... то мой ответ будет "прощай навсегда"...

Боль расплывается неясным маревом в районе затылка, а уголки губ больно натирает нечто во рту. Успокаивающее поглаживание по волосам и тепло чужого тела. Оглушительный стук сердца. Рёмен бестолково тонет в ощущениях, выкарабкивается на поверхность сознания, как утопленник, что нескончаемо старается ухватиться за кромку крошащейся льдины. Осколки впиваются в руку, а сознание увядает в топком ледяном нечто. Свежий аромат ягодного одеколона… или духов. Может привкус энергетика. Запах щекочет внутри что-то не ясным осознанием. Слюна пропитывает тряпку, которой ему перевязали рот. Мерзкий скрежет двери склада и чьи-то удаляющиеся шаги. Ладонь в волосах напряженно массирует кожу головы и обступает место удара. Удара… Склад. Легкое дыхание. Удар по затылку и смех Махито. Звон в ушах… Сделка одного из ублюдков Кендзяку! Воспоминания морем наполняют черепную коробку, возвращая ясность ума. Сукуна дергается чуть вперед, и такое необходимое ласковое тепло, чужие касания, исчезает. Глаза слезятся от яркого света, что пробивается сквозь дырень в потолке этого убогого и всеми забытого места. — Извините, господин детектив, но так было лучше, для нас всех, — чужой голос игра на нервах. Незнакомец — темная медицинская маска на половину лица, торчащие из-под капюшона темные спутанные пряди. Блядская зелень бутылочного стекла радужки глаз. Он упирает руки в колени и шумно, чуть раздраженно, будто кошка или щенок подросток, втягивает воздух носом. На складе воняет только пылью, да ягодными духами. Терпкий привкус будоражит. Сукуна рефлекторно дергается в путах веревок, стул, к которому его привязали скрипит на последнем издыханий, грозясь развалиться. Как бы сказала Умэ: олицетворение мема «моя последняя нервная клетка». Махито нигде не видно, а пацан поспешно сгребает с полуразваленной аппаратуры ноутбук и какие-то приблуды состоящие сквозь из процессоров, проводов и чего-то технологического, но обнаженного до микросхемного нутра. — Могу я кому-то позвонить? — вежливый до зубного скрежета. Он закидывает рюкзак на плечо. — В целом, не отвечайте. Сейчас что-нибудь придумаем… А у нас тут шутник завелся? Остроумно. И… Слишком близко. Мысль загорается красным в башке, словно сигнальный огонь, стоит юрким пальцам пацана нырнуть в карман джинс. — …Шука! — выходит невнятным мычанием, попытка лягнуть мелочь, не венчается успехом. Зеленоглазка ловко уворачивается и машет телефоном перед носом. Фейс-айди, сраный предатель помогает в разблокировке. — Ради вас же стараюсь, — грустно вздыхает ублюдок, по хозяйски усаживаясь на колени Рёмена. — Вызову ваших приятелей. Могу и в скорую позвонить? Крови нет, но я мог перестараться с ударом. Ноги у него теплые, а задница маленькая и жилистая, он ерзает ненамеренно, лениво набирает номер для вызова полиции… ну ничего сучок, с отпечатками ты такой умница разумница наследишь на складе. Веревки натирают запястья, а клыки впиваются в тряпку. Пушистые ресницы, мягкие щеки… Мозг пытается проанализировать человека загадку перед собой. Кто ты, блять, такой мальчик из ниоткуда? — Дежурное отделение полиции Токио слушаю… Пацан картинно всхлипывает. — Тут… тут… на складе мужчина, связанный!.. Театр одного актера не иначе. Плаксивые нотки, высокий голосок; попытки вывернуться и наконец расколошматить сраный стул и заодно прибить пацана — растут в геометрической прогрессии. — Вульф. Моя фамилия Вульф. Умоляю, приезжайте по адресу, как можно скорее! Кажется… тут есть кто-то еще. Аромат ягодных духов, кажется, пропитывает собою все пространство. // Ураумэ одаривает его тяжелым взглядом человека, который за годы общения привык, что с Рёменом патологически происходит гора дерьма, но до сих пор не смирился. Она бережно убирает срезанные веревки в стерильный зип пакет и ровняет к остальным уликам. Полицейские наводняют склад будто муравьи, чей муравейник потревожили палкой. Кто-то притащил стажера. Кто-то фотографирует разъебанный в порыве ярости стул. Злость зарождается неясной бурей. — И он же спиздил твой телефон? — Сунул в карман и съебался в три секунды, — стоит отдать вещи на экспертизу. До кучи, вдруг говнюк обронил какие-то волокна с одежды или собственные волосы. — Вероятнее всего стоит искать его среди тех, кто тусуется с Кендзяку. Не знаю, о чем он пиздел с Потрошителем, но если пацан связан и с Махито… — У нас на один геморрой больше, — короткие светлые пряди касаются плеч. Умэ отпустила волосы до длины, которую носила, разве что, в подростковом возрасте, если верить фотографиям. Затылок все еще ноет, но врач заверил, что обошлось без сотрясения. Небольшой ушиб, напоминание о собственной неосторожности. Запах ягод растворяется в толстом слое пыли. // Весточка от «Вульфа» (хотя какое там Вульф, Волчонок, вот кто это. Мелкий, наглый и невероятно проворный), приходит спустя три дня. Откуда не ждешь. Телефон, аккуратно запакованный в коробку, приносится курьером и прямо в участок. — Прошу прощения? — парень в форме доставщика быстро-быстро моргает. — Я ищу Сукуну Рёмена. // Отпечатков, ожидаемо, не обнаруживается. Будто вселенская насмешка над ним аккуратная записка напечатанная на неизвестном принтере комиксным шрифтом: Ничего не читал и переписки не смотрел. Честное слово. За симку извините. От нее пришлось избавиться. Могу в качестве компенсации оплатить новую? — Гондон. Одеколоном аж вся коробка с телефоном пропахла. Рёмен недовольно порыкивает и закидывается горстью блокаторов. Зверюга внутри в последнее время начала подавать чересчур активные признаки жизни. (К врачу что ли наведаться?) Звуки полицейского участка нервируют, люди раздражают, а любые запахи выбивают из колеи до тошноты и рвоты. (Кроме сраных ягод). Сукуна потирает болящие от долгой работы за компьютером глаза и прячет коробку во внутренний ящик стола. (Даже себе, он не может объяснить это действие). // Это напоминает игру. Ну или серию «Тома и Джери», где мышь, настолько умная, что вынесет не только сыр, но и мышеловку вместе с собой и еще выиграет от этого, водит за нос кота. А быть дураком Сукуна не привык. Поэтому… злость и азарт растут в геометрической прогрессии, пока мелкий ублюдок машет хвостом перед его носом. Подачки подсказки. от: номер не определен. Сегодня из центрального банка, кто-то невероятно талантливый украдет крупную сумму со счетов парочки чиновников. И в правду. Всегда. Всегда блять. И ни одного электронного следа. Номера сменяются, как перчатки, а только сформированная нить рассыпается о скалы и препятствия. Пацан чистит свой след так, что подкопаться невозможно. от: номер не определен. А слышали про Кайо Мацудзаву? И Элизу Лэм? Там парень тоже неплохо