Пощади меня, любовь!

Они уже месяц не разговаривают. Киришима устал от молчания, устал от бесконечных томных вздохов Бакуго, от его кривых губ, когда он его что-то просит, как стучит ложкой о стенки кружки, когда они вместе завтракают. Говорить с ним бесполезно — Киришима пробовал. Они оба калились до красна, когда находились дома и расходились по разным углам, только их ноги переступали порог квартиры. Они говорили по мелочи — «передай соль, пожалуйста», «не пизди мне под руку». Ни секса, ни мастурбации — Киришима мог только мечтать услышать вздохи Бакуго в ванной, но тот закрывался изнутри. Эйджиро было все равно или делал вид, что ему все равно. Хотелось ему поваляться с Бакуго в обнимку, понежничать и пообниматься ужасно. Но ссора есть ссора — нельзя. Даже когда Кацуки уехал в другую префектуру и приехал — Киришиме не досталось даже поцелуя. Он нашел другого? На прямые вопросы слал, на косвенные крутил пальцем у виска. Киришима не мог жить, когда рядом ходил Бакуго. Он снова казался ничейным, таким недостижимым, злым, и ему казалось, что он его совсем не знает, будто бы не он всего полтора месяца назад держал Киришиму за руку, когда он сидел на унитазе, потому что отравился каким-то канапе на мероприятии и травил шутки, чтоб ему «веселее какалось». Он был горяч как жаркий день в июле прямо сейчас, когда от его взгляда хотелось просто молить прощения на коленях, валяться в его ногах и умолять, чтоб он растоптал его достоинство и его самого. Киришима знал, что готов на все возможные унижения, чтобы Кацуки прямо сейчас его простил, хотя еще месяц назад он считал себя правым и решил идти до конца. Вот к чему это ведет. К отсутствию половой жизни, склонности к унижению и ползанию подобно червяку. Киришима ненавидел утро. Потому что Бакуго всегда ночью было жарко и он снимал майку. Он вставал, как греческое солнце — весь сияющий, желанный и жаркий. Киришима ненавидел его безупречность с утра, свои слюни, которые приходилось подбирать, мешающие обзору домашние шорты на голое тело, ровные плечи, тонюсенькая талия, которую он когда-то имел честь трогать… Руки, спешно собирающие вещи в рюкзак на работу, с слегка выпирающими венами и маленькими веснушками, родинке аккурат правого локтя с внутренней стороны, которую Киришима имел обыкновение целовать во время прелюдий. Все это кажется ему невозможным и далеким. Яйца ныли, и Киришима жмурился, не в силах сопротивляться этому безобразию. Он до невозможности его хотел и уже готов был делать, что угодно, лишь бы его простили. Иногда на работе он заглядывал в зал — последний месяц он ходил в частный — Кацуки там делал жим в такой позе, что Киришима мог бы просто застонать, упасть, не удержавшись за косяк и без слов, еле находясь в сознании, дрочить. Его спина была выгнута ровной дугой, майка налипла на тело, руки напряжены, пальцы крепко держат гриф, и Киришима действительно готов был упасть, ноги его совсем не держали, но рядом вдруг всегда кто-то был — какой-то сучий сын, его страхующий. Раньше это делал Киришима. Он заходил просто спросить, когда Кацуки будет дома — чтобы успеть уложить его вещи как было и застирать его и так закинутую в стирку майку. Киришима мог сколько угодно ныть, что его хочет — но Кацуки никогда ему не даст того, что он хочет, пока не услышит извинения. Это самая длинная ссора в их жизни. Киришима был уверен, что Кацуки тоже на пределе. То, какие взгляды он по вечерам он кидает на него, то, как он его злиться с нетерпением, яростью, ненавистью даже, как ёрзает на стуле, когда Киришима смотрит в телефон и даже не глядит на него. Меняет все вмиг и сразу — мероприятия. Никому не велено знать, кроме них, что они больше не общаются, не спят вместе в известном смысле. Тогда они вдоволь могут нацеловаться, так как никогда своих отношений не скрывали. Киришима чувствует в нем такую дрожь, когда припадает к нему, такую сдержанную силу, что сам про себя шипит и думает даже не позволять мысли о нем. «Пощади» — он видит в его глазах, и видит отражение своих — «смилуйся». Киришима дрожащей рукой держит его кисть и не отпускает ни на секунду. Он чувствует себя орлом, защищающим свою добычу, но они ни на секунду не остаются наедине, чтобы лед между ними не разросся, чтобы огонь между ними не захватил их. Киришима