Ты пробудил мечту во мне

      У Тоору есть все, о чем он только мог мечтать. Четыре чемпионата мира в составе своего клуба и национальной сборной, золотая олимпийская медаль в составе Аргентины и две серебряные медали. Сейчас он занимает первое место как связующий в своей лиге, и, судя по личной статистике в сумме, он только что опередил Тобио в мировом рейтинге за сезон – чего он и добивался, зная, что это последний шанс на первенство.       Он, по сути, уходит на пенсию, будучи на самой вершине.       Однако это не отменяет того, что он совсем один и на другом конце света от страны, которая когда-то была его домом, и от людей, которых он оставил в прошлом ради своей мечты.       Говоря честно, он не жалеет об этом. Он исполнил все желания, победил всех соперников и достиг всех целей.       Просто… лежа одиноко в просторной постели, все еще в брюках и рубашке на пуговицах, он задается вопросом, каково это – вернуться домой во всех смыслах этого слова. Не в этот пустой дом со слишком большой кроватью и коридорами, которые тянутся от одной пустой комнаты к другой.       Есть вещи, по которым он скучает, то, чего ему не хватало в течение многих лет. Неважно, какая у него новая цель после достижения последней. Тяжело пытаться почувствовать все, что обычно положено испытывать, когда празднуешь в одиночестве. Сегодняшние события – яркое тому доказательство. Потому что, несмотря на то, что клуб «Atletico San Juan» не пожалел средств на самую роскошную вечеринку в честь уходящего в отставку капитана – уходящего в отставку капитана Аргентины, – Тоору ушел домой один. В темный и пустой особняк, в холодную и одинокую постель.       На сорок втором году жизни Тоору понимает, какие решения привели его к тому, что он стал одним из самых титулованных волейболистов в мире. А еще он знает о тех решениях, что вбили клинья между ним и многими старыми знакомыми – и это вскоре превратилось в пропасти.       Бывают дни, когда у него болят колени и сводит плечи, и он по-детски жалеет, что рядом нет его старого друга Иваизуми, который смог бы вразумить его. Нерегулярные сообщения, новости и пожелания от бывших сокомадников со временем уменьшились. Это логично: все они живут совершенно разными жизнями, в разных странах и говорят на разных языках. Они переросли старшую школу и окунулись в реальную жизнь. И теперь каждый шаг уводит их чуть дальше друг от друга. Они, конечно, могут постараться, когда есть время. Просто этого все равно мало, когда у всех выше крыши требующих внимания дел.       Тоору не сказал бы, что сожалеет о своем решении переехать через полмира, чтобы добиться всего желаемого. В конце концов, он ведь достиг этого – оглушительной победы над всеми призраками прошлого. Его обожает вся нация, ее герб у него на груди, а корона из золота и серебра на голове и мантия через спину, – это яростная преданность его товарищей по команде.       У него есть все это.       Это он повторяет про себя до тех пор, пока, наконец, не засыпает под первые лучи солнца над горизонтом.              *       Просыпается он, вздрагивая. Он знает, что поспал недостаточно, и это – обыденность для него уже почти два десятилетия. Тоору все же с трудом поднимается, садится и трет лицо, держа глаза закрытыми, чтобы не смотреть на утреннее солнце.       Точно. Тренировок нет – теперь он на пенсии. Он вздыхает и позволяет себе мертвым грузом откинуться назад, и тут же кряхтит от боли, когда его голова бьется о беспощадный деревянный пол.       – Ай!       Затылок начинает пульсировать, боль пронзает череп и вибрирует за теперь уже распахнутыми глазами. Он переворачивается и потирает место удара, проводя руками по своим густым волнистым волосам в попытке облегчить страдания.       – Что за...?       Тоору садится – и вздрагивает. Он не в своей комнате. Его комната открытая и просторная и окнами выходит на горы на востоке. Сейчас конец весны, так что температура только начала повышаться и должно быть тепло. Должно быть слишком тепло для Тоору, который, несмотря на то, что большую часть своей жизни прожил в Сан-Хуане, так и не смог полностью привыкнуть к высоким температурам.       Он быстро встает, подходит к ближайшему окну и останавливается. Затем оборачивается и качает головой: комната, в которой он находится, внезапно становится более чем просто знакомой. Устаревшая компьютерная система ровно стоит на низком столике, рядом с монитором скромно лежит волейбольный мяч, старая школьная куртка висит на спинке соседнего стула. Стены такие же белоснежные, а текстура ковриков на полу не идет ни в какое сравнение ни с плюшевым ковром, ни с гладким кафельным полом – по крайней мере, в воспоминаниях Тоору.       – Невозможно.       Он, спотыкаясь, проходит мимо футона на полу и выходит в коридор родительского дома. Его накрывает отчаянием, когда он наконец признает, что каким-то образом вернулся в Японию.       – Но это невозможно!       Он кричит настолько громко, что его мать показывается из спальни и качает головой, глядя на Тоору.       – Тоору, не шуми! Если ты проспал, тебе нужно поторапливаться, а не тратить время на крики посреди коридора.       Она стоит в простом коричневом платье, на голове – изящный пучок, волосы по-прежнему идеально мягкого каштанового цвета, под стать волосам Тоору – что исключено. Совершенно исключено, потому что всего два вечера назад она общалась по видеосвязи с Тоору, и у нее была все та же аккуратная стрижка, которой уже лет десять. Гладкая и седая, но такая стильная, что Тоору с сестрой старательно убеждали маму в элегантности и уместности этого образа – и нет, в нем она совсем не выглядела старой. Серый цвет был воплощением изысканности и гордости за хорошо прожитую жизнь, и – в отличие от седины Тоору, собиравшейся на висках и рассыпавшейся по подстриженной голове, – ей он шел.       – Мама?       – Ну? Ты опаздываешь? Иваизуми-кун не обрадуется этому. Он не будет ждать, и тебе придется идти в школу одному. Поторопись, Тоору.       Она возвращается в свою комнату, а Тоору остается в какой-то потрепанной пижаме двадцатилетней давности в коридоре старого дома, построенного целую жизнь назад, где его мать, должно быть, переживает кризис среднего возраста, раз красит волосы и наращивает их.       – Надеюсь, она не делала ботокс… Хотя вряд ли она настолько крутой визажист, чтобы так хорошо убрать морщины.       Тоору не знает, как он вернулся домой, почему он идет в свою старую школу и когда Иваизуми должен заехать за ним. Поэтому он решает первым делом выпить кофе, затем принять душ, возможно, после этого написать Иваизуми в LINE, чтобы не было никаких сюрпризов. Что бы он ни сделал, вряд ли он был трезвым, что не очень хорошо. Последнее, что он помнит, – это возвращение домой после вечеринки в честь выхода на пенсию и то, как он лежал в постели почти в одиннадцати тысячах миль отсюда. Поездка заняла бы больше двух дней, ее нужно было бы спланировать и осуществить, и он наверняка запомнил бы это. Он не был пьян в стельку, когда уходил со своей вечеринки – более того, он почти уверен, что тем утром отключился в своей постели. Даже если бы он был пьян до полного беспамятства, в какой-то же момент за два дня он бы все равно протрезвел. Так как же это произошло?       Он спускается вниз и хмурится: кофемашина его матери древняя, но, по крайней мере, чистая. Он делает пометку купить ей новую, прежде чем вернется в Аргентину, и начинает рыться в поисках кофейных зерен или хотя бы молотого кофе.       – Тоору, что ты делаешь?       Он оборачивается: мать пристально смотрит на него, сжав губы в строгую линию и стиснув сумочку в руке.       – Ты опоздаешь на утреннюю тренировку! Ты никогда не станешь капитаном в следующем году, если не проявишь к остальным членам своей команды больше уважения. Подумать только, я почти поверила тебе насчет Аргентины. На секунду я правда подумала, что, возможно, ты говоришь всерьез, вот я и подумала, что ты наконец-то все спланировал заранее, а это оказалась просто типичная драматичная реакция на проигрыш. Серьезно, Тоору.       – Чего?..        – Хватит валять дурака, ты не останешься дома. Приготовься и – ноги в руки. Если мне позвонят из школы и скажут, что ты сегодня не пришел, у вас с отцом вечером состоится очень серьезный разговор.       Тоору бледнеет, и это, кажется, удовлетворяет его мать – она кивает и спешит к выходу, крикнув через плечо, что вернется к ужину. Тоору остается как вкопанный на месте перед кухонной стойкой, бездумно держа найденные пакетики с чайными листьями.       – Что?..       Почему.       Почему его мать вообще говорит такое? Он ничего не понимает, от этого ему становится плохо, и внезапно он злится. Так сильно, как не злился за последние годы. В голове не укладывается, что его мать смогла так холодно и бессердечно упомянуть покойного отца. Он бросает пакетик с листьями на стол и с презрением поднимается по лестнице, топая ногами на каждой ступеньке. Он не может здесь остаться. Он отказывается здесь оставаться. У него есть свой собственный дом и своя жизнь, и ему не обязательно находиться в этом маленьком городке со своей недалекой матерью.       С матерью, которая совсем не похожа на себя, – осознает он, добравшись до верха лестницы. Он замедляет шаг и успокаивается – гнев покидает его. Плечи в замешательстве опускаются, когда он входит в свою старую комнату и не может найти чемодан, который должен быть собран. Он не мог не взять что-то с собой. Тоору роется в своем шкафу и письменном столе.       Где его паспорт?       Он стоит посреди комнаты, растерянный, обиженный и немного в панике, потому что он застрял в Японии, не знает, как сюда попал, и вообще в его памяти огромный пробел относительно произошедшего.       Он снова открывает свои ящики, чтобы порыться в них, но все, что он находит, – это старая одежда времен молодости. А потом поиски прерывает звонок в дверь. Он еще раз оглядывает комнату в надежде хотя бы зацепить взглядом телефон, но сдается и неторопливо спускается вниз, в то время как там не перестают звонить.       