убирал следы с камер. Люблю думать о том, что это один и тот же человек. И мы не знаем всей истины о серии убийств. Ураумэ заглядывает сообщение на его новом телефоне. — Какой номер ты сменил по счету? — Второй за неделю, — клык царапает внутреннюю сторону щеки. — Найду гаденыша и сожру с потрохами. // Это похоже… на флирт. По крайней мере та часть, где ты дергаешь понравившуюся девчонку за косичку и наблюдаешь за тем, как она бесится и обращает на тебя внимание. Быть девчонкой с косичкой решительно не хотелось, но мелкий пакостник будто и выбора ему не оставил. Информация по мальцу скудная до смешного. Знает пара барыг, да один брокер. Шиу Кон смотрел на Сукуну долгим усталым взглядом на допросе, будто жизнь эту прохавал в эпоху Мезозоя. Такие мастодонты черного рынка как он обычно и держатся в этом потоке водосточных труб из грязи и говна до последнего, а потом всплывают в каналах. Причем буквально. Кон одергивает плащ и тянет мерзкого вида сигарету. — Знаете, как моя бывшая говорила, детектив? Любой каприз, за ваш отлиз. В моем случае, за чеканную монету. — Миленькое предложение, но я на мели, и предпочитаю, чтобы ртом работали передо мной, — ножки стула царапают и противно скрипят по металлическому полу. — Вульф. Парень. Около двадцати. Метр восемьдесят ростом. Зеленые глазки и тощий, как шпала. Хакает и ворует все, что плохо лежит. Говорят, к тебе такой захаживал. — Говорят, что кур доят, детектив, — мысленно, Рёмен разбивает его голову, как сочный арбуз об стол. Мысленно, такое дерьмище, как Шиу Кон, валяется в камере с тремя отморозками, пока не запоет. По факту, на Сукуне две судебки, из-за проблем контроля гнева и причинение вреда. На курсы по контролю он добросовестно отходил аж два года к ряду, познакомился там с одной леди, любившей собак и ненавидящую, когда ей не подчиняются. Роман был стремительным и неудачным. Два альфы не уживаются на одной территории. Так, что однажды любительница собачьей темы заплела волосы в привычную алую косу и была такова. Курсы по контролю подарили ему интрижку и сожженные нервы. Попадать туда во второй раз… лучше увольте. — Шиу, — доброжелательность барракуды. Рука опускается на чужой затылок. — Камеры тут не работают, а крики не слышны. Меня отмажут. А ты с изуродованным хлебалом, будешь ссать через катетер и ходить срать через трубку в животе, всю оставшуюся жизнь. Будь добр. Скажи. Кто. Такой. Вульф? Напряженная челюсть, потушенная о стол сигарета. В карих глазах плещется… что-то. Из серии, я бы мог рассказать, но перспектива быть избитым, лучше перспективы быть похороненным. — Хакер и воришка с мозгами. Бета до мозга костей, — спокойный тон. Брокер каждое слово подбирает, будто по тонкому льду идет. — Он… хуйню творит, не спорю. Парень не убийца, если тебе это знать надо. Брал у меня пару заказов, задосил пару сайтов… — … обворовал парочку банков. Ты прав, божий одуван и святой. Имя. Как его зовут? Кон вздыхает чересчур тяжело, смотрит наверх. На холодную светящуюся лампу. Шестеренки в голове крутятся, вертятся. Это не страх. Это что-то другое. Неясная эмоция беты витает в воздухе. Он жмет плечами. — Я не знаю, детектив, — приподнятые наглые уголки губ. — Бей, не бей. А инфу, которой я не обладаю, я тебе точно не рожу. И если мне не изменяет память… наше время рандеву на исходе. Он с минуту картинно пялится на часы, позволяя потухнуть драматичной паузе. Задерживать его без должных доказательств, Сукуна, и вправду, не имеет права. Разбить чужую голову о стол, хочется с утроенной силой. // Кратко брошенное «я буду поздно» и топот ног по лестнице вниз. Юджи — молодость, неосторожность, бурлящие гормоны. Поколение зет во всей красе. Никаких подавителей, никакой утайки второго пола, ноль заинтересованности в сексе и фокус на быстром дофамине. Рёмен провожает алую толстовку взглядом и раскладывает на столе документы по делу Кендзяку. Приветов от Потрошителя-Махито не наблюдается больше полугода. Значит все не так уж и дерьмово. По крайней мере со стороны полиции. Трафик наркоты, продажа омег на черном рынке. Рёмен видел такое дерьмище в некоторых районах, где заправлял Кендзяку, что иной раз снится в кошмарах. Накаченные до отказа афродизиаками омеги и гаммы. Вечно текущие, готовые, согласные на все ради получения дозы и желания утолить чертов зуд между ног. Не люди. Обезумевшие животные. Притоны, где валяются исхудалые, уставшие тела. Тонкие, бледные, исколотые руки и ноги. Те, у кого вен то и нет, смотрящие полу безумными глазами и шепчущие, молящие об очередной дозе… Затылок неприятно ноет, память подкидывает еще воспоминаний. (Нахрен ты, Вульф, незапятнанный мальчик, во все это ввязался?) И имеет ли он отношение к Махито, Кендзяку и остальной грязи в целом? Хах. Черно-белые строчки, рука тянется за рабочим ноутбуком. День обещает пройти в тишине. // Сообщение прилетает в районе пяти вечера. Ничего необычного. Все по традиции. Мелкий телефонирует, что гуляет где-то по центру, будет может быть к девяти и может не один. от кого: Мелочь. Познакомился с классным парнем, возможно приедем вместе на ужин. И селфи. Откуда-то из Сибуи. Яркие вечерние огни, толпа народа, неоновые вывески, кричащие билборды. Шкет уверенно показывает в камеру «пис». Смеющиеся искры в глазах и широкая улыбка. Он недавно покрасил волосы в розовый, накопил денег с подработок. «Хочу быть, как ты,» — и иногда тянет ляпнуть, мол, как я не надо. Ребенок он светлый очаровательный. И в Сукуне видит только хорошее. В груди теплеет и против воли настроение из отметки: «дерьмо» — поднимает до «неплохо». Парень рядом с племянником едва ли улыбается. Загадочный намек на приподнятые уголки губ и ямочки на щеках. Мона Лиза в теле угловатого твинка. Воронье гнездо спутанных темных волос. Бледная, почти светящаяся кожа. Бутылочное стекло, зелень глаз и по девчачьи густые ресницы. В голове на пару секунд наступает тотальный вакуум. Дерьмо. Пара гудков, ну же, мелочь, возьми чертову трубку. — Купить молока на обратном пути, да? — Юджи отвечает непринужденно, перекрикивает шум толпы. — Так и знал, что допил последнюю бутылку утр… Он цел. Все хорошо. Ни одной причины для беспокойства. Все. Отлично блять. — Ты все еще в Сибуе? — возвращайся домой, вызови такси отойди от этого парня на миллион шагов, на всякий случай, пожалуйста. Юджи, блять включи мозг! — Да, Вульфи такая чума! Провел лекцию о массовой давке и еще… Господи блять боже. — Юджи, — негромко и спокойно. Без. Ора. Господи. — Послушай меня… Шелест знакомого голоса на том конце трубки. Сукуна даже начать говорить не успевает, лишь жадно ловит осколки фраз. -… надо идти… за вечер… Пока! Дядя привет, — насмешливое и ускользающее в