время. И это прикольно. Минхо такое не сложно. Джисон тоже перестал гореть жопой и воспринимает это больше не как часть работы, а как что-то фоновое и привычное, как, например, необходимость с утра почистить зубы или поссать. Они даже вдвоем иногда что-то придумывают. Забавы ради. Они могут подойти друг к другу на концертах, пообниматься, подразниться — и это сразу игра в двое ворот. Им весело? Им весело. Они хорошо проводят время? Хорошо. А стэй? О. Безусловно. Поэтому для Минхо нет ничего такого в том, чтобы похлопать Джисона по заднице. Тот и сам не против — стоит ровно, даже немного выпячивает. Знает, что задница у него хороша — не зря делал присед. Тут только слепой не согласится. Хотя если пощупает — все равно согласится. У Хан Джисона отличный зад. Добротный. (Минхо много раз проверял на себе). То, что их начали стебать не только стэй, но и мемберы, и даже их менеджеры — Минхо этому улыбался. Иногда это вгоняло в ступор, потому что другие думали о фансервисе даже тогда, когда его не было, как, например, тогда, за столом в этом итальянском замке, где Хенджин такой «хаха, вы двое, вам и правда суждено быть вместе». Минхо тогда немного растерялся, потому что не ожидал, да и не знал, что отвечать, но Джисон ответил за них двоих. Очень вежливо и завуалировано попросил закрыть ебальник. Потому что у всего должны быть границы. Да, они популярный пейринг, но этот пейринг — работа, а помимо работы у всех них — у от8 из «Stray Kids» — есть своя жизнь. И эта жизнь — личная. И дома — она личная. Они расселились по двое, потому что так удобнее. Они расселились по двое, и каждый выбрал для себя наиболее подходящий вариант. Они расселились по двое, и Минхо комфортно жить с Джисоном, потому что они во многом похожи и, ну, не то чтобы другие мемберы чем-то хуже Джисона, просто… Просто Минхо чувствовал, что так лучше, вот и все. С Сынмином он бы не смог так хорошо ужиться из-за графика. С Чаном — по той же причине. С Чанбином — потому что Чанбин сам вцепился в Хенджина (вот чья бы корова мычала, кстати; их пейринг после переезда пробил все возможные планки, да и Хенджину так сильно понравилось называть Чанбина «женой»). Так просто разумнее. Только и всего. Никаких подводных камней. Простая рациональность и — чуточку — внутреннего «хочу». А ребята… С другой стороны — похер. Им весело — и ладно. Минхо это не мешает. Он все тот же Ли Минхо из Stray Kids, все тот же Ли Минхо — популярный айдол, и все тот же человек со своей простой жизнью в сложном мире. Он все еще Ли Минхо. И все.***
Джисон смотрит на это чуть иначе. Да, они много говорили о том, что они делают — потому что за семь лет были и взлеты, и падения, и ссоры, и примирения, и просто жизнь, и… Да, они с Минхо говорили начистоту про фансервис. Говорили, что кому нравится и что не нравится. Выставляли друг другу личные границы (у Минхо их, оказывается, намного меньше). Говорили о многом, но по чуть-чуть, потому что это не было одним долгим разговором, типа, эй, давай обсудим то, как мы по-гейски друг другу подмигиваем и хлопаем по попкам. Просто происходили какие-то ситуации — и они разговаривали. Джисон помнит, как Минхо подошел к нему со «все нормально?» после того ебаного случая с заданием, где ему снова выпал Минхо. Не то чтобы Джисон намеренно показал свою «honest reaction» на камеру и всем окружающим, но просто вырвалось — это уже правда было какое-то издевательство. Они тогда коротко поговорили, и Джисон просто сказал, что подустал. Потому что минсоны, минсоны, минсоны — сплошные ебаные минсоны, Господи прости. Да сколько ж можно? Минхо спросил, и Джисон объяснил: нет, его бесит не сам Минхо, и даже не их шип, и даже не эти сраные задания. Просто внимания к этому слишком много, и все от него что-то хотят, и все снова реагируют на это так, будто «хаха, я был прав!». Это утомляло. Минхо тогда сказал, что понял, и особо не отсвечивал. Даже сильно не лез. За что ему большое спасибо. (Джисону нужно было время чуть-чуть подуспокоиться и встать на рабочие рельсы). Нет, Джисону не не нравился фансервис, просто иногда он немного утомлял. Раньше — выпивал и заставлял мысли крутиться по кругу, потом — просто оставлял чуть заебавшимся. Сейчас он все еще порой раздражает, но только когда его правда много. В основном он… смешной. Минхо смешной, и фансервис делает кринжовым и смешным, и вот эти его кошачьи повадки (Джисон правда верит: в прошлой жизни Лино был котом) — это то, что сначала раздражает, а потом вызывает привыкание и смиренное спокойствие. Минхо его лапает на концерте, пока Чан толкает речь в микрофон — и Джисону спокойно. Все как всегда. Минхо его щупает и обхаживает, пока они стоят в очереди на стойке регистрации, когда вокруг незнакомцы и камеры журналистов — и Джисону смешно. Все как обычно. Минхо смотрит на него не мигая, вот этим вот своим взглядом, которого нет будто бы больше ни у кого в их группе — и Джисон улыбается. Все в порядке. Все хорошо. Все так, как должно быть. Если бы они были парой — настоящей, а не фансервисной — Джисон мог бы это сравнить с фразой «позволять любить». Он позволяет Минхо себя любить. Это не значит, что ответных чувств нет — Минхо тоже получает (точнее, получал бы) свою порцию любви — просто… Минхо любит давать любовь. А Джисону неплохо удается ее принимать. Они были бы идеальной парой. Наверное. Впрочем, они и так идеальная пара — только фансервисная. Вполне себе гармоничная, любящая, интересная фансервисная пара, две родственных души, два соулмейта и, ну, минсоны, в конце-то концов. Это многое объясняет. Хе. Минсоны. Это очень популярный международный хештег. В любой соцсети по этому хештегу всплывут фото, видео и даже — ох, господи — какие-то выдуманные истории про них, конспирологические теории и расследования, сколько они на самом деле женаты, когда их запалили на свидании и так далее и тому подобное. Джисон даже несколько статей про них читал. После этого ему особенно сильно понравилось шутить на трансляциях про «мужа». А еще вызывать шуточную ревность стэй — весело. (Хотя тут можно поспорить, кого они сильнее ревновали, Минхо или Джисона. Хотя Джисон сам любитель подбросить в костер дровишек: каждое напоминание о том, что «Минхо — его» — это искра пожара с возгласами, криками и форсингом новостей, а еще вот этими посылами «снимите комнату» и все такое… После их переезда, правда, шутка потеряла свою актуальность, но да ладно). В общем, да, Джисон — с годами — успокоился и перестал триггериться со всяких действий, фраз и взглядов, потому что принял это как часть своей рутины и как то, из чего можно извлекать пользу (помимо, конечно, рейтингов, просмотров и так далее). Фансервничать с Минхо — забавно. Он смешно реагирует, и это просто здорово — сделать какую-то совместную ерунду, над которой можно посмеяться. Это серотонин, эндорфины и прочие положительные -фины, и Джисону уже не девятнадцать, чтобы отказываться от того, что приносит радость, из-за загонов в своей тревожной башке. Он больше не тревожная башка. Он — Хан Джисон, J.One, певец, рэпер, артист и человек, который живет свою простую жизнь в этом сложном мире. И он более чем ею доволен.***