ноет мысленно и кусает губы, думает о противном, чтобы с позором не сбежать с мероприятия. Кацуки как всегда не отказывается от выпивки, а Эйджиро как всегда от еды. Он с жадностью, пресущей хищнику, смотрит на единственно желанный десерт — и это Бакуго. Кацуки его вишенка на торте, и Эйджиро хочет его прямо сейчас. Хочет наброситься прямо здесь, забыть о приличиях и не оставить шанса на побег. Киришиме сладко тянуло в животе, когда он думает о том, как бы он мог поступить, если бы его не сдерживали бы никакие культурные аспекты. Кацуки, наверное, думал о том же. Насколько ему хотелось просто схватить его, пьющего бокал дорогого алкоголя из низкого пузатого стакана небольшими глотками, и утащить под шумок. Разглядывать его дергающийся кадык, когда он смеется, как в душном помещении мелкие капельки пота копятся в ямке на ключице, открытой из-за расстёгнутых верхних пуговиц рубашки. Схватить за руку, на которой болтается их парный золотой браслет, прижать ее к стене и сдавить… Киришима дергается, приходя в себя и находящий себя рядом с Бакуго и чьим-то очень важным лицом, имя которого он не помнил, хотя ему кто-то точно об этом говорил. Он не мог думать больше ни о чем. Бакуго глухо смеялся с чужой шутки, и Киришима ослабил хватку на его руке. — Я не могу, — шепчет Киришима ему на ухо. — Поехали домой. Прошу. Не могу. — Что случилось? — Кацуки смотрит ему в глаза обеспокоенно, его взгляд бегает. Киришима чувствует, как потеет и силы покидают его. — Ничего. Я просто… Мне, наверное, плохо. Кацуки отводит его в сторону и ругается. Киришима терпеливо слушает его, но не слышит вообще ни одного слова. Он видит его влажные губы, розоватые от алкоголя щеки, белые мокрые зубы, мелькающий за ними язык и мягкие, хмурые светлые брови. Он говорит о важности, о работе, о людях, но Киришима ни слова не понимает вообще. — Кацуки, мне очень надо, — Киришима сглатывает и хватает его за плечи. Стакан куда-то делся. — Что надо тебе блять? — Умоляю, — Киришима чуть приседает, как дети делают. — Прошу тебя. — Что ты… — Кацуки не успевает договорить. Киришима смелеет, рвется к нему и целует намеренно глубоко, едва успевает дышать сам, Бакуго пихает его от себя. — Нахуй с пляжа. Забирай пальто, поехали, — он толкает Киришиму в зал. Он старается идти спокойно, но лишь обращает на себя внимание, подбирает с вешалки их пальто и несется к лифтам. Бакуго ждет его там, жмет на все кнопки по несколько раз, вздыхает и смотрит в потолок. В лифте они целуются наспех еще раз, еле залезают в машину, и Кацуки жмет на газ, они долетают до дома в рекордные десять минут, и Киришима молится всем богам лишь бы успеть, лишь бы Бакуго не передумал. Они едут в лифте своего жилого комплекса, на ходу раздевая друг друга. За дверью летят на пол рубашки, и они, наступая друг на друга, шагают в спальню. Киришима не помнил ни раза, чтоб они так друг друга жрали. Он в принципе в этот момент помнил очень мало. Кацуки в спальне содрал с него брюки, с себя снял все, что ниже пояса, опустился на колени, но Киришима поднял его за волосы к себе. — Без этих пустяков, — рычит в нетерпении он. Киришима сажает его сверху. — Твоё счастье, что я как знал, промылся блять на работе. — Золото мое, — шепчет Киришима, хотя клянется богом — ему было бы все равно. Кацуки смазывает себя, они растягивают его вдвоем — Киришима в нетерпении пихает свои пальцы вслед за бакугиными. Они стонут в унисон, Эйджиро просто за компанию. Дрожащими руками он натягивает на себя презерватив, его руки трясутся как при Паркинсоне, и Кацуки убирает его руки прочь. — Лежи не рыпайся. Ноги так держи, — он согнул Киришиму пополам. Эйджиро непонимающе хватает себя под колени и только потом понимает, что делает Кацуки — направляет член в себя, садясь на его бедра. Киришима откидывает голову и готов клясться на роду — он готов кончить уже сейчас. Кацуки делает движение бёдрами и опускается снова вниз со шлепком, сжимает колени и несколько секунд унимает дрожь в них. — Мразь, — зовет его Кацуки. — Для тебя… — толчок. — Кто… мх-угодно! Ощущение было, будто Киришима тут нижний. Кацуки трахал его как ему хотелось, и ничьего одобрения не требуя. Перед ним его горячий греческий бог, держит его ноги за него и скачет на нем, как на стуле, и Киришима благодарен Богу, что