толпе. Мальчик загадка. Зеленые глазки. Хакер с фото. Кем бы он блять ни был, ускользает, будучи чересчур близко. // от: номер не определен. А я и не знал, что господин полицейский был таким милым дядей-тигром на Хэллуин со своим племяшкой. Сукуна смотрит на сообщение с неизвестного номера и думает разбить телефон об стену. от: номер не определен. Не стесняйтесь, одзи-Куна. Ваш племянник ничего плохого о вас точно не рассказал хд И я бы в жизни не причинил ему вреда. Не беспокойтесь, одзи-тигр. Потрясающе. Рёмен потирает переносицу. Юджи, блять. Наивное дитя. Знал бы кто так активно набивается ему в друзья и хохочет с его историй, точно бы вел себя осторожнее. Или блять… злоба скребет неясным мутным чувством под ребрами. Попытка дышать ровно проваливается и разбивается со звоном о скалы ягодного запаха. Как духи, легкие и девчачьи. Или… как энергетик с ягодами. Да точно. Ежевика, малина, клубника. Сладкое, терпкое, газированное. Рёмен зачесывает волосы назад и как в трансе поднимается с дивана. Телефон и неизвестный номер больше не подают признаков жизни, а значит мелкий говнюк наигрался и решил, что трепать нервы на сегодня можно закончить. Что ж. Ладно. Как угодно. Рука сгребает алое худи за капюшон на автомате. Сопляк забавно ойкает, округляет ясные зенки и смотрит так, будто своего «одзи» видит впервые. Запах ягод от толстовки буквально пропитывает собою, каждый чертов миллиметр комнаты. — Что-то… — Парень с которым ты сегодня пересекся… — глаза болят после долгого созерцания телефона, а в груди давит будто кто-то старается вытянуть кости через кожу. Почти физически больно. — Ты ему давал что-то из своих вещей? Итадори беззаботное пожатие плеч и легкая задумчивость на дне зрачка. Не играет же. Реально сообразить не может в чем дело. И нихрена не чувствует. А сраными чужими духами весь дом вот-вот пропахнет. — Толстовку. Эту… Ну Вульф замерз, — пацан ленивым жестом стягивает с себя шмотку. — Думаешь унести ее на экспертизу? /вылизать запах, прикусить местечко в районе этикетки откуда ягодами воняет больше всего и…/ Сукуна несильно бьет кулаком о косяк двери, чтобы выгнать зверье из своей головы. На памяти впервые за лет пять навскидку гон на подавителях так явно дал о себе знать. — Одзи? — теплая ладонь на щеке. — Все окей, мелочь, — минутная слабость, не более. Руки ловко перехватывают ткань толстовки. — Правильно мыслишь. Хрен на ней, что осталось кроме духов, но может экспертиза, что и покажет. И бога ради… — Не быть таким доверчивым, — спрятанная улыбка и сияющие глаза. — Теперь точно… запомню. Юджи… Сукуна не готов признавать этого вслух, но за пацана сердце болит. «Вульф» не был замечен в кровавых махинациях, в отличии от своих ебанутых в край нанимателей. Хакер, ворье. Точно не убийца. Если верить Шиу Кону, конечно же. Аромат ягодного энергетика забивается в легкие игристой свежестью. А рот против воли наполняется слюной. Подносить толстовку к лицу, почти физически страшно /хотя бы по той причине, что альфа внутри, слишком сильно жаждет этого/. Клыки бестолково щелкают в воздухе. -… духи ты говорил? Обрывок фразы долетает как сквозь толщу воды. Итадори хмурит брови и тут же повторяет: — Про какие духи ты говорил? Не пахнет же ничем, — пацан водит носом рядом с красной тканью. — Даже моим дезиком не пахнет. Клыки во рту больно режут десну, а злое осознание Рёмен пинает в дальний угол черепной коробки. Отрицать очевидное и даже слишком очевидное, он собирается до последнего. — Не бери в голову, шкет, — «улика» отправляется в подобие зип-пакета, для хранения в вакууме домашних вещей. Экспертиза, ага, как же, показуха и одно название… хрен что найдет, но… надежды терять абсолютно не хочется. Хоть бы одна зацепка. — Видимо, показалось. // Пацан хакнул базу данных телефонной компании. По другому этот ночной террор объяснить даже самому себе не удается. Сукуна смотрит на определитель номера (не известен), устало переводит взгляд на электронные часы и включает свет в кухонной зоне, теплый отблеск ламп иллюзорно греет кожу. — Не пробовали спать по ночам? — вопрос впивается пулей в лоб, пока Рёмен проглатывает смешок, ставя чайник на плиту. За окном разгорается нешуточная буря. Легкая морось грозит перерасти в полноценный потоп с минуты на минуту. — Не пробовал жить мирную жизнь законопослушного гражданина, а, Вульф? На том конце провода, шуршат помехи и обертка от чего… шоколадки и чизбургера. Ворье громко сюрпает в трубке каким-то напитком. — Как раз сейчас этим и занимаюсь, — отслеживающая программа на ноутбуке ожидаемо не дает результатов по поиску. Будто звонок идет из вечной мерзлоты, но мелкий выебистый говнюк себя любит, а значит все еще шкерится где-то на территории Японии. — Веду тихую жизнь законопослушного гражданина. — Который бьет полицейских по затылку и связывает на складе? — Это другое, — уклончивый ответ. — Ибо заповеди: не прелюбодействуй, не убей, не укради, не пожелай, и если есть какая другая заповедь, — заключаются в одном этом слове, а именно: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Стих 9, кажется? Может, я вас возлюбить пытаюсь. Прости господи. Сукуна прикусывает нижнюю губу и заваривает чай. Искушение подлить туда виски из холодильника теряется в веренице мыслей и стук клавиш на том конце трубки. Где ты? Мальчик — ягодный одеколон. Рот вновь наполняется слюной, а клыки слегка ноют, чувствительно реагируют на горячий чай в глубокой кружке. — Интересный способ флирта через Библию и буллинг, — веки воспалены и чуть болят. На утро будет кружится голова. Надо будет заехать в ту кофейню о которой говорила Ураумэ. — Чем еще порадуешь? — Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Воды, покрывавшие землю в первый день, были несоленые. Хотя над землею была бездна вод, но не было еще морей. Воды сделались солеными в морях, до собрания же их в моря они не были солены, — маленький хакер, судя по звукам пытается усесться где-то как можно удобнее, ворочается (а может и ни у одного Сукуны, проблемы со сном). Пацан вздыхает со всей тяжестью человеческого бытия. — Екклесиаста, Глава 1, стих 7. Но могу ошибаться. У вас там так дождь шумит. Пальцы невольно вбивают слова о море в поисковик. Сукуна, ни разу не религиозный, бестолково смотрит на текст. И правда Екклесиаста. Первая глава, стих семь. — На море похоже, — воришка произносит это едва слышно. Слишком лично. Будто за всей религией и морем скрывается нечто больше. До Рёмена не доходит. — Хотите еще что-нибудь по памяти прочитаю? Или вы мне уголовное право позачитываете? — Решил устроить вечер подкастов? — вопросом на вопрос парирует детектив. Чай не успокаивает, а назойливая мысль-муха бьется о черепную