Глубокое погружение

      Гарри всего двенадцать, когда он впервые влюбляется — по уши и на всю жизнь.       Он ещё слишком мал, чтобы понимать, почему его отношение к Рону с Гермионой так отличается от отношения к Фреду с Джорджем, но разницу всё-таки чувствует. И — по-детски счастлив от того, что близнецы принимают его за своего, хотя лучший друг — Ли Джордан, — у них уже есть. Они подшучивают над Гарри не так, как над остальными — необидно и почти ласково. Делятся с ним секретами — наверное, не самыми важными, но с Роном или Перси не делятся и этим. Просто находятся рядом — где-то на периферии, даже если внимание Гарри поглощено другими людьми.       Когда команда слизеринцев хвастает новыми скоростными мётлами — подарком мистера Малфоя, — Гарри беспомощно злится. Каждый член команды грифффиндорцев стоит тысячи таких мётел. Но все, кроме него, летают на мётлах старых моделей, а Фред с Джорджем и вовсе пользуются допотопными Чистомётами-5. И Гарри долго мается с некоей не оформившейся мыслью, а когда, наконец, соображает, что к чему, бьёт себя ладонью по лбу, едва не опрокидывая на Гермиону котёл с кипящим зельем.       Нужно просто подарить Фреду и Джорджу новые мётлы!       Гарри не привык делать подарки, поэтому думает о них в последнюю очередь — в сознании до сих пор сидит въевшаяся на подкорку мысль: «У меня же нет денег». Эта мысль помогает не растранжирить всё наследство за пару месяцев, но и заставляет чувствовать себя дураком всякий раз, как Гарри задним числом догадывается, что можно было подарить Рону и Гермионе на тот или иной праздник что-нибудь получше.       После урока зельеварения, во время которого на него снизошло озарение, Гарри одалживает у Оливера каталог мётел. Оливер бросает ему в след с надеждой: «Может быть, ты купишь себе Нимбус-2001, как у Малфоя?». Гарри его слова игнорирует. Наверное, было бы разумно подарить близнецам именно эти новые модели, но Гарри воротит от всего, что касается Малфоя. Нимбус-2000 прекрасная метла, и Фред с Джорджем уж точно не обидятся на то, что она прошлогодняя.       Но не обидятся ли они за сам подарок?       Рон бы обиделся. Не столько за подарок, сколько за то чувство, что он бы вызвал. Гарри же не слепой и видит, как Рон переживает из-за нехватки денег в семье. Но Фреду и Джорджу как будто бы плевать. Фред и Джордж — на своей волне и, кажется, вообще ни о чём в этой жизни не переживают.       Они покатываются со смеху, когда Гарри, получив заказ из магазина и вооружившись двумя продолговатыми свёртками, притаскивается к ним в комнату и просит: «Вы только не злитесь, ладно?»       — Как будто мы можем на тебя злиться, — говорит один.       — Да и было бы за что, — отвечает второй.       — Ты же не принёс нам ветку Гремучей Ивы? — говорит один. — Впрочем…       — …если это ветка Гремучей Ивы, — отвечает второй, — она нам пригодится!       Близнецы сидят каждый на своей кровати, и Гарри садится на краешек одной из них. Он всё ещё немного путает Фреда и Джорджа. Их же забавляет его растерянность всякий раз, как он всматривается в их лица, силясь поймать едва уловимые, но всё-таки существующие различия. Вот и теперь они ему весело подмигивают, предлагая угадать, кто где. И Гарри угадывает — логически, потому что именными свитерами миссис Уизли они всегда меняются.       Комната пуста, кроме них троих никого больше нет, и Гарри очень этому рад. Не хочет, чтобы Ли Джордан или кто-нибудь ещё стал свидетелем его возможного провала. Вдруг близнецы всё-таки обидятся?       Но они не обижаются. Они восторженно орут, потом драматически сипят, а потом Джордж пересаживается на кровать Фреда, и вдвоём они принимаются душить Гарри в объятиях. От них пахнет горелой бумагой, водорослями и бог знает, чем ещё — словно они только что выбрались из секретной алхимической лаборатории. Гарри уже привык к этому причудливому аромату — к смеси различных ингредиентов.       — Ну ты даёшь, Гарри! — хрипит ему на ухо Фред. Джордж придавил их обоих, и теперь всем троим нечем дышать.       — Вы чего тут делаете? — спрашивает вошедший в комнату Ли Джордан.       Лицо Гарри почему-то вспыхивает, но он быстро успокаивается, наблюдая за наперебой галдящими близнецами, которые показывают Ли Джордану новые мётлы. От их шумной радости внутри него всё переворачивается, становится лёгким и воздушным. Может быть, теперь и Рон будет охотнее принимать от него подарки, видя, что Фред и Джордж не раздули из этого трагедию?       А ещё они оба пришли в неописуемый восторг, когда узнали, что Гарри — змееуст.       К третьему курсу («Было бы веселее, если бы ты поехал в Египет с нами, Гарри», — мимоходом отмечает Джордж перед началом учебного года) Гарри учится их различать — бегло, иногда даже не глядя, а по одним лишь интонациям голоса. Гермиона сообщает, что Рон немного ревнует, но Гарри быстро убеждает его в том, что поводов для ревности нет: лучший друг близнецов всё ещё Ли Джордан, ну а лучший друг Гарри — конечно же, Рон.       