Жить с Минхо — интересно. Джисон понял это спустя фактически неделю совместного проживания. Не то чтобы они не жили раньше вместе, но последний их дом был разделен по четыре участника, и они с Минхо не делили общее пространство в бытовом плане, а до этого их общага вмещала в себя восемь, а когда-то и девять потных пубертатных пацанов со своими амбициями… Но черт с ним. Короче, жить с Минхо — интересно. Потому что дружеские, рабочие и прочие тесные отношения не раскрывают человека так, как совместное проживание друг с другом, когда у вас на двоих — один стол на кухне, один диван в гостиной, одно и то же время для сна в соседних комнатах и одна ванная комната, которую нужно друг другу отдавать по необходимости. Жить с Минхо — это узнавать Минхо с новой, неизвестной стороны. И это интересно. Джисон сказал открыто и честно — он немного удивился, что Минхо нужно много внимания. Когда они остались вдвоем в одном пространстве, он понял это, и это было немного неожиданно, но не то чтобы в напряг. Дома Минхо нужно внимание. И это нормально. У всех свои потребности. Джисону не трудно это внимание ему дать. Если он не может — то прямо об этом говорит, и никаких конфликтов это не порождает. Им не семнадцать, чтобы обижаться друг на друга из-за ерунды. Они взрослые люди. Минхо тоже дает Джисону внимание — это выражается в том, что он оставляет его одного, когда Джисону нужно подумать. Это кажется ерундой, но на самом деле это очень тонкое искусство — не давить и не навязываться, требующее достаточного уровня уважения и понимания. Джисон за это благодарен. Потому что не все люди умеют так, или не хотят уметь, или просто не понимают, что это такое — оставить человека наедине с собой, со своим миром и своими мыслями. Даже с мемберами, с людьми, с которыми Джисон проводил больше всего времени в жизни, не всегда так удавалось. А с Минхо — удается. И это заебись. Нет, он тоже любит проводить время вместе с Минхо, и они часто что-то вместе смотрят, или просто разговаривают, или обсуждают прошедший день или ближайшие планы и все такое — они два интроверта, но они все еще друзья, семья, мемберы одной группы и все остальные человеческие связи, которые у них есть. К тому же, в одном пространстве это неизбежно: делить не только комнаты, но и свои жизни. Джисону делить свою жизнь с Минхо не сложно, и ему это нравится. Минхо любит готовить, говорит, что это его расслабляет, когда стрессовый день, и Джисон, во-первых, рад за Минхо — что у него есть такой доступный способ сбросить напряжение и что он им пользуется — во-вторых, он рад за себя, потому что Минхо готовит не одну порцию. А Джисон не то чтобы фанат готовки. Так что Джисон рад сожительству. Не только из-за еды, конечно, а вообще. Ему хорошо жить с Минхо.***
Дом — это место, в котором ты чувствуешь себя собой и в котором можешь этого себя не контролировать от слова совсем. Дома можно ходить в том, в чем вздумается, и делать то, что вздумается, не опасаясь осуждений и разрушения имиджа артиста. Дома можно ходить в старых штанах в катышках, можно не укладывать волосы, можно не следить за тем, что вылетает из твоего рта, когда ты говоришь или ешь, и все такое. Нет, конечно, скатываться в свинство и нарушать личные границы сожителей не надо, но смысл же понятен, верно? Вот, например, сегодня: Джисон вернулся со студии в десятом часу, когда уже стемнело, и кинул кроссовки на обувницу криво. Он немного устал и проголодался, так что звук возни на кухне сильно его приободрил, и Джисон порадовался. — Моя большая детка готовит ужин, как здорово. У Джисона хорошее настроение, потому что он устал и много работал, но сегодня 3racha была правда продуктивной, и вот это чувство удовлетворения собственной работой вперемешку с ощущением дома после долгого дня, где еще и пахнет едой, и кто-то живой и близкий помешивает мясо на сковородке… Счастье в мелочах, окей? — Что это? Острое? Минхо, судя по его виду, сам вернулся после своего графика не так давно — даже макияж не смыл. У него сегодня, если Джисону не изменяет память, была фотосессия, поэтому на нем тон, румяна, ресничный край прокрашен подводкой, волосы уложены и вкусно пахнут муссом для укладки — ну красота. Только переоделся в домашнее и пошел кашеварить. — Конечно, — хмыкает Минхо, чуть дергая плечом, чтобы Джисон не мешал подбородком; ему нужно посмотреть, что там такое в сковородке готовится, но Минхо это мешает, поэтому Джисон тыкает его в бока ради маленькой мести и хорошего настроения. Минхо дергается, шипит и толкается. — Я же специально готовлю острое, чтобы ты не ел. Джисон бросает рюкзак на стул и хмыкает. Конечно, он знает, что Минхо помнит о его нелюбви к острому, но то, что Минхо никогда не готовит острое дома из-за Джисона — это отдельный пункт привязанности. — Ты такой чудесный муж, — нет, у Джисона правда хорошее настроение, кто его осудит? Минхо не осуждает, только хихикает и метает игривый взгляд из-за плеча. Отворачивается. — Помоги своему чудесному мужу — достань посуду. Джисон кивает и убегает, чтобы переодеться. Живот урчит, потому что пять часов на студии на топливе из двух айс-американо — это мощно, но его желудку такая мощь не нравится, и он готов драться только за один этот запах свежезажаренного мяса, поэтому Джисон торопится, чтобы поскорее вернуться обратно и накрыть на стол. Они ужинают, обсуждают, как у кого прошел день. Джисон рассказывает о треке, над которым они с парнями полдня проработали, Минхо жалуется на духоту в зале для фотосъемки и на визажистку, которая трижды переделывала ему макияж. У Джисона трещит за щеками от аппетита и домашнего спокойствия. Как хорошо, что он дома.***
Жить с кем-то — это не то же самое, что общаться, и Минхо правда рад, что он в итоге съехался с Джисоном, потому что это правда лучший вариант из всех возможных. Он хорошо Джисона знает, знает его повадки, привычки, склонности, и они — к счастью — Минхо не раздражают. Не то чтобы другие мемберы его раздражали… Ох, нет, бывало, что раздражали. Не просто раздражали — бесили, и ей-богу, был случай, когда Минхо думал, что он откроет дверь в комнату Чонина, встанет и будет на него орать, потому что он опаздывал на сольную репетицию, а эти ебучие коробки обуви в коридоре, Господи. Минхо ненавидел их всей душой и сердцем. И Чонина — иногда — тоже. Хотя бы тогда, когда он не мог найти свой кроссовок в этом ворохе чужой обуви. Не пацан, а сороконожка. Самое тупое, что он носил их — всего ничего. Надевал три-четыре раза — и забивал хуй, покупая новые. Транжира. Но это его дело. Чонин сам лучше знает, на что и как ему тратить свои деньги. Лишь бы общий коридор не заваливал хламом. В Джисоне таких бесячих привычек не наблюдалось, а если Минхо что-то не нравилось — он раз об этом говорил, и второй уже не сталкивался. Джисон его слушал и брал во внимание. Жить с Джисоном удобно. Удобно, что между ними не оставалось недосказанностей и неясностей, и что даже чье-то плохое настроение в итоге не становилось точкой кипения. Да, они могли иногда невсерьез поцапаться и пофырчать друг на друга — как и все люди на свете. Бывало даже такое, что Джисон вздыхал, смотрел ему в глаза и говорил: детка, зачем ты сейчас мне это сказал? И Минхо задумывался: а правда, зачем? Чтобы поругаться? Минхо не любит ругаться, это лишняя трата ресурса, а он ленивый человек. Чтобы что-то доказать? Нет, он не такой принципиальный, в отличие от того же Чанбина, у которого упертость быка умножается на экспрессию льва по гороскопу. Минхо задумывался, спокойно отвечал — и они продолжили спокойно жить. И все было хорошо. И Минхо радовался, что между ними не возникает лишнего напряжения.***