коробку. — Откуда такая любовь к религии у того, кто верит в святые ctrl, alt и delete? Неопределенное мычание, переворот на другой бок. Будто хакер вьет гнездо в большой кровати. Сукуна слышит шорох ткани, а перед глазами картина, как эта угловатая, жилистая фигура пацана сворачивается клубком среди подушек. Торчащие трогательно лодыжки, крупные ступни, легкая припухлость на щеках и темные спутанные пряди, что разметались по подушке. Альфа внутри довольно скребет когтями. Пора увеличивать дозу подавителей. Сукуна массирует набухшие железы в районе шеи, успокаивает пахучую железу, проминая ее подушечками пальцев. — Это семейное, — уклончивый ответ. Уклончивый ответ, в котором спрятано чересчур много. // Он — тайна, маленький секрет, обернутый в сотню другую вопросов и острых игл. Сукуна этот терновый венец соцветий в руках и не удержит. Он ищейка по природе, даже если врачи утверждают, что десять лет на блокаторах отбили ему нюх, запах и притупили гон до вспышек гормонального бума и раздражения в этот период. Сукуна — ищейка и знает, как рыть землю носом, как распутывать терновые венцы чужих секретов и доставать скелеты из шкафа. Ураумэ смотрит на него фирменным взглядом: ты идиот, но я прикрою. Она же запихивает ему сэндвич с моцареллой в сумку и бурчит нечто в духе: жуй и пиздуй. Забота у нее варварская, острые углы, осуждение напополам с раболепским немым обожанием. Рёмен действительно не знает, чем заслужил такое отношение, но… ее он любит. Как сестру, как мать, как того, кто был рядом в периоды гнева и дерьма, таскался по судам и крыл хуями всю сраную систему. Так вот. — Хочешь, съезжу к Годжо? — фарм-магнат. Фарм-магнат женатый десять лет как на основателе собственной церкви Сугуру Гето. Священник, кто-то вроде амиша, обосновавший общину не так далеко за городом. Отче, падре и иже с ним, в простонародье — культист. Предъявить нечего, даже проблем с налогами нет. Все по уму и закону. Усыновленная четверка детишек, среди которых мелькает хмурый, крошечный Волчонок. Сукуна как фотографию отрыл среди множества статей, так и вцепился в нее. Только не имени, ничего не нашлось. Дети и дети. Мальчишка тощий, забавный, мальчик — ягодный энергетик. Держит в руках пушистого кролика, пока папочка культист, извините, священник обнимает его за острые плечи. Девчонки, три сестры. Очаровательные котятки. Сукуна потирает переносицу. — Будь осторожнее. — Не я еду в глушь, где ловит только спутниковый телефон, — светлое каре, фиолетовые холодные глаза. — Но я буду осторожнее. За нас двоих, виснет между ними, и Рёмен позволяет себе легкую улыбку, белый росчерк вечного доверия между ними. // Густая зелень, вспаханные поля, коровы, курицы, гуляющие гуси, что по пятам бегают за малышней. Община — оторванная от реальности и всего остального света, считай как маленький городок. Мужчины трудятся в полях, женщины развешивают белье. Светлые одежды, блаженные рожи идиотов. И все… пахнут. Блокаторы реально дерьмо, если он чувствует этот сраный нескончаемый поток чужих феромонов, от которых не рвет только благодаря выдержке. Рёмен захлопывает дверь машины. Человек с лицом Кендзяку любезно и холодно — лицо маска, лицо заскорузлого дельца и лжеца, что не верил в бога не единой секунды своей жизни — раскидывает руки, широкие рукава тайн, в приветственном жесте. Не стесняйтесь и идите запутайтесь в сети лжи. Только деньги в общину несите. — Детектив Рёмен, — смотрите-ка. То ли брат донес, то ли Волчонок. Наигранное радушее скрипит на зубах, вместе с дурманящим привкусом манго. Чем ближе, тем тошнотворнее. Попытка вставить фильтр в нос — провалена. — Чем обязаны вашему визиту? Дрожащие от злобы и рассеянности пальцы, лишь сдавливают пластик до хруста в кармане. — По поводу вашего брата, — уклончивый ответ, от части чистая правда. Сукуна задерживает дыхание и старается держаться от омеги на почтительном расстоянии. В предтечке он или в течке. Аромат культиста заставляет веки тяжелеть, а колени подкашиваться. В голове от его манеры общения становится пусто. Будто кто-то одним нажатием курка — вынес Сукуне все мозги. // Котята… Девчонки. Взрослые, одеты по современному (никаких светлых культистких тряпок), стройные, милые и все… омеги. Мягкость бедер, изгибы тел, запахи не укутанные и не скрытые ничем. А Рёмен, как дурак всю жизнь думал, что племяшка сильно пахнет в периоды течек и гона (гамма в семье, вечные сбои цикла и попытки понять свое тело). Котята… на поверку оказываются тремя гадючками. Нанако — испытание его нервной системы, да простит его за эти мысли господь, если он есть в этих стенах. Чертова стерва сверкает глубоким вырезом и шипит не хуже подколодной кобры. — Вы… пахните не правильно, — она морщит аккуратный носик. Наверняка пластика. У ее двойняшки, нос абсолютно другой формы. — Фу, блокаторы. Потрясающе. У него начинает болеть голова. — И чем пахну? — Сукуна скалится во все тридцать два, нависая над девчонкой. Пахнуть то и не должно. На подавителях он для всех должен ощущаться как бета. Мелочь пиздит, а он… — Как кофе с соком. Типа. Кофе с грейпфрутом или апельсином, — блондинка задирает нос и хмыкает. — От вас несет, как будто вы в гоне. Обидно вообще-то, он на эти блокаторы пол-зарплаты спускает, а эта хрень и не работает. — Вы пахнете, как нравится Гуми. Мимико. Хрупкость, наигранная тишина. Если останешься наедине слишком долго тьма в ее глазах будет вглядываться в тебя. Третья из девушек — Цумики, заваривает синий чай по чашкам, осторожно придвигает прозрачный стакан Сукуне и садится ровнехонько напротив. Он видит в ее жестах знакомые повадки, а в прищуре глаз зелень, которой быть не должно. Они ж с пацаном вроде не родственники? Да? — Вы из-за него сюда приехали, — рубит слова кусками. Колокол звонит. Вечерняя служба начинается. // Мегуми Фушигуро. Драчливый, себе на уме. Загадка для всех, мальчик с огромным сердцем. Сестры все не затыкались. Перебивали друг друга. Тысяча и одна история. Сломанные носы и выбитые зубы (о, так волчонок, не только воровать горазд, но еще и дерется как ураган). Мальчик — Женское имя. Половицы скрипят под весом детектива. Мальчик — сотня сказок, грустных и не веселых. Закончил TIT. Законопослушный, в глазах сестер, числится работником компании у Годжо Сатору. Что-то про системную безопасность. Рёмен тянет носом воздух, стараясь скрыться от ароматов. Стараясь в доме главы общины, всего этого религиозного культа без тормозов найти тихую гавань. И его тихая гавань — закрытая дверь. Яркий аромат ягод и манящий привкус запретного плода. Дух бодр. Но плоть слаба. Пальцы нащупывают отмычку в заднем кармане. // Комнатушка, как комнатушка. Сукуна ведет плечами и осторожно, будто