Когда Гарри в очередной раз оказывается на больничной койке, Фред и Джордж не отходят от него ни на секунду, чем жутко раздражают мадам Помфри.       За две недели до начала каникул близнецы дарят Гарри карту Мародёров, и его вдруг охватывает какая-то странная, непонятная скованность. Откуда она взялась? Ему ведь приятно получить такой ценный подарок от Фреда и Джорджа, приятно узнать их очередной секрет. И, конечно же, он счастлив из-за появившейся возможности увидеть Хогсмид собственными глазами. Близнецы ради него расстались с такой ценной вещью! А они даже не на седьмом курсе, им самим бы эта карта сильно пригодилась. Но ему как-то неловко, он мнётся, теряясь и не понимая, как отблагодарить их.       — Ох, Гарри, — сокрушённо говорит Фред.       — Что же нам делать с твоей скромностью? — горестно вопрошает Джордж.       Прежде, чем Гарри успевает что-нибудь сообразить, оба они оказываются возле него, и лицо с двух сторон обжигает их горячим дыханием. Щёки припечатывает поцелуями — по одному от каждого близнеца. Гарри от смущения готов сквозь землю провалиться, но глядя на то, как расслабленно смеются Фред с Джорджем, чувствуя их тела рядом с собой, с удивлением осознаёт: ему бы и самому хотелось их поцеловать.       Они это не обсуждают. Близнецы ведут себя так, словно ничего странного не произошло, а Гарри стесняется первым завести разговор. Но потом и ему начинает казаться, что ничего странного не произошло — настолько естественными оказались те короткие, целомудренные, полушутливые поцелуи. Естественным Гарри кажется и то, что он был бы вовсе не против, чтобы Фред и Джордж поцеловали его снова.       Намекнуть на это он решается только на четвёртом курсе. Он в отчаянии — из-за Рона, который с ним не разговаривает, и из-за других ополчившихся на него ребят. Никто не хочет верить в то, что Гарри не бросал своё имя в Кубок Огня. Все те, кто три года проучился с ним бок о бок, так и не смогли понять простую вещь — ему не нужна слава. Он не стремится быть в центре внимания. И опасности его тоже не интересуют. Но больнее всего — недоверие Рона, с которым они через столь многое прошли.       Утешение он ищет в тех, кто ни на миг не усомнился в его словах — во Фреде и Джордже. Они стенают похлеще привидений, сетуя на то, что Гарри, подлец, не поделился с ними своим секретом — как-то же он ухитрился обмануть Кубок, — однако мгновенно серьёзнеют, когда Гарри им всё объясняет.       Он не собирается грузить их проблемами. Внутри себя он оставляет и страх за свою жизнь, и переживания из-за Рона («Он та ещё задница, — говорит Фред. — Плюнь на него, сам одумается»), и воспоминания о зловещем предсказании профессора Трелони. Но им будто бы не нужны слова. Словно они трое связаны некоей ментальной силой, которую близнецы разделили с ним, открыв для него свой замкнутый мир. И когда Гарри им намекает, они понимают его с полуслова. В полуночной темноте пустой гостиной Гриффиндора они втроём обнимают друг друга, переплетаясь руками. Свитера колются, становится жарко, щёки со следами влажных поцелуев горят, но Гарри готов отдать всё на свете за то, чтобы эта минута трепетной близости длилась вечно.       На Святочном балу его впервые целуют в губы. Гарри даже не понимает сперва, кто именно утащил его в тёмный угол, но по горящему взгляду, по напору, по резкому поцелую понимает: это — Фред. Джордж присоединяется к ним мгновением позже, вполголоса ругаясь на невовремя решившего пройтись по коридору Снейпа, и целует Гарри вслед за братом. Уже иначе — мягче и будто бы вдумчивее. Со смехом, щекочущим уши, они жалеют подружку Гарри, оставшуюся на балу без кавалера. Сам Гарри ни о каких подружках не думает. Он вообще ни о чём не думает, кроме взъерошенного Джорджа, который стоит между ними и которого сам он внаглую обнимает, и кроме рук Фреда, которые тянутся к нему через Джорджа, и от прикосновения которых становится как-то совсем уж странно. В какой-то момент Гарри перестаёт понимать, где чьи руки, где чьи губы, где они втроём вообще находятся и что за музыка эхом разносится под сводами потолка. И потом, утешая расстроенную некрасивой ссорой с Роном Гермиону, ему стоит больших трудов сосредоточиться.       В доме Блэков следующим летом — кошмарным летом, одиноким и мрачным, — Фред в отведённой Гарри комнате снимает со стены картину и отворачивает её к стене. Гарри по глупости спрашивает, зачем это, но тут же всё понимает, натыкаясь на лукавую улыбку обоих близнецов. Ему плохо и страшно, он недоволен и зол, и близнецы утешают его, как умеют — собой. Своей близостью, своим доверием, своим юмором. Целуясь с ними в узкой кровати, Гарри вдруг осознаёт, что влюблён — и был влюблён все эти годы. И будет влюблён всегда, даже если надоест Фреду и Джорджу. Он настолько обескуражен своим открытием, что напрямую брякает это, заставая близнецов врасплох. На секунду ему даже кажется, что он переборщил и всё испортил, но в их ответном смехе читается облегчение, а в благодарных поцелуях — ответное чувство.       — А ты смелее, чем мы, Гарри, — говорит Джордж. Голова Гарри лежит у него на груди, пока Фред, который никак не может улечься удобнее, ёрзает за спиной. — Чем Фред, в особенности.       — Иди ты, — беззлобно отвечает тот.       Выручай-комната открывает для них массу новых возможностей побыть втроём, без посторонних. Они проводят вместе столько времени, что Гермиона всерьёз начинает опасаться: не втянули ли близнецы Гарри в какую-нибудь опасную авантюру? Когда она обеспокоенно спрашивает об этом за завтраком, Гарри давится беконом, а сидящие напротив Фред и Джордж с самым серьёзным видом в унисон сообщают, что готовятся принести Гарри в жертву. Гермиона обиженно хмурится, и Гарри даже чувствует себя немного виноватым за то, что заставляет её волноваться, однако рассказывать правду не собирается. Фред и Джордж — только его. И впускать в их вселенную кого-то четвёртого, пусть даже косвенно, он не намерен.       Во время общих тренировок в Выручай-комнате Гарри старается не слишком откровенно пялиться на Фреда и Джорджа, но взгляд, как магнитом, тянет к их улыбкам. А они, будто проверяя выдержку Гарри на прочность, делают всё, чтобы вывести его из равновесия.       — Гляди-ка. — Фред, незаметно оказавшись рядом — слишком близко, — протягивает ручное зеркало в массивной позолоченной оправе. Зеркало очень старое на вид: оправа потёртая, рукоять вся в сколах. Только само стекло кристально чистое. — Интересная штука.       Гарри на зеркало плевать — он едва дышит, чувствуя опасную близость Фреда. И Фред, зараза, прекрасно это считывает. Он и зеркало-то откопал в завалах Выручай-комнаты лишь для того, чтобы появился повод подразнить Гарри. С тем же успехом он мог притащить сломанную вешалку и заявить, что это — «интересная штука». И — хитро улыбаться, пока Гарри внутренне обмирает.       — Что тут у вас? — спрашивает Джордж, заглядывая Гарри через плечо. Судя по интонации, он прекрасно понимает, что тут у них, и облегчать Гарри жизнь не намеревается.       — Прекратите, — шёпотом требует — умоляет — Гарри.       Но близнецам плевать и на его требования, и на его мольбы. Пока позади, сквозь вспышки заклинаний, раздаются вскрики тренирующихся сокурсников, Джордж украдкой наклоняется и запечатлевает на пальцах Гарри, сомкнутых вокруг рукояти зеркала, коварно-невесомый поцелуй. Лицо обжигает смущением, а Фред, прикрывший их собой, заливается искристым смехом.       Зеркало Гарри следующим утром обнаруживает возле своей кровати. «Должно быть, Фред притащил», — решает он, и от зеркала не избавляется. Пусть себе лежит — лишним напоминанием о близнецах.       — Зачем ты его принёс? — спрашивает Фред, когда они с Джорджем ближе к вечеру заваливаются к Гарри в спальню.       — Я думал, ты его положил… — растерянно говорит Гарри.       Он хочет спросить, не проделка ли это Джорджа, но близнецы, уже напрочь позабыв о зеркале, облепляют Гарри собой. И Гарри, разрываемый между страхом и желанием — вдруг кто-нибудь войдёт; вот бы никто никогда не вошёл, — тоже забывает о чёртовом зеркале.       Однажды близнецы просят его одолжить мантию-невидимку или пойти с ними кое-куда.       — В кабинет профессора Снейпа, — поясняет Джордж.       Мантия-невидимка струится серебряным водопадом в руках Фреда. Все давно спят, но огонь в камине гостиной Гриффиндора ещё горит. Гарри любуется отсветами пламени в рыжих волосах близнецов, поэтому до него не сразу доходит, о чём толкует Джордж.       — Вы спятили? — спрашивает он.       — Ну разумеется, — с широкой улыбкой отвечает Фред. — И ты тоже. Спятил вместе с нами — давным-давно.       Гарри вздыхает.       — Действительно. Но что вы там забыли?       — Мы кое-чем хотим осчастливить Амбридж, — отвечает Джордж. Гарри вопросительно на него смотрит, и он принимается объяснять: — Нам в Хогвартсе ловить уже нечего, Гарри. Так что мы планируем свалить отсюда — а на прощание устроить ей сюрприз.       — Но для этого нам нужен один ингредиент, — встревает Фред. — Чтобы она не избавилась от нашего подарка по мановению палочки.       Гарри из всего этого вычленяет только одно — близнецы собрались бросить Хогвартс, а значит, и его. Он стоит возле камина, обескураженно наблюдая за тем, как Фред дурачится, играясь с мантией. Внутри за мгновение воцаряется неприятная, сосущая пустота.       — Эй, — обеспокоенно говорит Джордж. — Ты начал что-то надумывать, да?       — Конечно, начал, — вторит ему Фред. — По лицу видно.       — Вы хотите меня бросить, — угрюмо отвечает Гарри.       Он не собирался произносить это вслух, но слова сами рвутся наружу. Близнецы смеются, будто бы над смешной шуткой, но, когда Гарри к ним не присоединяется, смолкают. На одно невероятно долгое мгновение в гостиной повисает напряжённое безмолвие.       — Мы не можем тебя бросить, — терпеливо, будто дурачку, объясняет Джордж.       — Нельзя же бросить свою руку, — отзывается Фред. — Или голову.       — Или выбросить почку.       — Селезёнку там.       — Или сердце.       