Ужасно раздосадованный грубостью гостя и встревоженный затруднительным положением, он распахивает дверь, готовый выгнать того, кто пришел, как внезапно все его мысли испаряются. Исчезают, сменившись гулом в ушах. Громкие волны заглушают все, пока Тоору смотрит, совершенно сбитый с толку.       Здесь, у двери, залитый утренним светом и выглядящий очень-очень юным и раздраженным, стоит Иваизуми. Ива-чан.       – Эй, ты меня слушаешь, Ойкава? Ты почему еще не одет? Мы опаздываем!       А Тоору не в состоянии что-либо вымолвить, он не может ответить, потому что это неправильно, все это неправильно.       – Ойкава?       Когда они разъезжаются по разным концам света, они созваниваются каждый день, переписываются при каждом удобном случае. Но с разницей во времени трудно держать связь, а еще труднее приходится, когда Тоору становится профессионалом, а Иваизуми – студентом дневного отделения, проходящим стажировку у всемирно известного тренера по физподготовке. Это случается в течение третьего года, где-то в период летнего тренировочного лагеря, где у Тоору не ловит связь, и когда Иваизуми приглашают следить за набором коллег в мужскую сборную Соединенных Штатов по волейболу. Между сообщениями появляются паузы, звонки становятся реже одного раза в неделю, и к осени у Тоору начинается новый сезон, а у Иваизуми – теперь выпускника – удваиваются нагрузки.       Они не созваниваются каждый день, но это не плохо: они все еще разговаривают, шлют друг другу фотографии и утренние приветствия, рассказывают о своих надоедливых соседях по комнате или интенсивной рабочей нагрузке. Этого достаточно, и это нормально, пока однажды Тоору не просматривает свой телефон и не замечает, что последний раз он писал Иваизуми две недели назад. Он открывает диалог в раздумьях, что написать, когда его сосед просовывает голову в комнату и спрашивает об изменении в утренних тренировоках. Тоору закрывает LINE и решает связаться с Иваизуми вечером.       Об этом он забывает, и только через два дня снова открывает приложение. Он перечитывает последние сообщения от Иваизуми, свой краткий ответ и то, что было отправлено несколько дней спустя. Это ссылка на видео на YouTube о каком-то новом приеме, который опробовали Polar Bears. Без комментариев, вне контекста. От этого в груди Тоору что-то шевелится, что-то слегка тяжелое и незнакомое. Впервые за многие годы Тоору не уверен, что сказать, как описать происходящее так, чтобы его повседневная жизнь казалась действительно значимой. В конце концов он закрывает LINE и обещает себе подумать и написать что-нибудь существенное в следующий раз.       Проходит некоторое время, прежде чем они снова заговаривают. Ни один из них не вспоминает, что прошло несколько недель с тех пор, как они в последний раз обменивались новостями, и еще больше времени – с момента их последнего звонка по телефону или видеосвязи.       Это нормально, они оба заняты – и это еще не предел. Тянутся недели, и иногда проходит месяц к следующей возможности выйти на связь. К выпуску Иваизуми их отношения совсем не похожи на те, что были раньше, но это не страшно, ведь они по-прежнему друзья. Когда они все-таки общаются, кажется, что всего этого времени не было, а им все еще по семнадцать и они гуляют по улицам Мияги. Словно вообще не расставались.              Вот только Тоору не видел Иваизуми годами, буквально годами. Аргентина не могла пройти отбор два последних чемпионата мира: травмы и неподходящее время для новичков помешали ей стать такой, какой она была раньше. Не сказать, что в Японии не произошло изменений. Шое вышел на пенсию много лет назад, чтобы стать профессионалом в пляжном волейболе. Бокуто пришлось покинуть команду из-за проблем с коленями всего за два сезона до этого. А Ушиджима, лучший нападающий Японии, стал главным тренером команды U-17 после травмы плеча, которое так и не зажило до конца.       У них хорошие команды, но они уже не те, что были, и они давно не встречались друг с другом. Иногда Иваизуми обращается к ним с вопросами о тренировочных планах, определенной сложной подаче, технике, которая распространена по всей Америке. Тоору всегда отвечает, просто это ощущается не так, как раньше. Все уже не так, как раньше. Большинство людей через некоторое время остепеняются, женятся, находят работу с 9 до 5, спортсмены довольствуются трофеями и медалями.       Просто кажется, что им этого никогда не было достаточно. Они двигаются и идут вперед, и им еще предстоит пройти долгий путь до вершины.       Ни один из них даже близко не удовлетворен, хоть Тоору и вышел на пенсию. Он успокоился первым, и это отдает ощущением, будто он забил на эту неизменную, ничем не обозначенную договоренность из детства. Времен задолго до того, как они закончили Аобаджосай, до того, как проиграли Шираторизаве в первый раз, или даже до того, как они провели свой первый забег на холм за его домом.       