боится наступить на что-то важное на идеально чистом полу, ступает по дереву. Аскетичность монаха двадцать первого века, ничего что могло бы сказать о том, чем занимается мальчишка. Разве, что портрет Ады Лавлейс на стене рядом с рабочим столом. Старенький макентош, блокноты. Пальцы проходятся по корешкам, но не решаются ничего взять. Приторная сладость распускается на языке, а голову кружит от ягодных… духов. Он повторяет это слово в голове столько раз, что оно теряет смысл. Солнце пробивается сквозь плотные серые шторы, Рёмен неспешно приводит мысли в порядок. Будто вместе со сладостью, что оставил следами от себя маленький хакер, ему стало в разы легче дышать. Альфа внутри затихает, но продолжает настороженно водить носом. Будто чует что-то… кого-то чересчур рядом. Внизу шелестят голоса прихожан общины и культиста. Сугуру Гето — занимательный экземпляр, то, во что превратился бы уеба Кенни, если бы решил отмывать деньги не через наркоту, а через религию. Быстрая пташка пульса, что можно уловить губами, приторная ягодная патока стелется по полу. Затапливает собою все вокруг. Вот так. Правильно. Альфа щелкает зубами, буквально улавливая липкий звук между чужих ног. Сукуна сглатывает и трясет головой прогоняя наваждение. Полка с книгами, Библия в трех экземплярах, основы кодинга, расписанные на листах, парочка фанко поп по «Ван пису». Хочешь стать Королем пиратов, малыш? Чисто. Будто комнату убирали недавно. Нет слоя пыли. Нет того, что обычно присуще всем местам откуда вылетает пташки, оставляя в напоминание родителям мелочи детства. О нет. Тут были. И совсем недавно. Постель, заправленная на скорую руку, покрывало спускающееся до пола и… Запах. Запах, что стелется по полу. Запах, дурацкий одеколон, ягодный энергетик, шипучка, море сахара и таурин. Ягодная обертка от которой сердце заходится в бешеном ритме. Ремен опускается на четвереньки перед каркасом. Добротный, деревянный. Не какая-то там икея, нет. Кто-то сделал койку своими руками. Улыбка едва-едва трогает губы. Дуну. Плюну. И снесу твой соломенный домик… Думал, что спрятаться под кроватью и тебя не найдут? Костяшки пальцев постукивают по деревянному каркасу, прежде, чем рука ныряет под длинный тяжелый край покрывала и… — Позвольте узнать, — сдержанная ярость, на пополам с кошачьим шипением. Мама-кошка, охарактеризовала его Нанако. И трудно поспорить с девчонкой, потому что Гето, стоящий в дверном проеме спальни выглядит, как тот, кто вцепится в тебя когтями защищая то, что ему дорого. — Может ли полицейский осматривать что-либо без ордера? — Вы делаете довольно тонкие намеки, — Рёмен растекается в язвительной ухмылке. — Что-то прячете? — Деньги прихожан и парочку дилдо, — оскал предупреждение. — Вытащите руку из-под кровати, либо предъявите ордер на обыск. Сукуна хмыкает, аккуратно поглаживая чужую теплую лодыжку на прощание и встает с пола, миролюбиво поднимая обе руки вверх. — Как пожелаете, отче. Фиалковые глаза, явно готовы разорвать его на миллион кусков и скормить свиньям в хлеву. Чтобы следов было меньше. Рёмен кидает прощальный взгляд на длинную узкую койку. Ничего. Он подождет. Если правила игры именно такие… // Выезд в общину не приносит никаких плодов. Ну или… почти никаких. Следующий звонок случается спустя две недели (кто-то явно старался спрятаться, как можно дальше, да ведь, Мегуми?). Сукуна просматривает информацию по Годжо Сатору (катастрофа и помесь диплодока с курицей наседкой) ёмко охарактеризовала Ураумэ, вернувшись с «рандеву». Выглядела при этом так, будто мозг ей порядочно трахнули. Звонок в ночи, чернила разлитые по небу, белые вкрапления звезд. К осени стало темнеть гораздо быстрее. — Что-то вы притихли, одзи-тигр, — ручеек голоса, разбивающийся о камни шум моря. Кто-то явно внял главам писания. По своему. — Даже к моей родне больше не наведываетесь. — Я притих? — насмешка слетает с губ. — А по-моему это ты прячешься, драчун. Пацан раздраженно цокает языком. — Какую еще гадость скажете? — Не чужие друг другу люди. Можем и на «ты», — умора да и только Сукуна летит в Тартары вслед за ягодным ароматом. — Ну, теперь я знаю, как тебя зовут, и что чужие носы за своих сестёр ты бил только в путь. Шелест набегающей волны, крики чаек в высоком небе. Куда ты убежал, воришка? Так испугался простого прикосновения к ноге. (Альфа внутри до сих пор жалеет, что они не вытащили парня из-под койки за эти бесконечно длинные ноги. Не развели их в сторону и… И, умирает здравый смысл). — Что еще они обо мне наболтали? — Существенные пустяки, Мегуми Фушигуро, — Сукуна смакует чужое имя. — Может звать тебя «гладкие ножки»? Лодыжки такие тонкие. Для беты. Ведь Шиу Кон так тщательно пиздел об этом. — Да пошёл ты! — улыбка в чужом голосе и нервный смешок. Не любишь свой второй пол? Как много у них общего. — Если задам вопрос, — мальчишка, судя по звукам, подходит к шумной воде чересчур близко. Свистит ветер, а брызги, кажется, долетают до самого детектива. — Ответишь на него? — Обычно это моя работа, Фушигуро, — катать его фамилию на языке сладко-сладко. — Но попробуй. — Как ты понял, что я в комнате? Ну же, вопрос подначка, вопрос с огромным подвохом. Я знаю, что ты знаешь и скажу, если ты скажешь. Мальчик умен, умнее чем он, на бесконечность, если так подумать. Это он продолжает бестолково щелкать пастью и закидываться блокаторами. (Мегс так делает, — слова Мимико, неприятное напоминание о трех гадючках, что его взглядом расчленяли.) — Одеколон у тебя вонючий. Трудно было не заметить его источник. Пацан хохочет над ним в голос, немного истерично и до одури ярко. Будто они сидят в одной комнате. Сукуна жадно ловит каждый звук, выдох и почти видит перед собой раскрасневшиеся щеки, и чуть выступившие слезы. Не от смеха. От ветра. — Баш на баш. Я говорю словами через рот свой второй пол, а ты прекращаешь звать этот запах одеколоном? Ну же, мистер детектив. Вы слишком далеко зашли для этого. Рёмен сводит челюсть и негромко шипит. — Спокойной ночи, пацан. Шум волн служит ему ответом. // В холодном кабинете, где пахло антисептиками, хлоркой и чужим недосыпом, Ийэри Сёко заглянула ему куда-то под ребра и выдала свое многозначительное «фи». В виде: — Еще пара лет приема этой лабуды и от альфы в тебе останется одно название, — она трясет полупустой баночкой перед его носом. Разноцветные пилюли, забавно трясутся, ударяются о пластиковые бортики. — По анализам все не так критично, пока что. Они должны работать. — Они не работают, — Рёмен приподнимает край верхней губы, демонстрируя опухшую десну и выступающие клыки. — Железы зудят, я на людей кидаюсь. Эта дрянь не дает мне жизни. Сёко шумно натягивает латекс перчаток, холодными профессиональными