На самом деле, напряжение между ними возникало, но это было не бытовое раздражение, не выяснение отношений и ссоры. Это была игривость. То, как они вели себя дома, мало чем отличалось от того, как они вели себя на работе или на улице. Они много шутили, подстебывали друг друга (окей, подстебывал преимущественно Минхо, Джисон только закатывал глаза и качал головой), и даже, кхм, фансервничали. Ну так. По приколу. Ради смеха. Джисон выходил из ванной в одном полотенце и по пути в свою комнату заруливал в гостиную, где Минхо работал за ноутом, и закусывал губу, чуть приспуская край пальцами до гладко выбритого лобка с игривым: — Ты готов, дорогой? Я помыл попку… И сам же смеялся, пока Минхо тихо хихикал над этой ересью. Или же Минхо подходил к нему сзади, пока Джисон смотрел рилсы в ожидании кофе из кофемашинки, потирая голой ступней голень, и смачно шлепал его по заднице так, что Джисон взвизгивал от неожиданности с наигранным тоненьким «бэйби!». И много чего еще. Это было привычно и разряжало обстановку, как-то задавало темп новому дню, что ли. Встретиться в коридоре, перекинуться слащавыми фразочками, двусмысленно друг друга потрогать — и оба идут дальше по своим делам в приподнятом настроении, потому что забавно. Забавно это — вот так вот играться. Чан, правда, качал головой, и пару раз в жизни сказал что-то вроде «доиграетесь», но Джисон это не воспринимал на свой счет, потому что, камон. Что в этом плохого? Они же не на камеры это делают. Если бы камеры засняли то, как они ведут себя дома, их бы точно выложили на диспатч с разоблачением года. Скандала с компанией было бы не избежать. Может, их бы вытурили. Черт знает. Но они ведь не на виду это делают? Никто не видит, как Джисон тычет жопой Минхо в лицо, пока тот ест пуддинг, и со смехом убегает за телефоном. И никто не видит, как Минхо ложится к нему в кровать в их нечастые выходные, шаря рукой под одеялом и щипая холодными пальцами Джисона за соски. Никто этого не видит — и слава Богу. Они бы опозорились. А в целом — все как обычно. Ничего нового или выходящего за рамки нормы. Как будто его раньше Минхо за соски не щипал. (Один такой момент даже попал на камеры SKZ-толкера, но это было больше забавно и по-ребячески, чем вызывало вопросы, поэтому стаф даже не вырезал сцену). (Или это был такой фансервисный ход, хуй его знает). Так что — все в порядке. Пока они работают, живут вместе и им комфортно — все хорошо. Никому это не мешает.***
Минхо тоже думает, что все в порядке, пока он смеется над тем, как Джисон рассказывает ему какой-то рабочий пиздец и хохочет, как бешеный, сгибаясь на кухне со стаканом в руке. У него сегодня была запись танцевального челленджа с коллегой из женской группы их агентства, и Джисон идет пятнами, пока рассказывает, как было неловко шлепнуть ее по попе в части хореографии. Минхо смешно, потому что Джисон очень смешно это рассказывает. — Они говорили, что я должен сделать это вот так, — он показывает и сгибается от смеха, — представляешь?! — Ну и сделал бы, раз говорили. Джисон смеется еще. Минхо его по-доброму жаль — Джисону правда было неловко. Он вообще плох в таких штуках. На одном из концертов им на сцену бросили лифчик, и Джисон растерялся, не зная, что с ним делать. Его ставят в ступор подобные вещи. — Это пошло! — Это то же самое, что мы делаем обычно, — смеется Минхо, и Джисон — домашний, в шортах и потянутой футболке — слушает его, отставляя стакан на стол. — Ты же можешь шлепнуть кого-то из мемберов по заду? — Да, но это же вы, а это — девушка из другой группы, окей? Джисон хихикает и подходит к Минхо. — С мемберами это иначе, ты же знаешь. Черт, я могу хоть попрыгать у тебя на коленях, если так скажут, но это не то же самое, что сделать это с кем-то другим. Минхо улыбается. Он придумал шутку. — Хочешь на мне попрыгать? Он играет бровями, и Джисон снова закатывает глаза на пошлости, тем не менее — уголки его губ приподняты и предательски его выдают. Ему весело. — А ты предлагаешь? Ох, Минхо любит шутить. — Присаживайся, — говорит он, откидываясь на спинку дивана и разводя колени в стороны. Так, чтобы эффектно и пошленько-смешно. Джисон смотрит с издевкой и ухмылкой. — Думаешь, не сяду? — Уверен, что нет. Какое-то время ничего не происходит. Джисон смотрит Минхо в глаза и не отвечает, а Минхо улыбается, потому что — ну не сядет он, конечно же. У всех шуток есть предел. Джисон расползается в гадкой улыбочке и делает два шага к дивану босыми ногами. — Мелко играешь, хен, — говорит он, сидя сверху на Минхо, и Минхо уважительно удивлен, потому что он правда не думал, что, во-первых, Джисон на шутку поведется (обычно не велся), а во-вторых, окажется на нем сверху. Тем не менее — Джисон сидит на его коленях, разведя ноги в стороны почти в растяжке, потому что ноги Минхо расставлены широко. Он любит так сидеть. Это комфортная для него поза. Джисон поднимает брови, держится руками за спинку дивана и выглядит победителем. Ну нет, так не работает. Минхо чувствует это азартное напряжение, и он не будет его упускать, не выиграв в игре. Минхо действует медленно, чтобы не вспугнуть, но и не задавить — сжимает бедра в ладонях. Для подстраховки и контраста, потому что Джисону приходится держаться на руках, чтобы не сесть прямо ему на пах своим пахом, и Джисон сглатывает, глядя ему в глаза. Вот так вот. Он начинает пасовать. — Сел-то сел, а дальше? — Что ты предлагаешь? — Джисон смеется. — Правда хочешь, чтобы я на тебе попрыгал? — Я тебя за язык не тянул. — И это хочешь, пошляк? Они смеются, и Минхо сжимает пальцы на чужих бедрах, на ткани длинной оверсайз футболки, и чувствует, как напряжение схлынывает неторопливыми волнами, шаг за шагом, разгоняемое смешками и ехидными переглядками. Джисон выпрямляет спину, елозит коленями по дивану, чтобы отодвинуться и встать, и напряжение, почти рассосавшееся в моменте, пронизывает Минхо вспышкой, когда Джисон елозит немного неудачно и, черт, все-таки плюхается ему почти на пах. Впрочем, Джисон этого не замечает. Смеется и каракатицей поднимается на ноги, снова рассказывая что-то про сегодняшний день. Минхо отвечает на разговор и закидывает ногу на ногу, чтобы остатки искр, засевшие в мышцах, затухли.***
