in Frieden

Berlin, 45 Окропившие капли просачивались сквозь одежду, проникая между складками и пропитывая своим цветом, попадая между расщелинами губ, скатываясь по щекам, опутывая руки и ноги. Белоснежная рубашка была безнадежно испорчена, если конечно, не найдется в Берлине достаточно холодной воды, чтобы смыть это, будто и не было. Как раз обещали ливень. Тело Вальтера Шелленберга безвольно лежало, уже не способное больше не вымолвить ни единого слова, ни смеха, ни улыбки, скрывавшей в белоснежных зубах прищуренный лисий взгляд, и стоило его владельцу легко махнуть воображаемым хвостиком, как собеседника бы унесло в места столь отдаленные, о которых вам не смог бы рассказать никто ныне живой иль ушедший. Он, хотя вероятнее выразиться, "оно", как можно представить, цеплялось за уютный французский ковер, постеленный ещё во времена переезда на его новое "главенствующее" место, глаза широко раскрыты и повернуты в сторону окна, за которым собирались первые тучи, обещающие довольно прохладный для мая ливень, который, вероятно, мог бы смыть кровь, которая медленно и верно растекалась по комнате, как блики человеческой тени в кромешной тьме при зажжении восковой свечи. Его лицо было расслаблено, однако лёгкие морщинки ничего не предвещающей зрелости уже начали подкрадываться, хотя как говорят — самый расцвет сил, самое время.. чтобы жить. Чтобы целовать уже не такую молодую, но такую же прекрасную и любящую жену, чтобы восхищаться успехами растущих, как на дрожжах, собственных детей, чтобы начинать учиться кататься на велосипеде, перечитать скромную кладезь книг, доставшихся от родителей, чтобы навестить всех, кто еще может вспомнить тебя, сияющего с пыльных фотографий в детском альбоме, и тех, кто больше не сможет взглянуть глаза в глаза. В разжавшемся кулаке он сжимает бумагу. Письмо, которому не предназначено дойти до адресата. Таких писем в последние годы было достаточно, как и достаточно историй про них. Но это будет особенная, ведь адресат уже отправил свой ответ. Который он никогда не прочтет.