у него есть глаза. Он руками притягивает его к себе, глубже, за ягодицы. Рычит, откидывает голову назад и молится, чтоб это никогда не заканчивалось. — Сюда смотри, сучий сын, — рычит Кацуки, едва держась, чтобы не стонать в голос. Киришима смотрит и внимает. Он замирает с открытым ртом и приоткрытымы глазами, вжав затылок в простыню, пока Кацуки по-хозяйски трахал его. Киришима честно забывает дышать. Вместе с очередным выдохом из груди слышится надломленный стон, Киришима жмурится, весь напрягается, и Кацуки смотрит на него сверху, как царь горы, и Эйджиро хочет, чтобы он смотрел на него так яростно, так зло еще больше. Он стонет отрывисто, хватает воздух ртом и жмурится, спина сама просится выгнуться, и Киришима сжимает свои колени до белесых следов и боли. Кацуки опускается все размашистее, просто елозит взад-вперед, держа его за пятки и откидывая голову назад. Он только отрывисто, часто дышит, и Киришима, открывая глаза, смотрит только на гладкую его грудь, вздымающуюся часто и будто раздувающуюся от воздуха. Киришима чувствует себя жертвой в его руках, Кацуки вдруг наклоняется к нему, упирает ладони в его грудь, давит на него сверху, и Киришима смотрит на него, как на бога — он сам знает это. Как сильно он его хочет, как мало ему надо, чтобы почувствовать себя каплей в море и чужим холопом, себе не принадлежащим. — Я жду, — Кацуки замирает, весь красный, с волосками, налипшими на мокрый лоб, дышит отрывисто приоткрытыми губами, и Киришима очень хочет его поцеловать. — Пощади меня, — Киришима судорожно выдохнул. — Нет, — Кацуки улыбнулся и чуть заерзал. — Говори. — Умоляю, — Киришима на грани оргазма, и Бакуго тоже — по нему видно. — Нет, — Бакуго самому это дается с трудом. — Мм… — Киришима закрывает глаза и шепчет. — Прости меня. Пожалуйста. Прости. Кацуки легонько задвигался, и Киришима захныкал — недостаточно. Если бы они были в другой позе — Эйджиро сошел бы уже с ума и на ягодицах Кацуки потом были бы синяки от силы его фрикций. — Я прошу прощения! — вскрикнул он, откидывая голову. — Я был не прав! Я… Все сделаю, только… прости меня. Я больше никогда не буду так!.. Прошу прощения, умоляю. Кацуки, пожалуйста! Умоляю, прошу, пощади меня, прости. Кацуки все еще двигался недостаточно быстро, недостаточно — чтобы Киришима смог бы кончить. — Я тебя умоляю. Я больше ничего в этой жизни так не хочу, как тебя! Умоляю! — в глазах Киришимы застыли слезы, и Кацуки ускорился. Оргазм настиг Киришиму небольшими судорогами ног. Он взметнулся вверх, отпустил напряженные руки от своих ног, притянул Кацуки ближе, поцеловал, как мог, сквозь слезы и бесконечные извинения, которые теперь лились из него хлеще любых стонов. Кацуки замер, его тоже накрывало быстро — его глаза вдруг потухли, и он оказался где-то не здесь, он весь сосредоточен на себе, на том приятном, что нежной волной укрыло его целиком и тряхнуло, сократило мышцы и сбросило все напряжение, копившееся этот месяц. Киришима держал его голову, пока он совсем не ослаб и не обессилел. Кацуки аккуратно слез с него, осел на кровать, вытянув ноги и шумно дыша, позволяя оргазму забрать свое и откатиться назад. Киришима перевернулся на бок, снял презерватив и попытался его завязать, но руки не слушались, и он просто кинул его на пол. Кацуки все еще мелко подрагивал, и Киришима подполз к его торсу, прислонился щекой, потерся о него носом, губами проследил дорожку волос, ведущих к лобку, поцеловал сам лобок. — Что ты делаешь? — спрашивает едва слышно Кацуки. — Извиняюсь. Киришима размашисто лизнул головку, и Кацуки громко охнул, его чуть тряхнуло в сторону. — Слишком… — шепчет он. — Знаю. Я очень стараюсь. Эйджиро примерился к тому, куда может повести Кацуки, если он заглотит член полностью. Чаще всего его от таких прикосновений ведет на бок, он старается уйти от них, вероятнее всего, от него. Киришима рискует, облизывает сухие губы, берет в рот весь, очень широко открыв его, иначе Бакуго боится. Эйджиро угадывает, и Кацуки разворачивается от него, и он успевает схватить его за бедро. Бакуго хрипит, вжимает в простынь бедра, а Киришима елозит по лобку носом. Он слишком его любит. Слишком любит его реакции на послеоргазменный минет, слишком любит его стоны в этот момент — они хриплые, молящие, что Киришима думает, что у