Джисон тоже это заметил, но виду не подал. Но он заметил. Это движение было правда случайным, и Джисон ничего под ним не имел в виду — просто колени утонули в диванных подушках, и он на полсекунды потерял равновесие. Но он все заметил. И то, как Минхо вдруг напряженно замер, будто его только что разрядом переебашило, и собственную странную вспышку в животе и ляжках, стрельнувшую по телу аж до самых пальцев ног. Джисон все это заметил, но шутку пора было заканчивать. Тем более — в таких условиях. В каких таких, правда, непонятно, но Джисон чувствовал — не стоит продолжать. И акцентировать внимание не стоит. Надо просто закончить. Он закончил. После этого у них не возникло никаких зажатостей и заминок — возможно, именно потому, что Джисон не подал виду. Они все так же ужинали на кухне или в гостиной, когда графики совпадали, рассказывали друг другу про работы, про планы, про семью. Потом у них началась подготовка к туру — там стало вообще не до разговоров. Сил оставалось очень мало, а еще эти перелеты, репетиции, прогоны, концерты, мероприятия с фанатами, шоу, интервью, индивидуальные программы… Джисон вообще забыл про этот инцидент. Джисон вспомнил о нем потом, когда они уже вернулись из тура. С кучей эмоций, воспоминаний, с новым багажом опыта и с новыми планами на будущее, но очень уставшие и выжатые, невыспавшиеся, задрюченные. Он вспомнил об этом один раз — когда Минхо вышел из комнаты в одних трусах, прощеголяв на кухню и сверкнув перед глазами Джисона голыми ляжками. Сонный, уставший, с тихим голосом и с минимумом возможности в коммуникацию — он просто взял воду, пожелал спокойной ночи и ушел обратно к себе в комнату. А Джисон еще несколько минут сидел и думал о его голых ляжках.***
Фансервис никуда не делся — это часть их работы, и ее нужно работать. Поэтому на концертах они делали то же, что и всегда. Фансервисничали. Заигрывали, подмигивали, обнимались. Что-то друг другу шептали, вынув наушники, и хлопали друг друга по спине. Все как обычно. Все игриво, забавно. Но как будто не так смешно. Джисон смеялся, когда Минхо снова игриво сжимал его задницу, стоя под светом софитов, но в голове пробегало то воспоминание из дома, как он сидел у него на коленях и как они разлепились, про ту странную шутку, и смеяться уже было не так просто. Как будто бы возникло какое-то фоновое напряжение. Оно то исчезало, не напоминая о себе ничем и никак, то вдруг появлялось, когда происходило что-то. Оно возникало во время разговоров и пропадало, оно возникало за кулисами, в раздевалках, на репетициях, на студии и дома. Оно было импульсом, кратковременно пульсирующим в теле, и это было странно. Джисон поймал себя на том, что пытался вычислить, чувствует ли его Минхо. Он выглядел как обычно, вел себя как обычно, но иногда — может, Джисону это просто казалось, кто знает — иногда ему казалось, что Минхо смотрит на него как-то по-другому. Как будто тоже что-то пытается понять. Это было странно. Напряжение не мешало нормальной жизни, потому что оно не было фоновым. Джисон подумал, что это от переутомления и гормонов — это был богатый на эмоции период, они много ездили, отрывались на сцене, тратили много ресурса и как результат — что-то в гормональном фоне перестроилось, отсюда и странные мыслишки. Действительно странные. Типа, а если. Если бы Джисон тогда не слез с Минхо, что тогда? Если бы он снова залез на него, они бы напряглись снова или просто посмеялись, как обычно смеются после какой-то фансервисной херни? Если бы Джисон не сделал вид, что ничего не было — стало бы это напряжение очевидным? Черт его знает. Джисон не понимал. Он устал от этих мыслей, поэтому решил их отложить. Или сделать вид, что ничего не происходит — так даже лучше. Все как всегда. Все в порядке.***
Ничего не в порядке, и это правда то, что Минхо думает, потому что не может быть ничего в порядке, когда он все время ловит себя на странных мыслях, которых раньше не было. Иногда ему кажется, что у него начался второй переходный возраст, потому что мысли и его, прости Господи, фантазии мешают ему функционировать в привычном рабочем режиме. Минхо минималист и любит порядок. И не любит, когда этот порядок что-то нарушает. А нарушает его Джисон. Джисон нарушает порядок Минхо совсем не специально и даже сам об этом не догадывается. Откуда ему знать, например, что Минхо иногда смотрит на него — и у него ебаные бабочки в животе щекотятся, или что Минхо специально пытается урвать момент, чтобы поглазеть на его татушку на груди, потому что ему нравится на нее смотреть. Потому что это красиво. От этого красиво в сердце и теле что-то трепыхается странное, и это странное приятное чувство подсознательно просит Минхо почувствовать его еще раз. И еще раз. И еще разок. И еще. Каждую подвернувшуюся возможность. А если возможности нет — надо ее создать. Надо создать возможность быть к Джисону поближе на репетициях или концертах. Надо создать возможность потрогать его, докоснуться, что-то сделать, чтобы получить немного внимания — Минхо и раньше знал, что ему нравится получать от Джисона внимание, но это было смешно. Сейчас Минхо не смешно. Сейчас Минхо в растерянности. Он готовит еду и оставляет ее в холодильнике, чтобы Джисон тоже мог поесть. Он работает, составляет расписание дэнс-практик, ездит на фотосессии и светские фешн-мероприятия (слава Богу, что хоть не один; Минхо некомфортно в чужой стране, с чужим языком и без своих мемберов). Он смотрит с Джисоном аниме и какие-то его дурацкие романтические шоу, над которыми Джисон шмыгает носом, а потом пишет песни для реплея или рекорда, и он помогает Чану с расписанием, организацией и так далее. Он ходит перекусить с кем-то из мемберов, он видится со своими друзьями, он ездит на выходных к своей семье и котам — и все равно, все равно, все равно. Хан Джисон сидит в его голове. Он улыбается ему, щурит глаза и ведет себя странно. Он выглядит как-то особенно красиво и магнетически, как будто влажно-притягательно, и Минхо не может найти этому объяснения, потому что он знает — он мокрый, потому что Джисон вспотел, пока тащил пакеты из магазина. Пот не может быть красивым и желанным. Только не такой пот. Но Джисон притягивает. Взглядом, движениями, мимикой. Он притягивает так, что Минхо соскакивает со своей сосредоточенности, теряет фокус внимания и смотрит, а если не смотрит, то представляет, и это еще ужаснее. Хан Джисон поселился в его башке. Он не просто живет с ним в одной квартире — он пролез ему в черепную коробку и заныкался где-то между извилин, возникая в рандомные моменты, чтобы лукаво улыбнуться, подмигнуть и сбить с толку. Минхо борется с этим, но это не равная борьба, потому что он один, а Хан Джисонов — двое, один вымышленный, а другой настоящий, и оба они его отвлекают. Когда они на репетициях, и Джисон поет свою партию в бутылку воды, Минхо отвлекается. Когда они переодеваются в костюмы, и Джисон застегивает на себе распахнутую рубашку, переговариваясь с менеджером — Минхо отвлекается. Когда он выходит дома после душа и шлепает по полу босыми ногами, вытирая на ходу волосы полотенцем — Минхо отвлекается. И когда вымышленный Джисон в его голове стоит голый под душем, натирая себя гелем, обмывая струями воды так, что они скользят по нему дорожками, прям как пот во время концерта — Минхо тоже отвлекается. Это напряжение перестало быть фоновым. Это напряжение стало главным, превалирующим и доминантным, и Минхо, если честно, понятия не имеет, что с ним делать. Абсолютно ни малейшего понятия.***