Гарри вдыхает и забывает выдохнуть. Близнецы продолжают шутливо перебирать части тела, но то, каким тоном Джордж произнёс «сердце», они не выделяют ни одно другое слово. Фред, видя смятение на его лице, говорит:       — Ты же понимаешь, к чему всё идёт, Гарри. И лучше мы уйдём на своих условиях, чем эта жаба нас исключит.       — Мы потеряем столько времени, если останемся, — дополняет Джордж. — А время — ценный ресурс.       — Нам ведь нужно будет где-то жить, когда ты выпустишься.       — И на что-то.       Гарри ошарашенно молчит. Он будто в миг растерял все слова и позабыл, как формулировать предложения, поэтому благодарен Фреду, который просто обнимает его со спины. Тепло Фреда, его настойчивое прикосновение, его дыхание над ухом помогают Гарри сосредоточиться и начать соображать. Прежде они никогда не обсуждали будущее. Оказывается, бестолково плыл по течению только он, а у близнецов давным-давно имелся план. Да, они старше, но всего на пару лет, это не считается. Возраст — не оправдание глупости и недальновидности.       Джордж поднимает мантию-невидимку, которую Фред выронил, и накидывает на них троих. Шепчет: «Нам пора». Гарри жутко не хочется лезть в кабинет профессора Снейпа, но Джордж прав — нечего тут торчать. Раз уж решили — нужно идти.       Шоу близнецы устраивают грандиозное, и Гарри тонет в гордости за них двоих. Никто другой не смог бы столь эффектно поставить на уши всю школу. Провожая взглядом близнецов, улетающих на мётлах — тех самых, что Гарри подарил им на втором курсе, — он думает только об одном: теперь у него есть семья. Настоящая семья, а не Дурсли, которые с трудом его выносят, — Фред, Джордж и Сириус, с которым он общался несколько минут назад через камин.       — Может, стоило уйти с ними, — бормочет Гарри себе под нос, пока Амбридж пытается разогнать столпившихся студентов.       — Что? — отзывается Рон. — На кой тебе это?       — Вот именно, — отвечает Гермиона. — Безответственность Фреда и Джорджа всем известна. А тебе нужно учиться.       Всем — кроме Гарри. Он-то знает, насколько Фред и Джордж другие. Знает, что за ширмой безрассудных балагуров скрываются умные, отважные, одержимые своими идеями люди. Его люди — принадлежащие ему одному.       Они строчат ему письма каждый день, подписываясь дурацкими выдуманными именами, самые безобидные из которых — Дред и Фордж. Рон с подозрением косится на сияющего Гарри, который вдруг стал каждое утро получать по письму, и вскользь бросает что-то о фанатках, оставшихся после Турнира Трёх Волшебников. Гермиона же хмуро наблюдает за Гарри, но ему всё равно, кто что думает. Эти письма — его единственный луч света в Хогвартсе, захваченном Долорес Амбридж.       Иногда он просыпается посреди ночи и боковым зрением выхватывает движение темноты в глубине зеркала, которое так и болтается возле кровати — удобный предмет для шуток от Симуса или Рона. Гарри уверен, что близнецы заколдовали зеркало, и что рано или поздно из его недр выскочит какой-нибудь мохнатый чёрт с рыльцем и рожками — непременно посреди ночи и с жутким воплем. Проделка вполне в их духе.       Пару раз Гарри даже видит в зеркале нечто, отдалённо напоминающее лицо Сириуса. Однако всякий раз, как Гарри пытается сосредоточиться на этом лице, отражение утопает во вспышке света и расплывается, превращаясь в стеклянный отблеск поверхности зеркала. Может, это и не пакость вовсе — вдруг близнецы пытались сделать так, чтобы Гарри имел возможность связываться с Сириусом напрямую, но не преуспели, и теперь зеркало показывает Сириуса вразнобой, как получится?       Следующим летом, сотканным из сосущей пустоты невосполнимой потери, Гарри раз за разом прокручивает в голове смерть Сириуса и сражение в отделе Тайн. Тяжёлое, едкое чувство вины тянет его вниз. Семья, которая, как верил Гарри, ждёт его после выпуска из Хогвартса, поредела. Сириус уже никогда не отмоется от клейма предателя, никогда не улыбнётся, глядя на Гарри, никогда его не обнимет.       Чтобы как-то унять боль, остриями вспарывающую грудную клетку, Гарри вертит в руках то самое зеркало, в котором раньше иногда мелькало лицо Сириуса. Но в зеркале клубится темнота — густая, вязкая, перетекающая от одного края к другому. Лишь однажды, когда Гарри уже собирается убрать его подальше, чтобы не терзать себе душу, в зеркале вдруг появляется отражение профессора Дамблдора.       Мелькнув, оно исчезает, но Гарри успевает уловить зелёную вспышку и мертвенную бледность Дамблдора, летящего куда-то вниз — в разверстую пустоту.       — Нет, погоди, — шепчет он, сжимая рукоять зеркала. Все остальные спят, оглушительный храп Рона разрежает звонкую тишину. За окном воет декабрьская метель. — Покажи мне ещё раз!       Что-то происходит в зеркале: картинка будто перестраивается, становится ярче, чётче. Можно различить каждую морщинку на старческом лице Дамблдора. Похоже на зеркало Еиналеж, мелькает в голове. Только то показывало мечты, а это показывает... что? Смерти? Страхи? Будущее?       