касаниями ощупывает его с ног до головы, давит на набухшие железы, чуть успокаивает их разминая быстрым массажем. Альфа не то чтобы доволен таким вниманием… но это лучше, как безумному нюхать сраные ягодные энергетики, что даже рядом не стояли с запахом оригинала. Рот врача кривится в неясной эмоции, она тяжело вздыхает и просит жестом надеть майку обратно. — Давно подавители не справляются? — Около трех месяцев, — три месяца и две недели. Слишком точная цифра, чтобы озвучивать ее вслух. — А у второй? Или второго? — Ийэри смотрит в его сложное лицо. — У твоего партнера или у человека, с которым ты пересекаешься, те же симптомы? Ровно на протяжении всего этого же времени? Я не знаю — виснет между ними в кабинете топором. Сёко явно начинает разочаровываться в его когнитивных способностях и машет рукой, чуть массируя руками виски, она что-то быстро печатает в его медицинской карте и прикусывает нижнюю губу. — Подумай об этом, и поговори с тем человеком. У вас гормональная совместимость, отсюда и такая реакция. Пару вязок и все пройдет. Смешная вы доктор. Сукуна хмыкает и накидывает на плечи кожаную куртку. — Пить то мне какие блокаторы? Эти не работают. Вязаться я ни с кем не буду. В карие глаза читается абсолютно противоположный ответ. И что за хрень эта «гормональная совместимость» вообще?! // Жрать таблетки десять лет и не верить в откат от приема, все-таки было ошибкой. // Кендзяку — возведенные к потолку фиалковые глаза, кошачий прищур и шрам во весь лоб, от виска до виска. Сугуру говорил о том, что его брат упал с лошади в детстве. Пришлось наложить двадцать четыре шва. Источники приступного мира шепчались о том, что его «учитель» из более темных кругов илистого соскоба человечества и черного рынка, был одержим пересадкой мозга из одного тела в другое. Поэтому шрам до сих пор целый. Возможно швов было больше. В притоне, что накрыла полиция были обнаружены плантация марихуаны, киллограммы различных наркотиков, подпольная лаборатория и сейф с таким количеством банкнот, что банкам и не снилось. Видать хранить бабки в наличке, у этой семейки — общая традиция. Да. Сукуна знает, что ответ про деньги прихожан тогда не был лживым. Легче уклоняться от налогов, особенно когда ты бог и совсем чуть-чуть священник в собственном культе. Все, о чем старается не думать и не вспоминать, это о координатах с неизвестного номера, что пришли с подписью: тебе лучше захватить спецназ. И поверил же. Беспрекословно. Будто не было варианта, что его опозорят и выставят дураком, будто не было варианта засады. Сукуна поверил и помчался, нихуя и никому не объясняя, в обход всем законам, вытащил всех кого мог и… Не прогадал. Смех, да и только. Кендзяку подпирает ладонью щеку. Наручники звенят и смотрит он с подозрительно знакомым прищуром пастора-культиста. — Странно это все не находите, детектив? — успокаивающий тон, мягкая блуждающая улыбка безумца на губах. — Вы приехали, словно из ниоткуда. — У полиции свои методы, — Рёмен садится напротив. — И мне бы хотелось закончить этот цирк, как можно скорее. Чем быстрее, вы скажите где находится вторая лаборатория, тем легче… — Для меня? Моего срока? — как общаться со змеей. — Знаете, о действии моего последнего препарата? Вот от чего определенно станет лучше, людям вроде нас. Он понижает голос до почти интимного шепота, сверкает выделяющимися клыками. — Введете его своей пассии и получите лучшее творение этого мира, очаровательное, раболепное, всегда готовое. Гамма или омега, нет никакого смысла. Всегда готовое и всегда покорное. Плевать сколько до этого было принято подавителей, — он смакует подробности. Жилка на виске Сукуны неприятно пульсирует, а руки сжимаются в кулаки, пока на лице замирает вежливый оскал. — И не придется гоняться за маленькой вертлявой задницей. Смысл, если это милое покорное и жаждущее только вас вещество придет в руки само. Никаких погонь. Никаких звонков с неизвестных номеров. Подарок судьбы. Бери и вяжи сколько душе угодно. На первой дозе поломается слегка, но если вводить регулярно… Кулак оставляет вмятину в металлическом столе. /впиться в чужую сонную артерию и разорвать клыками. убить гадюку перед собой и человечество скажет ему спасибо. загрызть…/ — Я бы и сам опробовал, но у Вульфа такие длинные ноги и бегает он слишком быстро, — лаванда во взгляде в перемешку с ядом в голосе. — Давайте будем считать маленького предателя подарком вам? /сломать челюсть. выдернуть ногти и разорвать сраный шрам на лбу, добраться до этого ебучего мозжечка и устроить кровавую баню. его не осудят. его, может, даже отмажут/ Рёмен потирает набухшую железу и основания шеи и поднимается на ноги, на негнущихся коленях выходя из допросной. Недоуменный взгляд Хаккари цапает что-то здравое в голове. — Кинь… это в одиночку. Желательно на трое суток. Если явится адвокат, не пускай всеми правдами и неправдами. Ногти оставляют алые полукружья отпечатки лунок в ладонях. — А допрос? Сукуна старается дышать носом. Выходит хуево. Ярость поднимается откуда-то, куда он запихнул ее слишком глубоко и прочно. Дерьмовый знак. В прошлый раз, он очнулся за решеткой со сломанным носом и разбитыми в кровь руками. Зверюга внутри готова убить человека за стенкой и ничто в этой вселенной кроме здравого смысла, не может сейчас удержать его разум на плаву. — Ураумэ закончит, — считай. Думай о чем угодно. Давай, блять. Корпус телефона натужно скрипит под силиконовым чехлом от давления. — Мне надо отъехать. Не на долго. Вранье. Он не знает, когда вернется. // Это не похоже на наваждение. Дорога ведет его фрагментами телефонных звонков, каждый из которых ведет в никуда. Он кружит, как безумный по району недалеко от места где накрыли грязный притон, готов буквально идти по легкому намеку на запах ягод. Лишь бы почувствовать. Лишь бы знать, что все хорошо. Лишь бы… /лишь бы Кендзяку не водил его за нос, блять/. — Он в отеле, — голос Цумики, сплошные помехи. — Просил набрать вас. Я не знаю, что… он храбрился, говорил, что все хорошо, но голос… Какой голос? Какой у него был голос?! Девушка тяжело вздыхает. — Цумики, выдохните, — соврать ей легче, чем себе. Сукуна держит в руках слишком много, чтобы все в одночасье рассыпалось картами по столу. Он хочет быть шулером в этой игре. — С ним все будет хорошо. Я позвоню вам, как найду его. Повторите адрес. // Он понимает, что пацан здесь, когда замирает у двери. Густой аромат ежевики, малины, клубники. Газированный напиток с таурином, диковинные духи. Дверь поддается со второго раза, отмычка работает, а вот пальцы глупо трясутся. Самоконтроль — зыбкий песок, проходящий сквозь пальцы. В темноте его ведет лишь запах. На мягкости матраса, среди горы