***

Berlin, 44 Огни города отражались в стеклянных лужах, беспокойно плещущихся туда-сюда от шагов прохожих, колес машин и грузовиков, шалящих детей и ругающих их матерей. Вывески лавок и ресторанов, подсвеченные витрины манили снующих покупателей к своим товарам, педантично и изящно обставленными на праздничном фоне поступающего праздника, дрожащего в воздухе немого слова. Для кого-то поздравления провозглашались за бокалами дорого питья, поднимающимися ввысь как надежды и желания людей, для кого-то то шептались и хихикали, как скрывающаяся в тени закоулка молодая пара, а для кого-нибудь не значили ничего, как белое полотно на фоне экспрессивных картин. Оба молодых мужчины, пусть и в разных статусных положениях, не предпочитали этот праздник ни одной клеточкой сердца, зарабатываясь и забываясь в чудные времена своих лет. Уютный вечер, случайность и капелька усердия со стороны Вальтера Шелленберга, как "имеющего право" вытащить собственного подчиненного из уныния и серости будней и позволить вопреки нелюбви к празднику распахнуть окна и побыть в компании, даже если тот угрюмо насупится и станет до последнего вежливо отказываться от столь заманчивого предложения. Заманив Отто в собственный кабинет, он победно налил им по бокалу утепляющего сердце и печень напитка и не стал объяснять собственной хитрой тактики, расслабляясь в кресле. —Вы умеете удивлять даже меня, Вальтер.. Тот быстро отнял от губ понравившийся напиток, и быстро поправил, качая головой с тем же довольным видом. —Нет, нет, вас в первую очередь. Хотя, я вот например совершенно не удивлен вашим одиноческим равнодушием к тому, что происходит на улицах — город впервые за год счастливо задышал, а не задыхается. Большая разница, Макс, очень большая. Штирлиц по прежнему старался держаться стойко, не поддаваясь очарованию сладости и неформальной беседы. Малейшая слабость его, означала бы переход к действиям – непозволительная роскошь на рабочем месте. А позже.. А позже найти время он сможет, даже если звонок от желаемого человека поступит не ранее четырёх утра с желанием встретить рассвет в его квартире. —Мы празднуем данное событие? –Мы явно не празднуем вашу холостость. Подумать только, я вижу все ту же картину каждый год, и лишь в канун празднества, один раз, задумываюсь об этом. Он будто специально невинно похлопал ресницами, глядя внимательно, навострив до того расслабленные темные зрачки, теперь вглядывающиеся в душу, как ему было свойственно делать. Не нарочно, как могло показаться, он задевал эту тему каждый раз, и каждый раз знал ответ, пусть и специально ожидая его, как будто ожидает оправдания. Нечестно, действительно. Твёрдый и непоколебимый взгляд Макса против его собственного разума, но за его чувства смягчился, и он нашел в себе достаточно смелости ответить. —Вы знаете почему. —Но не понимаю зачем. Вам, позвольте сказать, не пятый десяток лет и вы определённо получаете множество женского внимания к своей персоне. Так, зачем же, Макс? Это определённо была ловушка. С самого, что ни на есть, начала, с того момента, как закрылась дверь, как он налил им, хотя сам притворяется, да, точно притворяется. И уступить ему в этой заранее проигранной борьбе — значит сдаться раньше положенного, но обороняться.. Шелленберг медленными, размеренными шагами оказался около сидевшего на диване Отто и легким движением собственных горячих пальцев приподнял края его подбородка, возвращая бегающий взгляд того к собственной персоне. Его одеколон никогда не казался Штирлицу неуместным или удушающим, скорее, захватывающим и приковывающим вниманием к находящемуся в комнате, ему одному. Плавным движением он наклонился ближе, достаточно, чтобы позволяло чужое дыхание и расстояние между глазами и спросил последний раз. —Вы жалеете о чем-то, Штирлиц? —Жалею о том, как мало человек говорит правды в своей жизни. Как на исповеди, Отто честно прошептал эти слова, однако не священнику, а дьяволу. Что поделать, все совершают ошибки. Шелленберг не думая скользнул вперед к его губам и прижал весом своего тела, подаваясь и вжимая его в мягкий диван. Кончиками пальцев он прошелся по его шее и захватил поцелуй, так отчаянно необходимый ему сейчас. Не спуская глаз, он прошёлся языком по нёбу, растворил одними тёмными крапинками смольных глаз сомнения, тянувшиеся шлейф за Отто некоторыми годами ранее и утянул за собой, выцеловывая так бережно и заботливо, как творец глядит на собственное произведение искусство, неописуемо и совершенно очаровательно, непередаваемо взглядами, годами и даже видимым наличием брака.

***

Дрожащими руками он вырвал листок из записной книги, Наугад взял ручку, надеясь, что та в состоянии писать и начал единственное письмо в своей жизни, которому не суждено добраться до пункта назначения. До человека, которому посвящено. Проезжающий за окнами здания автомобиль на секунды освятил желтым свечением фар заряженный пистолет на дубовой гладкой поверхности стола, лежащий чуть поодаль от старательно выводящего символы человека. Его лицо уже не выражало эмоций, было слегка постаревшим от горя и бедствий, настигших его, а темные глаза его, и те потускнели, не избежав своей участи. Закончив писать, он отложил ручку в сторону, и взяв пистолет в ладонь, подхватил письмо, и коротко взглянув на то, сжал, будто стремясь впитать в себя, заставить сгореть в собственных руках. Вальтер подошел к окну и поднес пистолет к виску, глядя на безмолвные, сдавшиеся улицы, затихнувшие теперь от бомбежек и обстрелов, впрочем как и от всего прочего на долгие годы. Он не знал будущего, и не хотел ни знать его теперь, ни видеть. Он простил, но не смог забыть. И никогда не сможет.

***

Ich kannte dich

Я знаю

Ich habe dich geliebt

Я был тобой любим

Unsere Liebe – ist nur einmal - das wird nur einmal blühen

Наша любовь — как роза – что зацветёт один лишь раз

Wenn ich jetzt meine Augen schließe, stelle ich dich vor

Закрывая глаза сейчас, я представляю тебя

Ich verstehe, dass das Böse nicht für das Herz spricht, für all diese Handlungen..

Я понимаю, зло не говорит за сердце, за все те действия..

Aber wisse, Maxim, ich vergebe dir

Но знай, Максим, я прощаю

Und ich strebe nach ewigem Leben. Ich warte dort auf dich.

И я стремлюсь к вечной жизни. — Я жду. тебя. там.

Walter Schellenberg