Крик в пустоту.

      Скрип половиц неприятно режет слух, но тьма быстро поглощает все звуки. И не только звуки...       — Ну конечно, — тихая усмешка разносится по заброшенному чердаку. — Кто же еще это может быть.       Даже не повернувшись к нежеланному гостю, Поэт уже знал, кто мог так прожигать его взглядом. Кто мог так неаккуратно ступать по прогнившему полу. Кто без преследования мог заведомо знать его местоположение. Кто мог целенаправленно прийти в это Богом забытое место. Таким безумцем мог оказаться только один человек — Кризалис.       — С каждым разом я все чаще задаюсь вопросом: такой ли ты упертый или совсем дурак? — может, все-таки, все и сразу. — Ты всё приходишь и приходишь... Даже когда меня нет. Да-да, я в конце концов не слепой, чтобы не заметить, что в моем жилище кто-то был. Я замечаю самые мельчайшие изменения, хоть в последнее время достаточно редко бываю здесь.       Речь Поэта неизбежно превращалась в монолог. Монолог страдающего, умирающего ради благого дела героя... Мученика. Всегда казалось, что вот слетит с его уст последнее слово, и он наложит на себя руки. Точно наложит.       Поэтому каждое движение, каждый тяжелый вздох заставляли слегка дернуться. Всего на долю секунды. Всего на долю секунды подумать о чем-то плохом.       — Жень, послушай, я... — попытка расположить к себе простым и давно позабывшимся обращением не увенчалась успехом.       — Поэт! — громогласный, сильный, подходящий в самый раз для декламирования голос сотряс тонкие стены. — Я – Поэт! Сколько еще раз тебе нужно это повторять? Никаких Жень тут больше нет и не будет. Твой удобный Женя умер тогда в больнице.       А ведь раньше ему нравилось то, как ласково по имени называл его Володя. Он не злился, не кричал как сейчас. Наоборот, робко улыбался и смотрел так... Кризалис, если честно, уже и не помнит как. Наверное, с трепетом, нежностью и любовью... Наверное. А может, Женя всегда смотрел на него с ненавистью и презрением.       Да, Поэт все верно говорит. Тот Женя давно уже умер. Умер в той злосчастной психиатрической больнице. Они все там умерли. Кто физически, а кто морально. Дела это не меняет. В любом случае они уже не те, кем были.       — Хорошо. — Кризалис сделал паузу, все еще обдумывая дальнейшие слова. — Выслушай меня, прошу.       — Сомневаюсь, что ты скажешь что-то новое. — Поэт до сих пор не повернулся к нему. Неужели он настолько ему осточертел, что тот и видеть его не хочет?       — Может и так. Но я буду повторять до того момента, пока мои слова не будут услышаны и поняты, — ладони сжались в кулаки. — Поэт, я понимаю твою боль. Я понимаю...       — Да ни черта ты не понимаешь! — и снова речь Кризалиса была перебита. Но зато Поэт наконец повернулся к нему лицом, посмотрел прямо в глаза. — Ты никогда меня не поймешь! Ты – не я. А я, в свою очередь, тебя не предавал. Да если бы ты попросил о чем угодно, то я бы согласился тебе помочь. Нет. Сделал бы все за и для тебя! А ты...       — Но даже когда я прошу тебя просто дать мне донести до тебя что-то важное для нас обоих, ты не хочешь этого, даже слово не даешь сказать. Когда я прошу тебя дать мне шанс, ты злишься, даешь мне только плевок в душу, но никак ни шанс. Но даже так я не отказываюсь от тебя, не открещиваюсь. Я все еще пытаюсь что-то сделать, но ты мне этого не позволяешь. Ты не позволяешь мне тебя... Любить. — Все на одном дыхании, и только последнее слово не хотело вырываться наружу. Будто это понятие давно было позабыто, а чтобы вспомнить его нужно было очень сильно напрячь мозг.       Тишина.       — Любить? — выдавил Поэт. Лицо его на мгновение изменилось. На смену гневу пришло удивление. Искренне детское удивление, которое в темноте сумерек так легко читалось в его глазах. Но это всего лишь миг. Короткий и практически незаметный. Такая странная и необычная для Поэта эмоция также быстро сменилась на нечто более привычное и уродливое. Послышалась усмешка. — Ха, любовь. Как смешно.       