А ведь Гарри видел в этом зеркале Сириуса — тоже во вспышке заклинания, окутанного клубящейся тьмой арки. Зеркало предупреждало... а Гарри не обратил внимания. Если бы он только сообразил вовремя! Если бы только...       Что-то щекочет верхнюю губу. Гарри растерянно утирает её, смотрит на липкие, влажно блестящие пальцы. Кровь. Ветер неразборчиво шепчет в зарослях рогоза. Слышится плеск — будто бы птица садится на недвижимую поверхность озера.       Гарри в панике вскидывает голову; шум ветра, шелест травы и плеск воды мгновенно стихают. Будто его на мгновение затянуло в потустороннее озеро, но тут же выплюнуло обратно.       — Вы не понимаете, — объясняет он Гермионе и Рону. — Видение было чётким и ярким.       — Так не бывает, Гарри, — нетерпеливо обрывает его Гермиона. Они уже полчаса спорят, сидя на лестнице в магазине близнецов, пока Фред и Джордж разрываются между покупателями. В канун Рождества все стремятся накупить подарков. — Ты же знаешь: предсказания — штука ненадёжная.       — Трелони вполне надёжно предсказала возвращение Волдеморта, — отрезает Гарри.       Раздаётся противный вопль, а вслед за ним — победоносные возгласы близнецов. Что-то происходит у прилавка — какая-то шумная движуха. Гарри даже не пытается вникнуть. Ему всё равно. Если бы он только вовремя разобрался с этим зеркалом... что бы он сделал? Как спас бы Сириуса? Это всё не важно. Главное, что он был предупреждён, просто предпочёл это предупреждение проигнорировать.       Гермиона, до того наблюдавшая за близнецами, бросает на Гарри задумчивый взгляд и спрашивает:       — Ты им так и не рассказал, да? О зеркале и о видениях в нём.       — Не хочу их волновать, — отмахивается Гарри. — У них полно работы в магазине. Они и так переживают из-за случившегося.       — Не пойму, чего ты с ними носишься, — встревает Рон. В руках у него — какая-то непонятная игрушка, утащенная с прилавка. — Это же... ну, Фред и Джордж. Что им будет? Они Сириуса толком и не знали, так что не переживают особо.       Гарри не находится с ответом и мрачно утыкается взглядом в носки своих зимних ботинок.       В Рождество Фред с Джорджем опутывают его заботой — такой особенной, которую способны подарить лишь они. Это трепет, сплетённый воедино со взрывным чувством юмора и подогретый над огнём желания. Гарри хочется раствориться в них двоих, но он не может — растущая внутри паника лишает его покоя. Вдруг прямо сейчас, пока он прохлаждается, Дамблдора убивают?       Близнецы списывают его отстранённость на тоску по Сириусу. Не раз за время каникул Гарри заставал их шепчущимися — обсуждающими способы, которыми можно его растормошить и отвлечь. В такие моменты сердце Гарри переполняет щемящая нежность. С ними он мог бы разделить все свои тревоги, и они, в отличие от Рона и Гермионы, никогда бы его не осудили. Но, бросаясь в их раскалённо-лавовые объятия, Гарри понимает, что никогда не найдёт в себе сил расстроить их и заставить о себе беспокоиться. Как он им скажет, что тоскует не только по Сириусу, но и, заочно, по Дамблдору? Как объяснит, что всё дело — в зеркале, вручённом ему в руки Фредом?       — Помните то зеркало? — ненавязчиво спрашивает Гарри накануне отъезда обратно в Хогвартс. Он пытается помогать близнецам с товаром в магазине, но лишь путается под ногами. — Вы нашли его в Выручай-комнате.       — Ну да, — отвечает Джордж. — А что?       — Вы видели в нём что-нибудь... странное?       — Не-а, — отвечает Фред, забирая у Гарри из рук коробку с любовными зельями, которую тот бестолково таскал из угла в угол. — Обычное безвкусное зеркало, которое ты зачем-то забрал себе.       — Я его не забирал. Оно само...       Гарри обрывает себя на полуслове и замирает посреди магазина, наблюдая за обманчиво-хаотичными, а на деле — чётко структурированными передвижениями близнецов. Что он им скажет: что волшебное зеркало, которое Фред по чистой случайности вытащил из груды барахла в Выручай-комнате, предсказало гибель Сириуса? Он ведь уже решил не втягивать их двоих и разбираться с видениями самостоятельно. Просто хотел узнать, не заметили ли близнецы в нём чего-нибудь необычного.       Мимоходом Джордж ерошит волосы Гарри, и от этого простого, по-семейному тёплого прикосновения хочется разрыдаться.       В Хогвартсе Гарри решается на отчаянный шаг — добровольный разговор с профессором Трелони.       — Будущее скрыто в тумане, мой мальчик, — сообщает она, как всегда — напустив на себя побольше таинственности. — А ты, к моему глубочайшему сожалению, лишён сверхъестественного зрения.       — Я не об этом спрашивал, — терпеливо поясняет Гарри. От сладких благовоний у него кружится голова. — Можно ли изменить будущее?       — Разумеется, нет. — Профессор Трелони недовольно поджимает губы. — Ты бы знал это, если бы внимательнее слушал на уроках. Судьбу не изменить. Можно лишь подготовиться к её наступлению.       — Меня это не устраивает, — брякает Гарри.       — Что ж, мой мальчик, — отвечает профессор Трелони, смерив его пристальным взглядом. — Высшим силам всё равно, что и кого не устраивает. Судьба неизменна. Советую всё-таки прочесть учебник.       