подушек, двух, а может и всех трех покрывал, свернулась клубком хрупкая почти фарфоровая фигура. Пульс, что пташкой оглушительно стучит крыльями о ребра, клыки, что вероятнее всего слишком заметны в темноте. Шаг за шагом. Будто боится спугнуть дикого зверя. Обводит лежбище из покрывал и подушек ладонью, бережно поправляет тонкую простынь, укрывает перекрещенные между собой лодыжки пацана и опускается на матрас. Дышать почти нечем. Все утонула в ягодном дурмане. — Да бля… — Фушигуро вскидывает на него мутный взгляд и переворачивается на другой бок. Холодный, взмокший. На полу валяется полотенце, сырое. Наверняка кто-то пытался сбить жар возбуждения холодным душем. Только хуй это помогло. Холодный нос, тычется в раскрытую ладонь Рёмена. Сукуна склоняется над ним и чуть прищелкивает челюстью, игриво и абсолютно по дурацки. Дуну, плюну и не будет моего соломенного домика. Сорву эту простынь и… /кыш из головы/ — А я то все гадал, что за духи у тебя тогда были на складе, — он давит на железы на шее мальчишки, и тот сворачивается в позе эмбриона, буквально упираясь лбом в согнутые колени. Болезненный стон вперемешку со смешком. — Ладно-ладно. Сейчас станет полегче. — Потому что господин детектив протолкнет в мою течную дырку член? — язвительный тон, страх на дне зрачков. /Думаешь… думаешь, я обижу? / Рёмен рассыпается в горьком смехе. — Дам тебе универсальные блокаторы. Болтать с тобой легче, явно, будет. Помогло бы еще после того, чем урод Кенни его накачал. Мегуми приоткрывает рот и старается как можно осторожнее угнездиться на постели. // — Убери руки. Конструктивного диалога не выйдет. Мчался он как дурак и на всех порах, видимо все-таки зря. Уродец-торговец смерти лапши на уши навесил, Сукуна и повелся. Либо шкет переживает искусственно вызванную течку подозрительно хорошо. Мегуми прижимается поясницей к столешнице, мелко дрожит, весь абсолютно красный. Сукуна удерживает, потому что знает: отпустить и пацана и размажет по столу тонким слоем. Попытка уйти засчитана, вернись в койку. (Перекинуть бы его через плечо и утащить, как можно дальше, как можно глубже. В гнездо, раздеть, снять все эти тряпки и показать, что он может позаботиться об омеге. Долго. Разнузданно.) — Если бы я хотел что-то сделать, я бы уже сделал. И не раз, — не лучшие слова, но подбирать сейчас что-то более вменяемое, себе дороже. Если пацан выбрал языком любви буллинг, Сукуна готов подстроиться. — Какой благородный детектив, — яд плавиковой кислотой разъедает кожу. Рёмен жмется губами к быстро бьющейся жилке на чужой шее. Жест абсолютной потери контроля. Жест — я мог бы сделать реально хуже, но мы здесь, я держу альфу на поводке, пока ты не попросишь об обратном. Вместо этого его сраный рот выдает: — Один укус, и ты больше не будешь таким маленьким строптивым говнюком. Рёмен падает. По крайней, мере в собственных глазах. Мегуми бьет его кулаком, неожиданно сильно, в солнечное сплетение со всей дури и отбегает на сколько есть возможность. Преграда между ними идиотский стол, хлипкий, как вся нервная система у всех, кто работает в полиции, и Сукуне не составит проблем просто взять и нахрен убрать его с дороги. Фушигуро слепо нащупывает в бардаке полки тупой нож и выставляет перед собой. Такая себе защита. Но его можно понять. Любой бы испугался… любой на его месте. Жалеет ли он, что попросил сестру позвать его? — Понял. Ближе не подойду, — детектив потирает место удара. — Попробуем еще раз? В свете кухонной зоны, отчетливо виден след от укола на шее пацана. Прямо в брачную железу ввели препарат, уроды. Омега ведет плечами и смаргивает остатки страха на кафельный пол. Босые пятки неуверенно поджимаются. Ноги пацана тянет согреть в собственных ладонях. /сядь и мы все обговорим/. // Пара правил на ночь… он не тронет его и пальцем, пока пацан сам об этом не попросит. Мегуми ерошится, колется, смотрит волком, но отдает часть кровати. Пытается держаться и храбриться. То ли блокаторы подействовали, то ли полностью упек внутреннюю суку под контроль. Пальцы путаются во влаге темных волос, пока чужой нос холодный, маленький аккуратный, тычется куда-то в область пахучей железы. Запах успокаивает и убаюкивает. Чужое дыхание прекращает быть таким частым и становится расслабленным, мерным, едва уловимым. Омега мурлычет во сне. Первобытный звук, как кошка, что свернулась под боком и убаюкивает. /не трогать/ Можно смотреть. Можно гладить. Можно… Рёмен отпускает поводок, проваливаясь в сон перед самым рассветом. Спать в гнезде неожиданно приятно. Он и забыл, что за чувство… Он просыпается с первыми лучами, когда маленькому въедливому хакеру сносит крышу. Как глупо было поверить в таблетки. Пацан — оголенный нерв, снятая заживо кожа, влага, что пропитывает одежду. Спелая ягодка, бери — не хочу. Он скулит и трется бедрами о матрас, хнычет и неловко заводит руку меж разведенных ног. Щупает, гладит, толкается вперед с ясным чавкающим звуком. /потоп, как в лучших традициях порно/ Брови в болезненном изломе, а глаза ясные, как никогда. Он смотрит и знает какой эффект производит. Зверюга внутри готова кинуться с минуты на минуту. — Либо трахни меня хоть как-то, либо проваливай. Картбланш ему на руки. Рёмен ловит его за длинные ноги, раздвигает их, любуется видом, нагло выдыхая: — Прекратишь вести себя, как дерьмо на палочке и тогда будет тебе трахадром с небом в алмазах, а пока, Мегуми Фушигуро, поработай ручками. А альфа тебя похвалит. Теплый выдох обжигает губы. Штаны стремительно теряются в ворохе гнезда. Фушигуро тихий и вместе с тем оглушительно громкий. Ерзает, всхлипывает, без подготовки старается протолкнуть в себя два пальца сразу. Мягкое, трепещущее розовое нутро поддается, выступающие прозрачные капли пачкают собой матрас. Сукуна дразнит, ведет языком по чувствительной головке, опускается к яичкам, согревая их во рту по очереди и наконец подхватывает тощую задницу на руки. Вязкая нить смазки тянется от раскрытой пальцами дырки до небрежной лужицы на постели. В ясной зелени глаз мелькает секундное непонимание. — Что ты… о, господь всевышний! Рёмен ловко убирает чужую руку, на прощание мажет по узловатым пальцам кончиком языка, прежде, чем прижаться к упругим мышцам губами. Смазка на вкус оказывается такой же приторно яркой и сладкой, как и аромат омеги. Чужое хрупкое тело сотрясается, в первом за течку, оргазме. // Мегуми в течке — это ноль контроля, помутневший от желания взгляд и пятки, что упираются в матрас. Он под Сукуной выгибается дугой, плачет, прикрывая лицо длинными узловатыми пальцами. Называть его Мегуми не поворачивается язык. Омега. Полностью отключил доступ хозяина к телу, жарко подставляется под каждый новый толчок. Самая