Что-то не так — думает Джисон ночью, когда они с Минхо поужинали и занялись каждый своими делами. Минхо ходит по дому и прибирается — и в этом что-то не так. Джисон колупается в ноуте, пытаясь написать бит для новой песни — и в этом что-то не так. Стакан с водой стоит на кофейном столике — и даже в нем, сука, что-то не так. Не так в тишине, не так в звуках, вообще все не так. И это раздражает. Даже их короткие разговоры по делу — в них тоже что-то не так, потому что Минхо спрашивает, может ли он завтра взять то худи Джисона, и Джисон говорит, что конечно — и это ощущается не как обычно, хотя они постоянно меняются вещами и даже не всегда спрашивают друг друга об этом. Потом Джисон кричит ему в другую комнату вопрос, во сколько он завтра уходит на расписание, и Минхо отвечает ему таким же криком через стену — и тоже херня какая-то. Бит не пишется, мысли крутятся, то тишина давит, то звуки из коридора — и Джисон раздражается, наполненный этим сраным напряжением, едва сдерживая порыв хлопнуть крышкой ноутбука и что-нибудь херануть. Лучше от этого не станет — он в курсе. Но в его теле сидит что-то странное, и сидит достаточно долго, потому что это не первый вечер, который проходит не так, и оно просит решить проблему. Джисон решает, что сейчас или никогда. Он не успевает придумать, какую, блять, проблему ему надо решать и как именно, он просто знает, что эта проблема связана с Минхо, и он идет прямо к нему, чтобы быть ближе к источнику этого напряжения, потому что чем дальше он от него, тем непонятнее. Вблизи, может, его мысль какая-то огорошит или типа того. Минхо находится в своей комнате, перестилающий чистую постель. — Как прошел день? Минхо смотрит через плечо удивленно, пока простынь опадает на кровать мягкой волной, и выгибает бровь в недоумении. Мол, чего ты. — Ты уже спрашивал? — Да. Просто не знаю, че еще спросить. Минхо моргает. Джисон знает эту привычку как свою собственную, может, даже лучше — когда Минхо сбит с толку, он моргает несколько раз подряд, думая что-то у себя в голове. Минхо вообще достаточно легко прочитать по мимике. Он как открытая книга. По крайней мере — Джисону. — Что-то не так? — догадывается Минхо, смотря в его глаза через плечо, все еще держа простынку, легшую на матрас складками, за уголки, и Джисон вздыхает. Он эту фразу уже месяц в своей голове прогоняет, если не больше. Джисон кивает. Не знает, что еще сказать, поэтому молчит и смотрит как баран. Хер знает, он надеется, что их возрастная разница все-таки имеет вес, и Минхо, как старший, что-то поймет и сам разложит по полочкам, что, конечно, вряд ли. Потому что Джисон пришел с максимально неясным ТЗ. Минхо смотрит еще несколько секунд, прежде чем вернуться к простынке и снова ее встряхнуть, чтобы легла ровнее. И говорит: — Хани, я не умею читать мысли. Если тебя что-то беспокоит — скажи об этом ртом, пожалуйста. Джисон выдыхает через нос, облокачиваясь плечом о дверной косяк. Минхо разглаживает улегшуюся простынку. — Меня беспокоишь ты, — ну вот, он опять непонимающе моргает в скрюченном положении над кроватью. Еще коленкой на нее забрался. — Ну, мы. Наверное. Да, меня беспокоим мы. Оба. Минхо хмурит брови и молчит несколько секунд. Подтыкает край простынки под матрас. — Конкретику, пожалуйста. Джисону хочется конкретно вцепиться зубами в дверной косяк, но он превозмогает желание и задает встречный вопрос: — Тебе не кажется, что что-то… С нами что-то происходит? — Мы стареем и становимся ближе к смерти, — он фыркает, и Джисон мимоходом закатывает глаза. Да, это Ли Минхо, которого он знает. — Если тебя тревожит это — то прими и смирись, иначе… — Между нами, хен. Что-то между нами. Минхо не отвечает. Залезает на кровать, подтыкая простынку под матрас, разглаживает складки, стоя на четвереньках, и его ноги смешно торчат сзади в домашних тапках. Почему-то Джисон думает о том, что стэй бы обвизжались от таких фоток. Когда Минхо заканчивает с простынкой, он со скрипом и кряхтением поднимается — Джисон жмет губы, потому что бедные его суставы, убитые танцами — и поворачивается к Джисону. Чешет бровь, думая, что сказать, но все равно молчит. Джисон встает ровно и засовывает руки в карманы, потому что немного смущает. — Не знаю, заметил ты или нет, но, — он сглатывает, разволновавшись, — в последние несколько месяцев как будто бы… Как будто, знаешь, то ли какая-то недосказанность висит, то ли еще что… Минхо усмехается и жмет губы. — Заметил. Да, я заметил. О. Хорошо. Джисон может мысленно выдохнуть. Значит, ему не показалось. — И… что ты думаешь? — А ты? — Я? — Да, ты, — Минхо выглядит так, будто издевается, но Джисон знает эту манеру общения: это защитный механизм. Лино всегда так себя ведет, когда чувствует себя неуверенно. — Ты первый подошел с этим разговором, значит, что-то об этом думаешь. Железная логика. Просто непробиваемая. — Я устал от напряжения, — признается Джисон с выдохом. Это абсолютно честно. — Мне все время кажется, как будто мы друг от друга чего-то ждем, будто хотим что-то обсудить, но… не знаем, что именно. Минхо присаживается на край застеленной простынкой кровати. Облокачивается локтями о колени. — Давно тебе так кажется? Джисон дергает плечом. — Говорю же, последние несколько месяцев. — После того случая в гостиной. Джисон смеется. Как с языка снял. — Да, хен. После него. — Может, это потому что мы переиграли? — Минхо дует губы трубочкой в задумчивости, вздыхает и говорит: — Бывают такие неловкие шутки, после которых все как будто бы… По-дурацки. Не знаю. Я тоже об этом думал… Минхо не договаривает, поджимая губы и соединяя руки в замок, и Джисон качается из стороны в сторону — такая вот привычка. Думает. — Или недоиграли? Марг-марг — изученный. Джисон проходит в комнату, чтобы не стоять на пороге и чтобы чувствовать себя в большем контакте с хеном, и встает в шаге напротив него, смотря ему в глаза сверху вниз. С этого ракурса страшный для многих стэй Лино выглядит совсем не страшно. — Можешь заткнуть меня, если тебе не понравится то, что я скажу, но я думал, а что… если… если бы тогда я не… Он не продолжает — срывается на выдох. И вдруг преисполняется неоткуда взявшейся решимостью. — Дай попробовать. — Что? — Сядь ровно. Дай попробовать. Минхо реагирует не сразу. Его глаза расширяются от удивления, становясь почти круглыми, и он медленно выпрямляется, откидываясь на руки позади себя. Джисон считает до трех — и сокращает оставшийся между ними шаг. — Только не дерись, — он нервно хихикает, усаживаясь к нему на колени, и Минхо пораженно вздыхает. Джисон неловко ерзает, расставляя колени чуть пошире, чтобы сесть плотнее, и его руки — черт — в прошлый раз у них была спинка дивана, за которую можно было взяться, а сейчас… Через несколько секунд заминки Минхо сам берет его руку и медленно закидывает ее себе на шею. Аккуратно, пробуя. Это странно. Не то чтобы они раньше не сидели друг у друга на коленях — они столько лет вместе в одной группе, и столько всего пережили, и у них это нормально — быть тактильными с мемберами, обниматься, тягать друг друга, забираться сверху и все такое, но когда это происходит где-то во время съемок или репетиции — это одно, потому что там это от безделия, от усталости, от скуки, в поисках поддержки и все такое… А сейчас — для чего? Чтобы понять, что с ними происходит? Джисон кладет вторую руку Минхо на плечо, смотря ему в глаза в ожидании реакции — хоть какой-то — и Минхо смотрит неотрывно, сжимая его бедра ладонями совсем не сильно, больше ради подстраховки, чем что-то иное. — Что дальше? Джисон жмет плечом и нервно хихикает. Знал бы он, что дальше. Не знает он. Только чувствует ширящуюся волну волнения и трепета по телу. — Мне неловко. — Ты сам сказал — «дай попробовать». — Не перекладывай всю ответственность на меня! — Джисон стучит ему по плечу и смеется. Резко замолкает, хватаясь за плечо крепче, когда Минхо ерзает, разводя ноги в стороны, и Джисон стоит перед выбором. Отсесть чуть назад, чтобы впустить между ними пространство, или, наоборот, уничтожить его остатки. Он пришел в комнату за ответами. И почему-то ему кажется, выбери он второе — они появятся. Он двигается ближе, и от этого маленького, несколькосантиметрового движения его прошибает дрожью, потому что Минхо сглатывает и сжимает пальцы на его боках, подтягивая его к себе. Совсем близко. Почти нос к носу, пах к паху и грудь к груди. Видели бы стэй… От этой мысли Джисон смеется себе под нос, потому что это кажется абсурдом: столько лет фансервиса, столько выдумок, теорий и папарацци, а самого главного они не видят и не увидят — того, что происходит сейчас, как Хан Джисон сидит на коленях в спальне Ли Минхо, сжимая в пальцах его плечи и глядя ему в глаза с улыбкой. Без ебучих заданий, квестов, надобности понравиться кому-то или кого-то повеселить. Даже без собственного веселья. Джисону не смешно. Джисону интересно. Интересно, что из этого получится, и что будет дальше. Интересно, куда зайдут руки Минхо, спустившиеся на его спину, и интересно, куда лягут его собственные, обвившие чужую шею. Он учащенно дышит от волнения. Приятного, выжидательного давления. Джисон не знает, что говорить, когда Минхо хмурится и ведет руками по спине ниже, останавливаясь ладонями на пояснице. Джисон чувствует его ладони через ткань своей футболки, и чуть ерзает на месте от того, что все внутри накаляется. Он ерзает, и Минхо приоткрывает губы вместе с тем, чтобы скользнуть ладонями чуть ниже. Блять. Это движение заставляет Джисона немного выгнуться, подставляясь под касания, и это, с одной стороны, неловко, а с другой — плевать на эту неловкость, потому что то самое напряжение в его теле наконец-то нашло финальную точку. Это как будто наконец почесать место, которое долго зудело. Примерно такое чувство. Ладони Минхо скользят еще ниже, и ягодицы Джисона покрываются мурашками под одеждой от того, что чужие пальцы едва-едва зашли на их территорию. — Кошмар какой, — смеется Джисон, роняя голову на чужое плечо, но закусывает губу и ждет, выжидает, весь напрягшийся, как заведенная пружина. Движения медленные, аккуратные и осторожные — Минхо тоже пробует, и он тоже волнуется, Джисон слышит это по его участившемуся дыханию. Он бодается лбом о плечо в слепой поддержке — все нормально, все в порядке — и выдыхает с дрожью в горле, когда руки, замершие в неуверенности, опускаются ниже. Мягко обхватывая его ягодицы. Джисона начинает потряхивать. — Все хорошо? — у Минхо в тихом голосе ломота и взвинченность, как будто он сам балансирует на канате, и Джисон кивает — все еще утыкаясь ему в плечо. Ему нужно чуть больше поддержки, чуть больше заземления, поэтому он обхватывает второй рукой его шею и прячется носом в это укрытие из своих рук, дыша Минхо в ключицу. Вместо ответа Джисон выгибается в пояснице. Так, чтобы его таз отвелся назад, чтобы ягодицы плотнее легли в тепло чужих рук. Минхо сглатывает. Какое-то время они не шевелятся, и Джисон этому рад. У него в башке мозг перевернулся в черепной коробке, и ему нужно немного времени, чтобы собраться с мыслями и осознать себя в пространстве. Осознавать себя получается довольно плохо, когда мысли выстраиваются в простое предложение: Ты сидишь на коленях у хена. Он сжимает твою задницу в руках. Вы одни в его спальне, и он все еще держит тебя за жопу. И это — твоя инициатива. Легче не становится, когда Минхо сжимает пальцы, проваливаясь ими в теплоту ягодичной мякоти, и Джисон тихо всхлипывает, не ожидая от себя самого такой реакции — табуна мурашек, разряд, желания больше касаний. Спина прогибается будто бы не своя. Таз отводится дальше. Руки ложатся плотнее, сжимают смелее. Джисон сдерживает стон. — Тебе нравится? — выдыхает Минхо, то сжимая, то разжимая мышцы, и эти касания так сильно действуют на Джисона, что его начинает трясти. — Хани, это плохо? Ты хочешь закончить? — Нет, — он сглатывает и дышит через рот. Его бедра ему не подчиняются — подстраиваются под чужие движения, своевольничают, пытаются что-то получить, и Джисон мотает головой, потираясь лбом о ворот чужой футболки. — Нет, нет, давай не будем заканчивать. Минхо выдыхает тихое «хорошо» и продолжает. Джисон ерзает, сбиваясь в дыхании, и не может думать ни о чем, кроме того, что он чувствует своей кожей. Какое-то сумасшествие. Он ведет бедрами по кругу, даже не пытаясь это делать осознанно, пока Минхо гладит и сжимает его зад в руках, и Джисон даже не мог подумать, что такая простая вещь, как сжатие задницы, может быть настолько приятной. Он не девственник, Боже, ему двадцать четыре года, вопреки многим домыслам фанатов у него был секс, как и были недоотношения в жизни, из которых, конечно же, ничего серьезного не вышло, но он никогда не замечал за собой то, что ему нравится такое. Ему не доставляли удовольствия такие касания. Все, что не касалось его члена, было чем-то фоновым и в качестве прелюдии, а не тем, от чего замирает дыхание и раскрываются губы в надрывном выдохе. Со стороны они, наверное, смотрятся либо нелепо, либо горячо, и Джисон рад, что их никто не видит. Его неловкость и стеснение проигрывают мании и желанию получить что-то еще от этого «дай попробовать», и Джисон ведет бедрами с большей амплитудой, отставляет зад, чтобы Минхо было удобней схватиться, чтобы он схватил больше, взял в руки больше, чтобы его ладони — его, кстати, небольшие для мужчины ладони — обхватили плотнее ягодицы, чтобы два полушария сели в них как влитые, и хен мог бы их мять, оглаживать, сжимать… — Тебе нравится, — шепчет Минхо, и Джисон не успевает закусить губу; стон, случайно вырвавшийся и вовремя не пойманный, вызывает у Минхо довольный смешок. — Тебе нравится, когда мнут твою задницу. Джисон