Просто в последнее время Тоору устал, возраст настиг его, как и многих его сверстников. Так было и с его наставником Хосе или его отцом. Так что он спокойно смирился с тем, что, возможно, пришло время двигаться дальше, найти что-то новое, за что можно биться, пока оно не сломается. Он достиг предела своих ограничений много лет назад, ему нужно было найти что-то еще, чтобы занять время и разум. Что-нибудь, что могло бы наконец утолить голод, удовлетворить ту потребность, которая, казалось, никогда не была полностью насыщена.       Встреча с Иваизуми лицом к лицу впервые за полдесятилетия ударяет Тоору куда-то в центр его мягкого сердца, заставляя вспомнить все слова, которые он всегда хотел произнести, все мечты, которые у него когда-то были о том, как они покоряют мир вместе. Все, что умерло задолго до того, как они проиграли Карасуно, – в ту ночь, когда Иваизуми небрежно заявил, что переедет в Калифорнию, оставив тем самым Тоору в замешательстве.       Когда Тоору хмурится, между его бровями – морщины, которые так и не разгладились с возрастом. Вопреки всему, у Иваизуми так и не появились никакие неровности, которые всегда предсказывал Тоору. Вместо этого у него глубокие складки от смеха и гусиные лапки, которые свидетельствуют о его умении расслабляться и получать удовольствие. Еще одна вещь в растущем списке того, что Тоору упустил.       Но у этого Иваизуми на лице нет ни одной из этих морщин – у него гладкая кожа и подтянутые мышцы. Он выглядит невероятно молодым, настолько, что Тоору теряет дар речи, совершенно очарованный Иваизуми – прямиком из его воспоминаний.       – Ты заболел? – Спрашивает он, и Тоору открывает рот, но ничего не произносит. Вместо этого он протягивает руку и проводит пальцами по идеально прямой переносице Иваизуми. Невозможно. Атакующий удар в лицо на последнем курсе колледжа изменил это.       Это невозможно.       – Эй, куда! Ты чего?       Знакомый шторм в его глазах начинает набирать обороты – Ойкава слышит его, но ничего не замечает. Он глядит вниз на свои руки, и ему кажется, что он за миллион миль отсюда: смотрит, но не видит. Как будто его здесь нет, а может – на самом деле нет. Возможно, он спит. Видит сон о прошлом, что, кажется, было сто лет назад: с матерью, которая всегда давила слишком сильно, еще не оправившись после потери не только одного, а сразу двух членов семьи из-за времени и расстояния. О прошлом с Иваизуми, который был не с противоположной стороны от сетки. О прошлом с монстрами, которые отовсюду сопровождали связующего, жившего мечтой – которая сейчас оставлена в руинах бывшего я.        – Лучше тебе зайти обратно, если ты плохо себя чувствуешь. Я сообщу команде и сделаю для тебя записи за сегодня.       – Нет, – слышит он свой голос. – У меня будут неприятности.       – Ойкава, не упрямься. Если ты заболеешь, то не сможешь ходить в школу, – произносит Иваизуми с явным волнением.       – Я не болен, – отвечает, глядя на друга. Всматриваясь в его широко раскрытые глаза, напряженную линию плеч и форму Аобаджосай на нем.       Невозможно, и все же.       – Я пойду соберусь, – Тоору разворачивается и закрывает за собой дверь.              *       Школа – это чудовище, двухголовый монстр, что Тоору удивляется: как он выжил в первый раз. Его разум помнит о двадцати трех годах профессионального опыта, который у него есть, но его тело и близко не находится на том уровне, на котором оно должно быть, чтобы это помогало. Он ошибается больше, чем привык, что привлекает внимание старших товарищей и тренера, который в итоге его отстраняет. Этого достаточно, чтобы заставить обеспокоенного Иваизуми оглянуться. Но даже это не вытаскивает Тоору из водоворота беспокойства и неверия.       Потому что он совершил невероятное. Тоору пропутешествовал во времени. Он понимает это, как понимает то, что на него дома из зеркала смотрел он сам, когда зашел в ванную умыться и почистить зубы. Это факт, неправдоподобный, невообразимый факт.       И все же это происходит: ему шестнадцать и он сидит на скамейке в спортзале Аобаджосай, дожидаясь окончания тренировки, чтобы понять, куда идти дальше. Прошло буквально больше половины его жизни с тех пор, как он переступил порог этой школы. Он понятия не имеет, где находится его класс, кто его учителя, было ли у него домашнее задание. Черт возьми, он теперь по-испански говорит гораздо лучше, чем по-японски, и от одной мысли о необходимости выполнять грамматические задания его бросает в холодный пот.       – Realmente estoy en el horno, – бормочет он.              Каким-то образом он справляется. Ему неловко, так как он много ошибается и половину времени находится в замешательстве. Никто не знает, что с этим делать, но взгляды учителей и тихая озабоченность одноклассников дают ему множество возможностей привести себя в порядок, пока он неуклюже проводит день.       – Если ты плохо себя чувствовал, нужно было просто остаться дома, – ругает его Иваизуми во время обеда. Мацукава ковыряется в своем обеде, казалось бы, не заинтересованный странным поведением Тоору.       – Ты же знаешь, я не могу просто сидеть дома, Ива-чан.       