него встанет второй раз прямо сейчас. У Кацуки может, Эйджиро знает, а в себе он сомневался и не зря. Киришима выпускает член изо рта и разворачивает Бакуго на бок, но к себе лицом. Он посасывает головку, в то время как сам лезет пальцами к анусу — аккуратно массирует расслабленные мышцы и одним пальцем лезет внутрь. Кацуки стонет, сжимает бедра и рукой толкает Киришиме глубже к члену. Его мелко трясет, когда Эйджиро играет языком с его головкой. — Блять, как же хорошо… — Кацуки второй рукой закрывает себе рот — студенческая привычка. — Не останавливайся. Киришима иногда в шоке, как податлив становится Кацуки после оргазма — как легко он дает к себе прикоснуться, как легко развести его еще на один раз, как он мягок и покладист, когда дело касается его удовольствия. Эйджиро мягко давит на простату и тут же чувствует на языке каплю спермы, все еще сочащуюся с его члена. — Хороший, — шепчет Кацуки, гладя его волосы. Кацуки аккуратно толкается, подрагивая каждый раз, и Киришима слышал его тихие стоны. Он чувствовал себя игрушкой, которую Бакуго использовал только для собственного удовольствия. Он толкался когда ему угодно, как ему удобно, и Киришима чувствовал, как его член твердеет. Он замер, просто сглатывая временами слюну. Пока Бакуго терся об него спереди и сзади, вздрагивая и никуда не торопясь. Эйджиро прикрыл глаза и слушал его дыхание, его короткие, тихие вздохи, его довольный шепот… Киришима приоткрыл рот пошире и взял глубже, практически перекрывая себе доступ к кислороду. Кацуки довольно застонал, и Киришима надавил на простату сильнее. Кацуки попробовал свернуться калачиком, но уперся коленями в его грудь. Эйджиро понимал, что он снова близок к оргазму. Киришима не представлял, за что ему такое счастье. За что ему Кацуки достался, за какие достоинства. За что он дрожит перед ним, хватается за его голову слабой рукой и держит на определенном расстоянии, чтобы еще раз толкнуться и наконец кончить? — Боже, блять, — кисть Бакуго сжимает его волосы и сам он вжимается в него, как может. Киришима кашляет, но отстраняться некуда — Кацуки держит его крепко. Эйджиро сильнее двигает пальцами внутри него, чувствует, как он сжимается и пульсирует вокруг них, как его ноги напрягаются и давят сильнее на грудь. Он мелко дрожит в перерывах между тем, как его крупно потряхивает. — Эйджиро! — рвется из его губ и его имя плывет в длинном громком стоне. Киришима чуть отстраняется, чтобы член был только наполовину внутри его рта, и ловит каждую каплю, каждую росинку его спермы и выпускает его наконец-то изо рта, морщась глотает, едва сдерживает рвотный позыв, стирает остатки с губ и ложится рядом с Кацуки, которого покинули все силы. — Я люблю тебя, — говорит он еле слышно, и Киришима улыбается. — Я тебя тоже, очень, — Эйджиро мягко улыбается. Кацуки тянется к нему и целует его в уголок губ, бережно держит его лицо. — Давай больше не будем так ругаться? — Кацуки смотрит ему в глаза. — Иначе я тебя убью. — Давай, — Киришима обнял его и прикрыл глаза. — Кстати, почему ты промылся на работе? — А я тебя не знаю? — Кацуки улыбнулся и чмокнул его. Его Кацуки лежал, тяжело дыша и пытаясь восстановить дыхание хоть как-то. Его Кацуки уставший, горячий, как галька на каменных пляжах, его глаза как два черных омута осенью, в них кружат красные листы по краю, и Киришима заколдован. Он хочет вылизать его с головы до пят, чтобы всем сказать: мое. Киришима накрыл их одеялом, вытащенным из-под Кацуки кое-как. Он наутро будет ругаться, что они спали как свиньи, но для Эйджиро это как будто бы ритуал — остаться в этой похоти, в этом желании, в этой комнате еще немного, чтобы непроветренный воздух мучил легкие всю ночь, чтобы Кацуки жался ближе к нему, чтобы Киришима знал и во сне помнил, чем вся ночь начиналась. Киришима притерся носом в его ключицу и поцеловал ямку под кадыком. Хочется не останавливаться на этом, продолжать его целовать, но спать хочется ужасно. Кацуки почти уснул — он сопел ему на ухо едва слышно и причмокивал, по своему обыкновению. Еще через десять минут начинает пускать слюни на него. Не умеет закрывать рот даже во сне. Киришима вздыхает, прижимается к нему поближе, хотя кажется уже некуда. Кацуки — его любовь, жизнь и команда. Его напарник. Его собственная Римская Империя.