Изо дня в день, из ночи в ночь

      Отжил свет, отыграла музыка, истончились все желания, истлели и обратились в пепел все чувства, что когда-то пылали утренней зарёй в сердце Сесиль. Не осталось ничего, кроме Господа.       Сначала Сесиль боялась. Она ещё будучи маленькой девочкой, воспитанницей монастыря, видела своими глазами, как рыдали девушки, сосланные в монастырь. Она читала про их боли в романе Дени Дидро и в письмах своих подруг – те вскользь, неявно, укрывая слёзы под мягкой улыбкой, не могли спрятать свои печали и горести от чувственного сердца Сесиль. А теперь она сама отрекается от всего, что имела, и с головой кидается в эту пучину, не ведая, что её ждёт.       Разбив сердце матери, она бросилась в глубину, и волны схлестнулись над ней. Ужас накатил на неё, подобно прибою. Теперь в её ушах изо дня в день, из ночи в ночь звучали сдавленные слёзы послушниц, изгнанных и обречённых. Изо дня в день, из ночи в ночь – их стоны, их слёзы, их крики, их кровь.       – Господи, если Ты меня слышишь, – запинающимся голосом взывала к Небу Сесиль. В дрожащих руках, впиваясь в белую, как саван, кожу, и оставляя малиновые отметины, тряслись чётки. – Если Ты не оставил грешных нас, если душа Твоя не охладела к нам… Господи, помоги!       Так она молилась изо дня в день, из ночи в ночь. Но Господь молчал. Господь молчал, а монахини, те бедные девушки и женщины, брошенные своими же семьями, стенали. Изо дня в день, из ночи в ночь. И вместе с ними терзалась и душа Сесиль.       И на исходе сотой ночи, когда сотая бусинка в чётках с щелчком ударилась о бок другой, на неё будто снизошло откровение, и в этой трезвости Сесиль поняла: это её дело. Прошли времена пророков, закончился век чудес, теперь есть только люди. И по делам людей все судят Бога.       Сесиль поднялась с колен. С деревянного креста, висящего на стене, на неё взирал Христос Спаситель.       – Это моё дело, – повторила Сесиль вслух.       И изо дня в день, из ночи в ночь она влекла на спине свой крест. Влекла его на Голгофу, слыша стенания сестёр. «Я сделаю так, чтобы, пускай даже на малость, ваша участь стала легче», – повторяла Сесиль. И именно поэтому изо дня в день, из ночи в ночь она делала всё, чтобы стать аббатисой.       И наконец она взошла на эту усеянную крестами, полнящуюся воплями горя Голгофу.       …       Весна пришла в монастырь робко, но уже цвели и пахли зеленеющие вишни. Спокойно кругом, тихо. Только пичуги пересвистываются друг с другом, скача с ветки на ветку, да ласкают кожу нежные лучи солнца.       Аббатиса Сесиль сидела у окна и глядела на эту чарующую, возрождающуюся жизнь. Ноги у аббатисы уже были не те, что раньше, поэтому она чаще молилась сидя, а не на коленях. Старые чётки покоились в её намозоленных шишковатых пальцах.       – Аббатиса. – На пороге кельи появилась молоденькая послушница. – Новая сестра…       – Что с ней, дитя моё? Ей тяжко смириться со своей участью?       Сесиль не отвела глаз от залитого солнцем окна. Рука перебирала чётки. Щёлк. Щёлк. Бусинки стучали друг о друга.       – Нет, аббатиса, эта сестра уже смирилась со всем. Но она желает вас видеть.       – Зови. – Сесиль кивнула скорее самой себе, нежели послушнице. Она прикрыла глаза и вдохнула сладкий запах вишнёвого цвета. Как всё-таки прекрасна весна…       Скрип половиц и тяжёлые, шаркающие шаги заставили Сесиль открыть глаза и обернуться. На пороге придерживаемая послушницей под руку и опирающаяся на клюку стояла старуха. На её лице глубокими рытвинами остались шрамы от оспы. Очень трудно было узнать в этой пугающей женщине ту красавицу, славившуюся на весь Париж. Трудно, но Сесиль всё равно её узнала.       – Маркиза де Мертей! – ахнула она, поднимаясь на ноги. – Какая встреча.       Старуха высвободилась из рук послушницы и, тяжело наваливаясь на клюку, сделала пару шагов в сторону Сесиль. Та кивнула послушнице, и её как ветром сдуло.       – Садитесь, маркиза. – Сесиль указала на то место у окна, где пару минут назад сидела сама.       – Уж больно ты со мной любезна. – Голос маркизы отдавал хриплым треском, как иссохшие дрова, брошенные в костёр.       – Теперь вы одна из моих сестёр. К тому же не там ли беда, где старцев не милуют?       Маркиза де Мертей скорбно покачала головой. В её поблёкших глазах, в самой глубине тускнеющих зрачков было нечто, что Сесиль назвала бы скорбью о минувшем. Маркиза жала губы, периодически смачивая их, будто готовилась что-то сказать. Она выглядела точно так же, как многогрешные сёстры на исповеди.       – Сесиль, – позвала она.       – Да, маркиза?       – Будь добра, ответь мне. В скитаниях я провела половину своего века. Всё это время в меня тыкали пальцами, плевали под ноги, свистели и глядели на меня с презрением. Я лгала – много, очень много… И больше всех я лгала тебе. Это не давало мне покоя на протяжении всех тех лет, что я провела в Голландии. Пользуясь твоей мягкой душой, твоим искренним чувством, я втоптала тебя в землю, хотя единственным моим желанием было уничтожить мерзавца де Жеркура. И после всего того, что с тобой приключилось… почему ты так спокойно сидишь рядом со мной? Не клянёшь, не гонишь из монастыря? Это ведь я своим сводничеством изломала твою жизнь!       Голос этой старой женщины надломился. Она закрыла глаза, сжала губы. И только крылья носа дрожали, выдавая срыв чувств.       Сесиль молчала. Она посмотрела в окно, на прекрасную, живую весну, затем – на маркизу, в чью жизнь леденящим холодом одиночества, минуя осень, давно уже пришла зима. Казалось, она умирала. Умирала уже который год и никак не могла умереть. Чтоб с концом, чтоб без мук, чтоб закрыть глаза и больше ни разу их не открывать. И сейчас она, эта умирающая женщина, сидит перед ней и сдерживает слёзы. Бесконечно уставшая, бесконечно обречённая, она сама себя сослала в монастырь, а до этого – на чужбину, в Голландию. Для всех – меркантильная распутница, сгубившая столько кавалеров. Для Сесиль…       – Я злилась на вас. Ненавидела. Не сразу, позже, когда подросла и пережила привязанность к вам. Я рыдала. Изо дня в день, из ночи в ночь тянулась моя мука.       Изуродованное оспой лицо маркизы исказилось в смертельной муке сожаления. Так выглядят старые люди, под конец жизни падающие под тяжким бременем своих грехов. Об этом лице, лице маркизы де Мертей, говорили, что болезнь вывернула её наизнанку, и теперь её душа у неё на лице. Сесиль покачала головой. Нет, она видела не ужасную старуху, похожую на гнусную ведьму. Она видела страждущую, заблудшую душу, боящуюся прикоснуться к свету.       – Но всё это было давно, маркиза, – продолжила Сесиль. – Я выросла. Стала аббатисой. Нашла своё призвание. И, сказать по правде, в монастыре я чувствовала себя счастливой. Намного счастливее, чем в том случае, если бы вышла замуж за графа де Жеркура. Я не держу зла. Я не сужу вас за ваше распутство. Единственное, что я ставлю вам во грех, это президентша де Турвель. Я знаю, что вы дозволили сделать с ней то, что с ней сделали. Это единственное, что я ставлю вам во грех, и то этот грех не целиком ваш, но и лежащий на плечах виконта Вальмона. А остальное… Маркиза, я служу Богу. И, подобно Ему, я не посмею бросить в вас ни единого камня. Право слово, общество, закрыв глаза на свои грехи, уже столько камней в вас бросило, что и не сосчитать. Вместо этого, маркиза, я прощаю вас.       И эта старая, изуродованная оспой, одинокая женщина, укрыв лицо морщинистыми руками, заплакала.       – Но из-за меня ты не стала женой, матерью…       – Мне не нужен ни один мужчина, кроме Бога, я часть церкви, невеста Христова. Мои дети – мои послушницы, мои монахини, им я мать, о них я забочусь паче всего, что имела до этого. – Сесиль села рядом, гладя дрожащие плечи маркизы. – Не плачьте. Всё, что с вами было, осталось за стенами монастыря. Теперь здесь новое небо и новая земля, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали.       Маркиза де Мертей подняла заплаканное лицо на Сесиль, и та увидела, как со слезами с её глаз стекает те скорбь и смертная тоска, лежащие пеленой на зрачках.       – Добро пожаловать домой, сестра, – прошептала Сесиль.       И на смену зимы в жизнь старой, изуродованной оспой женщины пришла весна.