заполошенно хмыкает. — Я не… не знал, что это может быть так приятно, и, черт, да… да, хен, нравится, это, м-м, хорошо… — Хорошо? — Очень, — шепчет Джисон, выныривая из своего укрытия, чтобы посмотреть Минхо в глаза. Минхо выглядит заведенным и взбудораженным, с расширившимися зрачками, с замыленным взглядом. Он смотрит в ответ, сжимая ягодицы в ладонях, обласкивая то одну, то другую, то обе одновременно, смещая руки чуть выше и ниже, чтобы сжать во всех местах, сжать как можно больше, везде, куда дотягивается… И Джисону от этого так, блять, хорошо. Неловкости больше нет — она уступила место решимости, интересу и взбудораженности, и если бы Джисон был один в своем состоянии, может, он бы подумал, что делает глупость, но он смотрит на Минхо — на невменяемого, потерянного, восхищенного Минхо, и тормоза стеснения отлетают окончательно. Какое, к черту, стеснение, когда у них обоих зудит кожа от касаний друг к другу? Джисон держит рот открытым — так проще дышать, и звуки, которые из его рта изредка проскакивают, совсем его не колышат — подтягивается наверх, ближе к Минхо, и сам ведет бедрами, задавая темп. Ладони следуют за его задом, как приклеенные, не отрываются даже на секунду, оглаживают, мнут и впиваются с еще большей жадностью, и у Джисона кровь вскипает в венах от одной только мысли… Если он его шлепнет… Если он только бы шлепнул его… Хоть разок… — Хен, — он облизывает пересохшие губы, глядя ему в глаза, и не знает, как донести эту мысль, как подать знак, как попросить, потому что, хоть стеснения больше нет, но говорить «шлепни меня» — это все равно еще странно, и он повторяет «хен» в надежде, что слова найдутся, или Минхо сам что-то поймет, но Минхо. Он понимает все иначе. Он понимает все иначе, хватает Джисона за задницу и тащит на себя вплотную так, что у обоих вырывается скулеж. Черт. Черт. Черт. — Хорошо? — Минхо смачивает губы языком, двигая его тазом, и Джисон закидывает голову, не в силах оставаться спокойным: его движения направляют чужие руки, он доверчиво им поддается, принимая темп и амплитуду, и он не просто виляет попкой, как это обычно бывало на сцене, он трется, он жаждет, он хочет этих касаний, потому что это так хорошо. Ладони хена сжимают его ягодицы, а его пах соприкасается с пахом Джисона, и каждое касание, каждое нажатие — это волна вдохновения и стрела по телу, нить, вытягивающаяся вдоль позвоночника, и если это сейчас прекратится, черт, Джисон за себя не отвечает. — А тебе? — Джисон прикрывает глаза, следуя ритму и дрожа мышцами от приятного, разлитого по легким напряжения. Он замечает, как его руки, до этого обернутые вокруг чужой шеи, растекаются по чужим плечам, и он решает пойти дальше, сделать еще один в шаг в неизвестность — вплетает пальцы в волосы. — Тебе приятно? Минхо стонет и шепчет ему в ключицу «очень». Джисон улыбается — он чувствует удовлетворение и счастье от такого простого слова, ему приятно слышать, что Минхо тоже хорошо, что ему тоже нравится, что он не считает это глупым или ничего от этого не чувствует, и двигает бедрами активнее, снова размыкая губы и дыша через рот. Он трется, он танцует на нем, и он чувствует — им обоим это нравится. Он чувствует то, что напряжение, несколько месяцев мешающее им обоим, наконец-то превращается в правильную форму. Они напряжены в лучшем из смыслов. Даже физически. Джисон стонет, когда чувствует своим полувставшим в шортах членом это напряжение — Минхо дышит ему в ключицу и мнет ягодицы, подталкивая и подбадривая двигаться активнее. Это странно — чувствовать собой чей-то вставший член, но дело в том, что это не просто чей-то член. Это же член Минхо. Это в корне меняет дело. Возможно, раньше его не заводили ласки ягодиц именно потому, что их делал кто-то, в чьих касаниях не было вот этого. Не было этого напряжения, не было этой нужды, отзывчивости, этих эмоций. Возможно, Джисону это не нравилось, потому что это делал не Минхо? Может, в этом все дело? Минхо дышит загнанно и сипло, сглатывает слюну в пересохшее горло и пытается вести бедрами навстречу, и Джисон улыбается, закатывая глаза на выдохе, когда чувствует основанием члена чужое влажное тепло. Одна мысль стреляет резко в его голову, и он останавливается, резко осознавая реальность, но не в плохом ее смысле, а в том, что это важно. Это надо сказать. — Хен, — он ловит его подбородок пальцами, направляет на себя и смотрит в замыленные глаза. Минхо, кажется, немного напуган, но Джисон утешает себя тем, что это всего на полминутки, и что все в порядке, просто надо сказать сейчас, чтобы не было проблем позже. Обязательно. — Прекратить? — Минхо замирает и спохватывается, и Джисон мягко ведет бедрами, чтобы успокоить. — Не вздумай ни за что. Но сначала договоримся, — он говорит четко и быстро, своим обычным, незамыленным удовольствием голосом, низким и чуть хриплым. — Когда мы закончим — неважно, как, — мы поговорим. Хорошо? Минхо моргает — укладывает в голове информацию. Джисон дает ему на это несколько замерших секунд тишины, прекращая движения, и, когда Минхо кивает, нагибается ему к уху, обнимая за шею, растекается сверху, отдавая свободу действий обратно, и шепчет. — Продолжай, хен. Минхо забирает носом маленькую порцию воздуха — ему нужно вернуться в голову и понять, что надо делать, и Джисон дает подсказку: выпячивает зад открыто, пошло, тычется носом ему в волосы за ухом и скользит медленно, плавно, телом к телу. Подсказку принимают. Минхо затягивает Джисона на себя за бедра совсем близко, так, что между ними нет ни миллиметра пространства, и с жадностью хватается за задницу, прижимая вплотную к своему паху. Джисон закатывает глаза и всхлипывает: его член, зажатый между их телами, пусть и в свободных шортах, приятно сдавливается, и, когда Минхо разводит колени еще шире, а Джисон проваливается тазом в углубление, становится совсем хорошо, потому что — боже. Эта та точка, где их члены трутся друг о друга через слои одежды, и Джисона пробирает дрожь непрекращающихся волн удовольствия. Они нахлынывают и схлынывают, мягко, но без угасаний, и в груди Джисона вдохи опадают сладостью и дрожью. Он скулит, когда Минхо толкается ему навстречу, и сам толкается обратно, не желая отдавать это трение, не желая быть без него. Его член истекает в ласке, его ягодицы сжимают лаской, ему в ухо дышат лаской, и вот оно — то самое напряжение, которое ему мешало. Вот же оно. Ему надо было быть в руках Минхо. Ему было неспокойно, потому что он был без его рук, без его вздохов, без этого окутывающего тепла — вот почему Джисону было неправильно. Наверное, с Минхо происходит все то же самое, потому что он дышит ему в подбородок, тычется ему в скулу, жарко дыша, и двигается вместе с ним, жадно, щедро и просяще. Его рука движется вверх, ныряет под футболку, оглаживает поясницу — Джисон прогибается и стонет так, что у самого в ушах звенит — а потом он и вовсе теряется в ощущениях, потому что остается только кайф, только удовольствие, только касания кожа к коже, когда Минхо не с первого раза и неуклюже просовывает