Находясь на грани истерики, Гарри даже сообщает о зеркале и о видении самому Дамблдору, подробно и сбивчиво рассказывая всё с самого начала — с того момента, как оно случайно попало к нему из Выручай-комнаты. Правда, как он думает, придаст веса словам. Дамблдор прислушается и будет осторожен. Будущее изменено, трагедии не случится. Пусть заберёт зеркало, если хочет, пусть использует его во благо. Пусть... живёт.       Дамблдор, однако, воспринимает его слова с печальной понимающей улыбкой, прикрывая рукавом искалеченную руку.       — Я приму это к сведению, — говорит он, возвращая Гарри зеркало — рукоятью вперёд. Проверять зеркало на наложенные чары он даже не пытается — будто не поверил ни единому слову. — Только пообещай, что больше не будешь забивать себе голову всякими пророчествами. Ты должен сосредоточиться на задаче. Главное — это воспоминания Тома Риддла.       И Гарри снова совершает ошибку. В прошлый раз он проигнорировал зеркало, а в этот — поверил Дамблдору. Но Альбуса Дамблдора больше нет. Дамблдор обманул его — не принял к сведению то, что Гарри пытался донести. Счёл его дурнем, который пялится в обыкновенное старое зеркало и которому от горя мерещится всякое в темноте.       Перед отъездом из Хогвартса Гарри практически не выпускает зеркало из рук. Это становится похожим на зависимость. Страшно ступить шаг в неизвестность, не дав себе шанса на прозрение. Страшно вновь сделать неправильный выбор. Что-то, чем бы оно ни было, подарило Гарри шансы на спасение дорогих ему людей, и что он сделал? Как этими шансами распорядился?       — Ты ни в чём не виноват, — говорит Гермиона.       Она стоит позади, обхватив себя руками и нервно оглядываясь, пока Гарри всматривается в непоколебимую воду темноты. Вокруг снуют люди, но под сводами потолка не звучит весёлого гомона предвкушающих каникулы детей. Замковые коридоры превратились в дороги мрачной тишины.       — Может, мы уже пойдём? — раздаётся голос Рона.       Ему не по себе, и Гарри даже не нужно оборачиваться, чтобы это понять. Гарри сам своими прежними словами напустил пелену таинственности на это зеркало, а Рон — внушаемый. Он нервничает, ждёт чего-то страшного. Но самое страшное — по ту сторону стекла, и зеркало оставляет это для одного лишь Гарри. Сквозь чернильное пятно непроглядного мрака, в котором ничего не отражается, проступают очертания движущихся фигур — как в кино. Бегущие студенты с обнажёнными палочками и лицами, искажёнными ужасом. Взрыв. Труп Фреда, лежащий среди других мертвецов в большом зале замка, из школы превратившегося в склеп. Перси. И Джордж — разбитый, раздавленный скорбью.       Гарри в ужасе отшвыривает от себя зеркало — прямо на каменный пол коридора, — и принимается ходить взад-вперёд, игнорируя крутящих пальцем у виска сокурсников, которые ходят мимо. Он мечется, пытаясь уложить в голове увиденное. Внутри него всё выжжено горечью потерь. Фред и Джордж — вся его жизнь. Гарри всё отдаст, лишь бы их защитить. Только бы Фред жил. Только бы Джорджу не пришлось познать эту невыносимую боль потери части себя. Только бы не пришлось самому существовать дальше, зная, что у них больше не одна жизнь на троих.       — Помоги, — вполголоса просит он у лежащего на полу зеркала, хватаясь за голову и чувствуя, как боль давит на виски. — Пусть он живёт. Пожалуйста! Пусть живёт!       — Гарри, — испуганно говорит Рон. — С кем ты говоришь?!       Гермиона смотрит на Гарри расширившимися от ужаса глазами. Должно быть, думает, что Гарри спятил от горя, но — нет, его разум чист, как никогда прежде.       Сквозь холодный весенний ветер он различает неявный, смутный шёпот и видит, как на полу под зеркалом сгущаются тени.       — Гарри! — Восклицание Гермионы звучит откуда-то издалека — будто бы из-за стены. — У тебя кровь...       Внезапно его отпускает. В голове воцаряется морозная свежесть небывалой лёгкости. Гарри осторожно отирает с губ кровь, текущую из носа, и говорит:       — Я в порядке, извините. Просто... показалось.       Зеркало Гарри с тех пор таскает с собой, пряча его за пазуху — уверенный, что ничего с ним не случится. Оно невероятно прочное. Даже трещинка не оскорбит идеальную гладкость этого провала в царство безумия, скрытого под тонкой коркой стекла.       Иногда Гарри ощущает на себе пристальные взгляды друзей, но лишь улыбается им в ответ — чтобы перестали беспокоиться. Сам Гарри, наконец, чувствует, будто пазл сложился, и теперь всё будет, как должно быть. Пока не понимает, что именно сложилось, но знает одно: Фред с Джорджем будут жить — оба. Нечто, прячущееся в зеркале, ему это пообещало. Жаль только, что это не случилось раньше — тогда Сириус и Дамблдор остались бы живы. И хорошо, что Дамблдор так и не проверил зеркало на предмет наложенных чар. Он бы отнял зеркало, а вместе с ним отнял бы и надежду на спасение.       