Складка меж бровей Кризалиса углубилась. Смешно? Он считает его чувства смешными... Больно.       — Кризалис, ты живешь прошлым. Открой наконец глаза и увидь настоящее. Я вот вижу его. Я, в отличие от тебя, живу сегодняшним днем. — медленно подходя к собеседнику, Поэт безжалостно выплевывал слова-ножи, что с новой силой вонзались в сердце Володи. — А ты все цепляешься за призрачные фантомы чего-то... Чего-то никогда несуществовавшего.       — Никогда несуществовавшего? Ты решил так поиздеваться надо мной? Жень...       — Поэт. — отрезал он. Его и правда так цепляло простое обращение. Будто настоящее имя было чем-то сокровенным и интимным. Тем, что оголяло его уязвимую душу.       — Поэт, ты уже начинаешь завираться. Говори что хочешь, но это никак не меняет того факта, что у нас было совместное прошлое. Может, будущего и нет, но прошлое все еще есть.       — О Боже! Снова ты не поймешь того, что я пытаюсь до тебя донести. Какой же ты безнадежный болван! — Поэт театрально поднес ладонь ко лбу и демонстративно помассировал его, как бы показывая, насколько он утомлен этим разговором. — Никакой любви не было. И уж тем более быть не может. — заметив полную растерянность и замешательство Кризалиса, Поэт продолжил: — Не смотри так. Я надеялся, что ты понял это еще давно. Хотя надеяться на тебя – как надеяться на то, что свиньи когда-нибудь научатся летать. Но я бы и не сказал, что не испытывал к тебе абсолютно ничего. Я бы назвал это... Влюбленностью. Да, точно. Ты заставил меня чувствовать нечто легкое и мимолетное. Все что угодно, но не бесконечную любовь до гробовой доски. Любовь и влюбленность — вещи разные, знаешь ли.       Холод, с которым говорил Поэт, пугал. Пугал до мурашек. Пугал до дрожи. Неужели он окончательно потерял того Поэта...? Того Женю. Женю не идеального, но такого хорошего. Безусловно, у него были свои причуды и проблемы. Но Володе думалось, что все это сущие пустяки, которые никогда не помешают им. А теперь он слышит это.       Больно. Очень больно.       Не смея больше смотреть куда-либо кроме дощатого пола, Кризалис севшим голосом практически прошептал:       — Ты волен делать, думать и чувствовать что угодно. — с этими словами он развернулся на сто восемьдесят и просто ушел.       Раз так, то делать ему тут больше нечего.       Но он обязательно вернется сюда еще раз. И еще раз. Он будет возвращаться сюда бесконечное количество раз, пока Поэт не перестанет блефовать и нагло врать, лишь бы рубцы еле заживших ран становились все уродливее. Он знает его слишком хорошо. Такой уж он человек.       Тишина опять начала окутывать со всех сторон. Она успокаивала и исцеляла.       Поэт не ожидал, что Кризалис так резко уйдет. Так еще и сказав на прощание подобное...       И все же он перегнул. Начал нести полную чушь. Но с другой стороны Володя мог не приходить, и тогда всего этого не случилось бы. Он вообще мог еще тогда поддержать его. Пойти с ним по одной дороге. Но он выбрал другой путь. Из-за него происходит все это. Это он виноват во всем. Во всем том, что произошло с ними.       — Идиот! — воскликнул в пустоту Поэт, подходя к небольшому столику, где его уже ждала полупустая бутылка вина.       Не мелочась, он схватил ее и начал пить сразу из горла. Незачем марать бокал. Сделав несколько внушительных глотков, он небрежно сел на кресло, опустив такую тяжелую от мыслей и алкоголя голову.       Он совсем этого не хотел. Не хотел говорить, что не любит. Просто так будет легче. Кому или чему? Неизвестно. Просто он не хочет испытывать подобное к предателю. К тому, кто не понимает его. К тому, кто не видит его. К тому, кто якобы любит.       — Володя...