Мацукава бросает на него взгляд, который Тоору умело избегает, потому что если и есть что-то, чего он достиг в совершенстве за сорок один год жизни, – так это умение уводить разговор от темы, которую он предпочел бы замять.       – Я знаю, это бесит, но у нас есть время, Ойкава. В следующий раз. В следующий раз мы возьмем Шираторизаву.       Тоору моргает, отрывая взгляд от своей еды, в глубине его сознания начинает слегка зудеть.       – Что?       – Что «что»? Говорю, мы сделаем их в следующий раз, так что перестань хандрить. На этот раз мы не смогли. Как бы то ни было, в следующий раз ты будешь капитаном, и мы победим их и выйдем на Национальные.       Тоору достает свой телефон – древнюю вещь по сравнению с его изящным смартфоном будущего – и смотрит на экран блокировки. Фотография, на которой Такеру улыбается ему в ответ. Такеру, который еще ребенок – его племянник здесь все еще ребенок. Он настойчиво игнорирует это и смотрит на дату в верхней части экрана. Его глаза слегка расширяются, когда он осознает.       Неудивительно, что мать была зла на него, почему одноклассники и учителя были такими терпеливыми и с таким пониманием относились к его неспособности полностью погрузиться в занятия. Весенние отборочные... его команда только что потерпела неоспоримое поражение от Шираторизавы, и, если ему не изменяет память, он встречался с Хосе всего за два дня до этого.       – Всерьез ли я насчет Аргентины, да? – Он бормочет, вспоминая слова своей матери.       – Ты все еще думаешь об этом? – Спрашивает Иваизуми, и Тоору поднимает голову, удивленный, что его расслышали. Тоору пристально смотрит на друга, на то, как выпячивается его нижняя губа и слегка прищуриваются глаза. Это задумчивое лицо Иваизуми: он пытается прочесть Тоору – решить, серьезен он или нет, и это задевает за живое.       Он объехал весь мир и доказал тысячу вещей, победил всех соперников, вырвал медали из рук гениев и всю жизнь боролся за то, чтобы его приняли в другой стране, показывая свою верность. Он выучил не один, а два новых языка, чтобы общаться со своими товарищами по команде в Сан-Хуане, – и все это теперь не имеет значения, потому что прямо сейчас, прямо здесь, Тоору сидит в классе средней школы, а всего остального еще не происходило. Никто не знает о его борьбе, поражениях и окончательных победах. Никто не знает, чего он достиг, и все, что им известно, – это сомнения в нем.       Тоору придает своему лицу выражение вежливого безразличия, несмотря на то, что в нем закипает кровь от ощущения допроса. Ему так надоело, что в нем сомневаются.       – А ты все думаешь о Калифорнии, Иваизуми? – Спрашивает он, поднимая подбородок вверх, чтобы посмотреть сверху вниз на лучшего друга. Лучшего друга, чьи глаза расширяются, а лапша соба выскальзывает из его палочек.       Мацукава переводит взгляд с одного на другого, сжав губы в нервную линию, пока его лицо искажает замешательство.       – Я… что? Я ничего… ничего такого не говорил.       – Но это в твоих планах, не так ли? Ты хочешь поехать в Калифорнию изучать спортивную науку.       – Калифорния? – Спрашивает новый голос. Мацукава поднимает глаза и с беспокойством приветствует Ханамаки, в то время как Тоору и Иваизуми продолжают отводить взгляды. Новая напряженная тишина окутывает их компанию.       – Я... думал об этом, – наконец говорит Иваизуми, нахмурив брови от недовольства и нервозности. – У них в Ирвайне есть хорошая программа. Там работает один человек, он написал книгу, которую я читал. Реально хорошую книгу.       – Значит, ты хочешь поехать в Штаты из-за книги, которую прочитал? – Спрашивает Ханамаки с явным недоверием в голосе.       – Нет! То есть, типа того, но это не все. Я просто подумывал о том, чтобы, возможно, подать заявку. В их требованиях не намного больше того, что я уже делаю для поступления здесь. Там просто еще тест на знание английского языка. Это в моих силах.       – Ты дерьмово говоришь по-английски, – заявляет Мацукава.       Иваизуми хмурится.       – Я смогу. Мои оценки по английскому в этом году довольно хорошие, и я присматривался к некоторым курсам подготовки к колледжу, которые помогли бы мне в этом. Я не тупой.       – Никто и не говорил, что ты такой, Ива-чан. Мы знаем, в каком ты классе.       Иваизуми свирепо смотрит на Тоору, наполовину сбитый с толку, наполовину все еще сердитый. Ханамаки выглядит так, словно хочет сказать что-то еще, но Мацукава прерывает разговор вопросом о неугомонном первом курсе, который перестал приходить на тренировки, и остаток обеда проходит за разговорами о волейбольном клубе.        Когда звенит звонок на урок, они расстаются, без энтузиазма помахав друг другу. Гнев Тоору утихает, оставив после себя холодную струйку, стекающую по спине, из-за последствий столь важного изменения. Еще слишком рано для Иваизуми начинать готовиться к международному обучению. Он не примет решения по этому поводу до Нового года – по крайней мере, так он сказал Тоору в первый раз. Сбросил бомбу как раз в тот момент, когда они начали свой последний год в старшей школе, хотя, возможно... несмотря на то, что они были только на полпути второго года старшей школы, Иваизуми слишком легко воспринял слова Тоору, слишком быстро изложил наполовину сформированный план того, как достигнуть Калифорнии. Вполне возможно, что Иваизуми солгал в первый раз. И, похоже, Тоору вообще ничего не изменил.              *       Впервые Иваизуми рассказывает об этом Тоору в начале их третьего года. Каждый так или иначе решил, куда он хочет поступить и чем он хочет заниматься после окончания учебы. Лишь Тоору колеблется, пока все остальные заняты изучением и составлением планов и запасных вариантов. Тоору притихает, отключается от множества отвлекающих факторов и еще больше уходит в себя. Он притормаживает, чтобы обдумать свой потенциальный путь к олимпийскому золоту. После разговора с Хосе он понимает, что ему предстоит трудный путь, то, с чем придется смириться, – что занимает у него больше минуты.       В конце сезона V Лиги Хосе объявляет о своем уходе из «Falcons», и Тоору знает, что нужно решаться. Последует ли он за Хосе в Аргентину или останется в Японии и поднимется по карьерной лестнице V Лиги?       Выбор очевиден, вопиюще очевиден. Он знает, что должен сделать, но все еще колеблется. Он ждет, потому что у этого решения есть парочка последствий, которые он хочет обдумать. Однако пока он сидит и ждет, его озадачивает Иваизуми, приглашая позаниматься – в редкий свободный от зубрежки и практики вечер. Тоору соглашается, думая, что Иваизуми планирует провести время приятно и расслабляюще. Это так, но когда они вместе сидят на его кровати, просматривая школьные задания и учебники, Иваизуми небрежно – словно говорит о планах на ужин – заявляет, что покинет Японию.       – Мне нужно подтянуть вот эту часть подготовительных, я должен все сделать, чтобы сдать тест на знание английского и подать заявление в Калифорнийский университет.       – Подать… что? – Спрашивает Тоору, морща нос в замешательстве.       – Заявления в Калифорнийский университета в Ирвайне.       Тут Иваизуми замолкает, слегка поджав губы.        – Я собираюсь подать заявление на школьную программу в Калифорнии. Это классная возможность записаться на первоклассную программу спортивной науки, и, если мне повезет, я, возможно, даже встречу кого-то, кто очень хорошо зарекомендовал себя в этой области.       – Калифорния? – Допытывает Тоору, слегка задыхаясь при мысли о том, что Иваизуми планирует уехать в другую страну. – Типа в Соединенных Штатах, в Калифорнию? В Голливуд?       Лицо Иваизуми искажается пренебрежением.       – Не в Голливуд или, ну, в принципе, это недалеко, Ирвайн находится довольно близко к Лос-Анджелесу. Не то чтобы расстояние много значило, а? Ты переезжаешь в Аргентину. Собираешься последовать за Бланко, верно?       Тоору пристально смотрит на Иваизуми, который только что как обухом по голове ударил, продолжая перебирать свои рабочие листы. Его мысли, очевидно, уже за тысячи миль отсюда, в то время как Тоору цепляется за какую-то непризнанную мечту о том, что они, возможно, все еще будут играть вместе после окончания старшей школы.       О, думает он. Наверное, поэтому – именно поэтому он еще не принял решения. Поэтому он давал повод, шанс повторять пока неважно. Мне пока не нужно уезжать, у меня впереди вся моя жизнь, чтобы торопиться, чтобы учиться у Хосе, учиться у лучших, чтобы быть лучшим. Как только я стану достаточно хорош, тогда я уеду.       – Ну, конечно же, да. Ты болтаешь об этом с последних весенних отборочных. Так что и я начал думать, понимаешь? Все или ничего. Так что я начал просматривать все эти программы и увидел эту в Ирвайне и мужчину, который участвует во всем этом, Такаши Уцуи, и подумал, что это хорошая возможность. Я как следует надеру тебе задницу, Ойкава. И покажу, кто здесь главный.       – Но сначала, – продолжает Иваизуми и, наконец, поднимает глаза, признавая присутствие Тоору впервые с тех пор, как он открыл рот, чтобы разбить ему сердце. – Мы собираемся победить Шираторизаву, поехать на Национальные и показать всем, из чего сделаны Аобаджосай, верно?       Он сухо ухмыляется с обещанием непревзойденной силы, и темные тени над его глазами кричат о мести и шансе поквитаться.       – А как только все закончится и мы разойдемся в разные стороны, тебе лучше подготовиться, Ойкава, потому что твоя задница будет следующей.       – Да-а, – выдыхает Тоору, и голос его ломается на середине. Он прочищает горло и пытается снова. – Да, конечно, мы победим, и ты можешь попытаться позже переиграть и меня, Ива-чан. Но не давай обещаний, которых ты не можешь сдержать. В конце концов, именно я буду на вершине, так что тебе лучше быть начеку.       И вот так Тоору в конечном итоге закрепляет свои планы.       *              – Che, que mala leche tengo, – ворчит Тоору неделю спустя. В школе все еще тяжело, и учителя сочувствуют уже меньше. Остальным его одноклассникам, похоже, уже все равно, только Иваизуми колеблется между озабоченностью и раздражением – совсем как его мать.       