На свадьбе Билла и Флёр Гарри не видит никого, кроме Фреда и Джорджа. Рон принимается бухтеть, требует внимания, но Гарри упорно его игнорирует. Ему всё равно — пусть думает, что хочет. Близнецы принадлежат ему, и смерти он не отдаст ни одного из них.       — Ты какой-то странный, — замечает Джордж, когда они втроём прячутся на кухне Норы, чтобы никто из гостей не стал свидетелем чего-нибудь лишнего. — Всё нормально?       — Ничто уже не будет нормальным, — спокойно отвечает Гарри. — Но я в порядке.       — Ты что-то задумал, — отмечает Фред, ковыряясь в навесном шкафчике в поисках чистой кружки.       Поразмыслив, Гарри соглашается:       — Да, задумал. Но вас это не касается.       — Что ещё за новости? — возмущается Фред. — Всё твоё — наше, забыл?       Гарри смеётся над его недовольством. Ему хорошо — он впервые за долгое время чётко знает, что следует делать дальше. Избавиться от крестражей Волдеморта, победить в битве за Хогвартс — той самой, видение которой явило ему зеркало, и на этом всё закончится. Он будет свободен. Они будут свободны.       Воодушевлённый этими мыслями, Гарри тянется к Джорджу. Джордж вяло протестует («Эй, мы не договорили!..»), но легко сдаётся, и Гарри вплетает пальцы в его волосы — касается огня и обжигается об него поцелуем.       — Ну уж нет, — Фред, наблюдающий за ними, грозит пальцем. — Так дело не пойдёт, Гарри. Ты можешь заткнуть только одного из нас, но не обоих сразу.       — Тебе придётся всё нам рассказать, — выдыхает ему в губы Джордж. Гарри чувствует, как за спиной смыкается замок — кольцо его рук. — Иначе мы будем так стоять до скончания времён.       — Я не против, — отвечает Гарри. — Но миссис Уизли не оценит. Доверьтесь мне, ладно? Я знаю, что делаю.       — Это нам не нравится, — говорит Фред.       — Совсем не нравится, — поддакивает Джордж.       Гарри прочищает горло. Ему вдруг становится страшно: что, если близнецы не поймут? Что, если не отпустят? Но и лгать им он не может — они читают его, как открытую книгу. Рыжие телепаты, способные влезть ему в голову и всё там разворошить.       — Я ухожу, — говорит он. — После праздника. Дамблдор… я пообещал ему кое с чем разобраться — это необходимо для победы над Волдемортом.       — Мы идём с тобой, — заявляет Джордж.       — И это не обсуждается, — добавляет Фред.       Гарри вздыхает и прикрывает глаза. Смотреть на преисполненных решимости близнецов нестерпимо. Они так ярко горят. Даже мгновения не дали себе на размышления — просто выпалили, не сомневаясь.       — Этого я и боялся. Но вам нельзя.       — Это почему ещё?       — Мы не слабее тебя.       — Дело не в силе и слабости! Дело в другом. Я... — Гарри мнётся, силясь подобрать правильные слова. Такие слова, которые убедят близнецов. — Я хочу, чтобы кто-то меня ждал. Чтобы вы меня ждали. Чтобы мне было, к кому возвращаться.       — Мы прекрасно тебя подождём, находясь рядом с тобой, — отвечает Джордж тоном, не терпящим пререкательств.       Они не желают ничего слушать, и поэтому неразбериха, возникшая из-за нападения на Нору, становится для Гарри благословением. Они с Роном и Гермионой исчезают, никем не замеченные. Гарри терзает совесть за то, что он поступил так с близнецами, но иначе — никак. Они бы никогда его не отпустили. И хотя зеркало показало, что Фред умрёт в Хогвартсе, испытывать судьбу Гарри не собирается. Пусть потом упрекают его, обижаются на него, злятся — он со всем этим справится. Лишь бы было, кому обижаться и злиться.       В поисках крестражей Гарри по-прежнему не расстаётся с зеркалом, хотя оно не показывает ничего нового. Стекло будто бы стало матовым изнутри и перестало отражать окружающий мир. Чернота, дремлющая внутри него, поглощает весь свет, и только отражение Гарри изредка возникает в его недрах, похожее на слабое эхо реальности.       Битва, разыгравшаяся в Хогвартсе, превращается в хаос, но Гарри чувствует себя так, словно вынырнул на поверхность из глубины сотрясаемого штормом моря. Лишь однажды он теряется в толпе, падает навзничь и с ужасом чувствует под поясницей осколки стекла. Из рамы осыпается стеклянное крошево, когда Гарри достаёт зеркало из-за пазухи — оно вдребезги разбито. Осколки больно режут пальцы, все руки у него в крови, но его не это волнует. Как же теперь увидеть будущее Фреда и Джорджа? Как проверить, изменилось ли что-то?       Гарри чувствует себя вмиг ослепшим. Но — некогда думать, некогда сомневаться. Он бежит прочь, а разбитое, безжизненное зеркало, подчиняясь наитию, оставляет валяться на полу.       Первой Гарри убивает Беллатрису — губы сами произносят слова, заклинание легко срывается с палочки ярко-зелёной вспышкой. Он не собирается мстить за Сириуса, просто она — мешает. И глядя на бездыханное тело женщины, отобравшей у него крёстного, он ничего не чувствует — только лёгкую досаду от того, что не сделал этого раньше.       — Ты в порядке? — спрашивает он у Фреда, когда тот подходит ближе.       Фреда сильно зацепило взрывом, и теперь по его виску и челюсти стекает кровь, а глаза помутнели — должно быть, от удара, — но в остальном он кажется невредимым. На Джордже и вовсе ни царапины. Они ошарашенно смотрят, как Гарри переступает через труп Беллатрисы и подходит к ним ближе.       — Гарри, ты... — начинает Джордж, но Гарри накрывает его рот изрезанной стеклом и выпачканной в крови ладонью.       — Не надо, — говорит он. — Всё хорошо. Просто будьте осторожны, ладно?       Его ждёт финал — последняя помеха, которая стоит между ним и его семьёй.       Сражение с Волдемортом даётся Гарри удивительно легко — даже слишком. Великий тёмный маг, десятилетиями наводящий страх на магическую Британию, до глупости самоуверен и безрассуден. Он даже не успевает удивиться смертельному заклятью, спокойно произнесённому Гарри — магия убивает быстро и безотказно. Что-то внутри сворачивается в тугой клубок — что-то чужеродное, не принадлежащее ему. Гарри заставляет это смолкнуть, заталкивает поглубже и отворачивается от распростёртого на земле Тома Риддла. Глазами он ищет рыжие макушки близнецов.       — Гарри... — Первой его бросается обнимать Гермиона. Она выглядит растерянной, но не решается что-либо сказать, и Гарри ей за это благодарен. Ему не хочется слушать бесконечные расспросы о том, как он себя чувствует. Он хочет коснуться Фреда и Джорджа, увериться в том, что оба они — живы. А когда они, наконец, проталкиваются сквозь толку к нему, он, не думая о том, как это будет выглядеть со стороны, тонет в глубине их объятий. Наконец-то он чувствует себя цельным. Наконец-то он стал... завершённым.       Позже, когда Рон с криками отгоняет от него близнецов («Подите прочь, у нас тут разговор есть!»), Гермиона тихо спрашивает:       — Что ты будешь делать с Бузинной палочкой?       — Оставлю себе, — отвечает Гарри и пожимает плечами. — Она ведь моя.       — Но... — Гермиона запинается, смотрит на него как-то странно. — Зачем она тебе? Это ведь один из Даров Смерти. Может, стоит вернуть её... Дамблдору? Камень ведь ты себе не оставил.       — Камень бесполезен, — отвечает Гарри. — Он не способен вернуть мёртвых по-настоящему. А палочка...       Он не завершает мысль, не понимая, почему вообще должен оправдываться. Палочка, вообще-то, ему не нужна, но и расставаться с ней не хочется. В конце концов, его руки — самые безопасные для владения таким артефактом. Мантия ведь осталась у него, почему бы не остаться и палочке?       Близнецы — единственные, кто, видя Гарри, не спрашивают, как он себя чувствует. У них — одна душа на троих, они сами прекрасно знают, как Гарри себя чувствует. Возможно, их это пугает — что-то такое отражается в их глазах. Настороженность — в зрачках Джорджа, твёрдая решимость — в глазах Фреда. Но Гарри развеет их страхи. Всё им объяснит... и они поймут.       — Расскажи, что на самом деле произошло, — требуют они наперебой — Гарри даже на мгновение теряется, переставая понимать, где чей голос. — Ты сам не свой.       — Ну да, не свой. Ваш, — шутит Гарри, и близнецы с облегчением улыбаются — будто бы он раскрыл им некие тайны вселенной.       Вокруг много людей, и всё, что они могут себе позволить, — это просто стоять рядом. Гарри это злит. Не будь Фред и Джордж братьями, он бы давно плюнул на условности — он ведь победил Волдеморта и имеет право прилюдно держать за руку того, кого захочет. Но раскрывать тайну близнецов об их истинных отношениях он не вправе — это могут сделать только они. И Гарри снова тонет — в недовольстве, в чувстве неудовлетворённости, в обиде на несправедливость.       — А если всерьёз? — спрашивает Джордж, заглядывая ему в лицо. — О... У тебя глаза оттенок поменяли...       — Фред должен был умереть, — отвечает Гарри, не давая Джорджу развить мысль. — Я не дал этому случиться. Это всё, что вам нужно знать.       — Нам не нравится, когда ты решаешь, что мы должны знать или делать, а что — не должны, — говорит Фред. — Решаешь ты, честно говоря, так себе.       — Так что, — добавляет Джордж, — теперь это будем делать мы.       — Вот ещё. — Губы сами собой растягиваются в счастливой улыбке. — Можно я всем скажу, что без ума от одного из вас? Они всё равно вас не различают. Я больше не могу стоять тут и делать вид, что вы мне никто. Это слишком. Я столько раз видел твою смерть...       — Всё позади. — Фред притягивает его к себе и обнимает — на глазах у обалдевших Рона и Перси, которые только собрались к ним подойти. От того, с какой лёгкостью он принял эмоциональную, обёрнутую в шутку просьбу, Гарри становится трудно дышать — изнутри распирает чем-то восхитительно-жгучим. — Я не понимаю, что за ерунду ты несёшь, но я жив.       — Нечестно, что ты первый успел, — насмешливо-возмущённо шепчет Джордж. — Мне теперь придётся пить мерзкие зелья, чтобы отрастить себе ухо и чтобы нас реально снова начали путать.       Гарри слушает их шутливые препирательства и чувствует, что распадается пеплом в благословенном море пламени. Гонка выиграна, приз — у него в руках. Один из. Второй бухтит за плечом, украдкой дотрагиваясь до его израненных пальцев. Гарри счастлив. Ведь он давным-давно влюблён — по уши и на всю жизнь.