ладонь под резинку шорт и сжимает ягодицу в мурашках напрямую. Без мешающего слоя одежды. Джисон вытягивается струной, мыча сквозь стиснутые зубы. — Хен, — он шепчет бессвязно, не понимая, что сам хочет сказать, и двигается развязно, открыто, забыв, что в начале хотел просто «попробовать» и ему было неловко. Он двигается так, чтобы каждое движение давало максимальную близость, проходилось друг по другу как можно дольше, и его пальцы сжимают волосы Минхо, когда он начинает нетерпеливо подпрыгивать, пытаясь найти еще что-то, что можно сделать, чтобы стало еще лучше. — Хен, хен, давай… Минхо выдыхает «Хани» и всхлипывает, пряча нос в его шее. Джисон двигает тазом вперед-назад, приподнимаясь и опускаясь, набирая амплитуду и скорость, и когда он находит нужный угол — Минхо стонет ему в кожу — сам плаксиво мычит, потому что рука Минхо на его ягодице сжимается так сладко-сильно, так приятно, так восхитительно-правильно… — Шлепни меня, — дышит Джисон. Ему все равно, как это смотрится со стороны и что можно о нем подумать. Ему похуй, потому что его существо сосредоточено только в одном моменте сейчас — ему надо очень-очень сильно. — Умоляю, хен, прошу, шлеп- Джисон замирает в судороге и хнычет, двигаясь так отчаянно и быстро, как позволяют уставшие бедра. Минхо шлепнул его — другой рукой, не залезшей Джисону в трусы — и сжал задницу до боли и скулежа, и это то, что Джисону было необходимо, чтобы задохнуться от восторга. Минхо шлепнул его. Хен шлепнул. Так хорошо, так правильно, и он так правильно его сжимает, так правильно скользит движениями навстречу и… — Я кончу, — Джисон сглатывает и плаксивится, дрожа в ногах и руках, когда влажные от пота пальцы впиваются в мякоть как когти, а по второй ягодице снова прилетает удар. — Хен, я кончу, я щас к-кончу, хен, блять, я конч-чу… — Давай же, — Джисон вскрикивает, когда движения становятся неряшливыми, судорожными и истеричными — и его, и Минхо. Минхо сжимает его зад и толкает на себя с силой и агрессией, снова бьет его по заднице и, пытаясь догнать чужие эмоции, перегнать их и создать новые, суматошно лезет рукой ему в трусы с другой стороны, спереди. Джисон задыхается, когда его зад сжимают до жгуче-сладкой боли, когда в него толкаются бедрами и когда его член крепко сжимают в сухой руке, проводя грубо и быстро, заставляя его теряться во всех этих восхитительных ощущениях. Джисон кончает так, что на несколько секунд у него темнеет в глазах. Его трясет от макушки до пят — кажется, в его теле нет ни одной незадействованной мышцы, а о некоторых он узнает первый раз в жизни, потому что он их даже не чувствовал никогда раньше. У него даже мозг будто бы сокращается и пульсирует — настолько его вышибает из реальности. Тело колотит, руки и ноги пляшут в безобразии, но Джисон промаргивается, пытаясь прийти в себя, и сосредотачивается на звуке чужого дыхания. Еще не все. Еще совсем не все. Он вцепляется в Минхо мертвой хваткой — обхватывает его лицо ладонью, растопыривая пальцы и впиваясь, заставляя смотреть на себя, и Минхо приоткрывает рот от томления, восторга и резкости, с которой Джисон агрессивно стягивает вниз резинку его штанов, чтобы сплюнуть на ладонь, обхватить член и импульсивно задвигать рукой. Минхо дрожит, стонет и закрывает глаза. — Нет, хен, — Джисон дышит ему в губы, дрочит, несмотря на слабость и собственную дрожь, движимый только одной целью в голове. — Держи глаза открытыми. Смотри мне в глаза. Смотри. Минхо открывает глаза — через силу. Он дергается, шипит и хныкает — быстрое удовольствие делает из него дерганное желе, и он трясется в губах, роняя стоны, дрожит ресницами и смотрит. Джисону скручивает кишки от того, каким отзывчивым и старательным выглядит его хен. Он смотрит на него, потому что Джисон попросил. Это добивает. — Давай, хен-и, давай же, — шепчет Джисон, прижимаясь к его дрожащим губам. — Пожалуйста, хен-и, давай, детка, еще чуть-чуть… Минхо задыхается, цепляясь за его зад так, что, наверное, будут синяки. Его начинает трясти в лихорадке, и он спотыкается о свой шепот, пытаясь сказать, что он вот сейчас, вот прямо сейчас, Хани, еще капельку, пожалуйста, еще совсем немного… — Хан-ни, — громкий всхлип, и Минхо жмурится, выгибаясь, когда его член пульсирует в руке Джисона рваными толчками, и Джисон собирает жидкое тепло в его штанах кулаком, запирает его в своей руке, размазывая по стволу, и улыбается, трясущийся и задыхающийся вместе с ним. Только сейчас Джисон прижимается губами к его в легком касании, успокаивающем, завершающим, как финальная точка. Они это сделали. Они закончили.***
Они поговорили. Не сразу, потому что им нужно было привести себя в порядок и прийти в себя головой, но когда они оба сходили в быстрый душ и поменяли одежду, то сели на так и не застеленную до конца кровать Минхо, лицом к лицу, подобрав под себя ноги, и все обсудили, взяв друг друга за руку. Чан был прав — они доигрались. Минхо нервно, но довольно посмеялся над этой фразой, а Джисон сжал его руку, потому что это не смешно (ладно, это смешно). Они обговорили, что никто из них об этом не жалеет, что никто не чувствует себя неправильным или потерянным, и что, наверное, это было что-то логичное и само собой разумеющееся — учитывая весь бэкграунд их отношений, истории, дружбы и всего остального. Наверное, их пейринг такой популярный, потому что правды в нем больше, чем они сами могли придумать, да? И все те истории, эдиты, слоу-мо с их переглядками. И то, как они друг друга касались, и как поддерживали друг друга на шоу и выступлениях, и то, что про них писали в интернете, в твиттере, в тик-токе и так далее… Наверное, все это было не так уж и безосновательно? Они не стали загадывать наперед. Никто из них не поклялся друг другу в любви до гроба, да и вообще — ни в какой любви они друг другу не признались, потому что говорить друг другу о любви спустя столько лет — это как-то странно, верно? Тем более, их только что так сильно тряхануло. А о таких вещах нужно говорить на трезвую голову. Поэтому они решили так: пусть все идет своим чередом. Завтра наступит новый день, у них будет много работы, потому что Джисону снова надо на студию продолжить работать с 3rach-ей над новым треком, а у Минхо завтра прогон хоряги для шоу. Вечером у них со всеми мемберами планерка с компанией, где им нужно будет коллективно включить мозг и подумать над следующими релизами, а еще услышать планы самой компании по поводу будущего промоушена и того, что им понравилось в грядущем альбоме, а что надо — как обычно — переделать. У них много дел, много событий, много того, что тратит ресурс и силы, и обещать друг другу что-то в таких условиях — это заведомо обманывать, не будучи уверенным в своих действиях. Поэтому они просто пообещали. Давай будем. Давай будем вместе жить, веселиться, работать, получать от жизни удовольствие и пытаться быть лучше себя вчерашнего. Давай будем разговаривать друг с другом и не бояться. Давай просто жить. Просто жить — как Ли Минхо и Хан Джисон — простой жизнью в сложном мире.