развратная блядь из возможных, которая позволяет вылизать себя и вставить без защиты. Края ануса припухшие, каждый раз чуть выворачиваются при очередном толчке, а стеночки кишки тесно обнимают член. Головка проезжается по раскрытому маточному каналу. Иногда, он несёт откровенный порнушный бред. Иногда, просит трахнуть его нормально, жестче, не нежничать, сложить напополам и вдалбливаться, пока он не потеряет сознание. Чтобы живот округлился, чтобы он неловко гнездился в огромной кровати, а его живот был полон его — Сукуны — детей. Черт. Клыки щелкают в миллиметре от чужого носа. — Пацан. На живот. Давай, переворачивайся. Омега, до чертиков понятливая, неловко мостится на четвереньках, разводит ладонями молочно бледные ягодицы и чуть тужится позволяя смеси из смазки и семени вытечь тонкой струйкой на кровать. Блядь. Маленькая. Вертлявая. Блядь. Рёмен цепляет края дырки двумя большими пальцами и смачно сплевывает в раскрытое розовое нутро. // После вязок, становится лучше. Мегуми, меньше омега, больше человек, сплошь укусы, да засосы, на нем живого места нет. Сонно потирает искусанные соски и недовольно морщится, сидя верхом на запирающем узле. Он царапает ногтями контур темного узора татуировок на груди. Утренний свет ласкает его бок, хакер часто моргает и кажется ищет хоть какие-то слова. Хочется верить, что не пакостные. — Рано или поздно поздравлять тебя с возвращением? — Судя по ощущениям, скорее рано, — он крутит бедрами и негромко охает стоит взять его едва опавший член в руки. — Чувствую себя так, будто в меня галлон спермы закачали. — Да ты что, — Рёмен дергает уголком губ и чуть царапает ногтем щелочку уретры. Пацан на нем, дергается и упирается ладонями в плечи, чуть зажмуриваясь. Тонкая струйка спермы льется на живот детектива. — Ноль причин так считать. — Посмотрел бы на тебя в такой ситуации, — негромкий рык и шумный выдох. — Или господину полицейскому, западло принять в задницу? Решил взять на слабо? Как очаровательно. Сукуна бессовестно смеется, покачивая тазом, узел спадает, а Фушигуро лениво скатывается с него на бок, утопая в подушках. По его ногам и бедрам стекает крупные белые капли. — Смазки у нас предостаточно, — легкий шлепок по груди и смущенный алый, что растекается по бледным щекам. — Мне точно не западло принять в задницу. — И даже если это будет омега? Хочется, конечно, спросить, почему в голове насрано. Но озвучивать не выходит. Рёмен молча сгребает парнишку в объятья и устало прикрывает глаза. — Омега, альфа, бета или гамма. Мне похуй. Если меня устраивает партнер и размер его члена, я хочу быть снизу, — слова тонут в черных мягких прядях. — Мне нравишься ты, мне нравится твой член. Не вижу ни одной проблемы. Острые зубы чуть прикусывают воспаленную пахучую железу у самого основания шеи. Маленький мстительный говнюк. // Ленивый утренний секс, неспешная растяжка, плавные толчки и член проезжающий по простате. Ясные глаза и довольное мурчание. Можно ли считать, что он поддался чарам? Да. Но и сам безумно хотел, посмотреть в деле на того, кто так долго манил. Рёмен прикрывает глаза и довольный, низкий стон, разрывает сонную тишину комнаты. Он сжимает Мегуми внутри, пока тот удерживает цепкими пальцами его за ноги, впиваясь подушечками в кольца татуировок. — Мягкий, — необычная похвала, тонет в глубоком поцелуе и рассыпается осколками в предоргазменных волнах. // Он проводит четыре, может больше дней, как в тумане. Кажется, звонит Умэ и Юджи, предупреждает, что все хорошо и скоро вернется. Скоро. Скоро… Очень… /скоро/ Развороченное гнездо, теплый завтрак из веганской кофейни на столе. Голова, будто ватой набитая, в кучку, цветными кадрами киноленты, смешались картинки последних дней. Ягодный мальчишка, тихие смешки. Фразы, истории, тайны. ( – Я тебя тогда… мне стыдно, правда, нельзя было бить по голове. Но знаешь, все лучше психа, что расчленил бы тебя. Наплел Махито, что везу тебя в общину Гето, мол. Ты ценный товар. — И Потрошитель поверил? Пожатие плеч, простой ответ на сложный вопрос. Мегуми весь в этом. Там где все до неприличия сложно, он упрощает до минимума. Потрясающе... Смех в зеленых глазах. Игристое вино доверия. — Нам повезло.) Кофе. Американо, как он любит без сахара и сливок. Сэндвич с омлетом. Теплый, расплавленный сыр на безлактозном — внутри. Пончик без сахара. Малец все трындел, что любит правильное питание и иногда перебарщивает с ним. Крохи чужой заботы, поспешная записка. Две строчки. Рёмен же моргает, не понимая куда улетучился аромат. Ягодами, как не пахло. А в груди почему-то до скверного пусто. Будто ребра все разом вытащили, а сердце, голое, трепещущие оставили на виду. Я по делам семьи. Постараюсь вернуться. И в этот раз, почему-то не верится. Сукуна потирает переносицу и просматривает вереницу пропущенных на телефоне. Как насмешка. Только рабочее. Над Кенни сегодня суд. Нашли вторую лабораторию. Сука. Почему тогда в голове и груди как-будто черная дыра развернулась? За окном проезжаеют машины. Шорох шин. Гудки. Брань. Звуковой сигнал светофора, для глухих. Американо совсем горячий. Будто только сделали. // Мысли — топкие и неясные погребают его под докладами, очередными преступлениями и делами, от которых болит голова. Ийэри зло пошутила, что его улучшевшееся состояние не выглядит, как улучшающееся, но рада, что он внял ее совету. (Внял бы советам еще один человек, было бы славно). Рёмен отпинывает альфу далеко и надолго. Мегуми мальчик не маленький — если не спиздел, то вернется, а если нет… то кому какая разница. Потрахались, разбежались, было весело, на том спасибо. (Отпусти и забудь, в лучших традициях «Холодного сердца».) Телефон вибрирует в кармане джинс спустя неделю. Привычное «отправитель не определен» мозолит глаза. Злость может и царапает, что-то в груди и черепной коробке. Правда слишком быстро пропадает. от: номер не определен.: Тебе не нужны щенки? Сообщение мерцает черными иероглифами на белом поле чата. Мозг буксует, причем настолько отчаянно, что Умэ, сидящая рядом, осторожно тормошит его за плечо. — Ты окей? Да? Нет? Какие блять щенки?! — Да, я… да. Все отлично, — Рёмен проглатывает поток брани, телефон вибрирует вновь. На этот раз фото. Большой палец дрожит, открывая вложение. Ленивое, смазанное селфи. Широкая улыбка, свернувшиеся в ладонях два маленьких шерстяных клубка. Черного и белого цвета. Мегуми на фото — концентрация счастья и расслабленности. от: номер не определен. Твой племянник говорил, что хочет собак. Давай Обещаю заботиться о щенках вместе,. и больше не сбегать. Губы трогает едва сформировавшаяся улыбка. на ужин паста советую, не опаздывать с меня лежанка для собак, с тебя — корм, Вульф. отправить.