Он знает, что у него не так много времени. Его второй год заканчивается через несколько месяцев, он будет назначен капитаном, впереди еще два шанса обыграть Шираторизаву, а затем он снова отправится в Аргентину. На этот раз он чувствует себя готовым к этому и более взволнованным, чем в первый раз. Потому что он скучает по теплому бризу Сан-Хуана, крикам фанатов и весу герба, который он однажды понесет. По лазури, которая пробежит по его венам, окрасит щеки его нынешних товарищей по команде, пока клич его народа будет звучать на чудесном испанском. Но кажется, что это произойдет еще не скоро.       Сначала он должен вспомнить несколько последних игр из старшей школы и применить опыт профессиональной карьеры и нескольких побед над Японией – особенно над Тобио и Ушивакой, – чтобы быть уверенным в выходе своей команды на Национальные впервые за две жизни.       От этого на тренировках бывают разногласия, потому что Тоору не нужны третьекурсники по его плану, однако не все они сразу покидают команду. Большая часть из них остается, тренируясь так, как будто их присутствие оправдано. А это не так, и Тоору не знает, как сказать им, чтобы они убирались восвояси, не выгоняя их из команды. Как бы то ни было, он тратит все свободное время на тренировки со своими настоящими товарищами по команде, чтобы оттачивать их навыки для предстоящих турниров. Он мало что может сделать без Куними, Бешеного Пса или Киндаичи в плане командных атак, но им все еще есть куда расти: подаче Ханамаки, читающему блоку Мацукавы, удару по диагонали Иваизуми.       Ему есть с кем играть, а третьекурсники, которые отказываются уходить, мешают ему, душат команду и раздражают Ойкаву до тех пор, пока даже первогодки не начинают обходить его стороной.       – Да что с тобой такое? – Не выдерживает Иваизуми, когда они идут домой.       – Хм?.. – Тоору мозгами все еще на площадке, планирует синхронную атаку, которая может вывести Карасуно из строя раньше в этот первый раз.       – Эй, я спрашиваю, что не так с тобой? Ты настраиваешь против себя третьекурсников. Если ты не прекратишь, тренер не разрешит нам выбрать тебя капитаном.       Тоору запинается от его слов и спотыкается о собственные ноги, затем поворачивается и недоверчиво смотрит на Иваизуми.       – Что, прости?       – Это из-за Национальных? Ты вел себя странно всю неделю.       – О чем ты? – Спрашивает Тоору, хотя и сам понимает, на что намекает Иваизуми – не может не понимать. Он знает, что был подозрительным: хоть он здесь уже неделю, целая жизнь не забывается просто потому, что он вернулся в очень знакомое прошлое. Он не может просто отпустить все, что было отнято у него случайностью или судьбой, независимо от причин. Каждая победа, которую он заработал кровью, потом и слезами, была вырвана у него, утеряна.       Он встревожен, раздражен, сбит с толку и зол. Он ведь старался, но у него не получилось стать счастливым или полностью довольным жизнью. Похоже, ему предстоит прожить еще одну, чтобы исправить все упущенные возможности. Но Тоору однажды уже все доказал. Возможно, у него будет шанс переделать что-то, но – пусть ему нравится идея, что он мог бы каким-то образом пройти свой путь еще лучше, – это не отменяет злости за повторные испытания. Он снова должен изменить мнение людей о себе.              Он любит волейбол, и, как однажды сказал Иваизуми, ему всегда этого будет мало. Чем он уже сыт по горло, так это сомнениями людей в нем и шансами, что ему не дают.       Теперь он знает то, чего не знал в первый раз, когда ему было шестнадцать. Ойкава Тоору должен прокладывать свой путь, открывая собственные перспективы, потому что двери перед ним не распахнутся. Никто не пригласит его присоединиться к команде V Лиги, никакие скауты не приедут за ним в Аргентину, Япония не обратит на него внимания, потому что дома и так будет бегать множество гениев, а Тоору станет практически никем после окончания старшей школы. В девятнадцать лет Кагеяма займет единственную на тот момент открытую позицию связующего, а Ойкава останется брошенным на произвол судьбы, потерянным и одиноким.       И после этого сокрушительного поражения, после этого окончательного отвержения Тоору восстанет. Он отбросит себя прежнего и переосмыслит свою победу, перекрасит ее в небесно-голубой цвет и споет свою песню на испанском. Он сокрушит всех перед собой, одерживая победу за победой с оглушительными результатами. Бесспорный, неопровержимый, безусловный факт. Ойкава Тоору из Аргентины появится, избавившись от прежнего я, – он возродится. Доказывая не только себе, но и всему миру, что он не хуже других.       Ойкава не гений и не относится к числу удачливых, но в конце концов он ведь победил и был обожаем.       У нынешнего Ойкавы Тоору еще не было шанса доказать что-либо из этого, и это больно, очень больно, потому что Тоору искренне любил свою жизнь и все, чего он достиг и сделал. Каждого человека, с которым он встречался и работал, дом в Сан-Хуане, друзей из сборной. Культуру, еду и вновь обретенную уверенность. Он жил мечтой, в итоге завоевав все и получив признание за всю свою тяжелую работу.        – Lo extraño. Lo extraño todo, – бормочет он, чувствуя, как за левым глазом начинает пульсировать головная боль.       – Что ты там бубнишь? Это снова клингонский? – Хмыкает Иваизуми.       Тоору так сильно оскорбляется, причем по стольким причинам, что все, что он может сделать, – это с отвращением посмотреть на Иваизуми.       – Нет, я… я просто хочу, чтобы мы победили, Ива-чан. И давай начистоту, в следующем году у нас не будет третьекурсников, так что я не вижу смысла в том, чтобы они торчали здесь.       Иваизуми останавливается и мрачнеет в лице.       – Ты реально такой самонадеянный? Ну и что, что их не будет рядом, это не значит, что мы не можем у них поучиться. Они были в этой команде три года, Ойкава.       – Ну, а мы – уже два, и что?       Иваизуми вскидывает руки в воздух в звуке глубокого разочарования.       – Поверить не могу, ну честное слово! Ты что, не понял, когда я сказал, что команда из шести человек...       – Все я понял, Ива-чан. Я живу этим, но мне нечему учиться у 17-леток. Они не покажут мне ничего нового.       Иваизуми смотрит на него, шокированный, с отвисшей челюстью и разомкнутыми губами, со стеклом во взгляде. Он делает прерванных на половине два жеста рукой и остается как вкопанный на тротуаре, явно потеряв дар речи.       – Знаю, ты меня сейчас не понимаешь, Ива-чан. Но дело не в самонадеянности. Это факт: им абсолютно нечему меня научить.       Когда молчание становится неуютным, Тоору обдумывает идею объяснить Иваизуми свою ситуацию, но прежде чем он успевает вымолвить еще хоть слово, его друг проходит мимо, толкая на ходу плечом. Даже когда Тоору зовет его вслед, Иваизуми не оборачивается.       *              После этого ситуация не сильно улучшается. На тренировке остальная команда обращается с Тоору как с изгоем, Иваизуми немногословен с ним во время перерывов и обедов, его мать продолжает отпускать мелкие замечания, которые раздражают Тоору. В ночь, когда его отец, вернувшись, входит в парадную дверь, Тоору не выдерживает и плачет, пугая своих родителей и превращая семейный ужин во что-то чересчур неловкое. Все становится еще более смущающим, когда Тоору продолжает пытаться обнять своего отца каждый день. У его матери возникают вопросы в его намерениях, а отец комментирует, что Тоору ведет себя слишком по-детски. Оба винят его в недавнем поражении в игре.       Тоору чувствует себя таким одиноким.       Он просто хочет сделать все на этот раз лучше: облегчить жизнь своим товарищам по команде, дать понять отцу, что он его любит, уменьшить стресс для Иваизуми, который наверняка страдает, что ему приходится прикрывать Тоору.       У него есть план и все эти пункты, как сделать свою школьную карьеру лучше, успешнее, но все идет не так, как он хочет.       Все достигает пика спустя три недели после того, как он проснулся 16-летним подростком. Тогда тренер просит его не переодеваться для тренировки, а пойти вместо этого домой. Что Тоору и делает: он уходит домой один.       Лежа в постели, он спрашивает себя, будет ли ему когда-нибудь всего в жизни достаточно. Ему почти кажется, что Иваизуми вправду проклял его в первый раз в ту ночь, когда они проиграли Карасуно. В ту ночь, когда Тоору вскрыл свои ребра, вытащил сердце и признался, как он благодарен всей команде за усилия, упорство, за самоотверженность и доверие.       Он знает, что может все исправить, но никто ему этого не позволяет, никто не верит в него – и это убивает. Это рушит любовь к себе и уверенность, которую он поднял с нуля с той секунды, как ступил на аргентинскую землю. За то, что это место сделало для него, он никогда не смог бы отплатить в полной мере, и все же трех недель хватает Тоору, чтобы снова почувствовать себя ребенком. Хотя физически он себя знает, психологически и эмоционально он уже не тот, кем был раньше.       Он делает глубокий вдох и закрывает глаза.       Хорошо. Ничего не получается. Все очень сложно. Это нормально. Ничего никогда не бывает легким, если ты следуешь за мечтой, а особенно тяжело, если тебя зовут Ойкава Тоору.       Что теперь?       Должен ли он снова проиграть Шираторизаве и Карасуно? Так ли сильно это повлияет в долгосрочной перспективе? Тоору был счастлив в сорок один год, у него было все, чего он хотел. Он разбил все представления о себе и своих возможностях. Действительно ли есть смысл пытаться что-то изменить? Он доволен настоящей жизнью, эта странная перезагрузка не обязательно должна что-то значить.       Иваизуми поедет в Калифорнию, Тоору – в Аргентину. Ханамаки переедет в Токио. А отец умрет через восемь лет во сне от естественных причин.       В конце концов же все сложится достаточно хорошо. Все станет нормальным.       Он прерывисто выдыхает и настраивает себя на следующий день, чтобы принять подарок, который он не хочет принимать. Но он согласится, если это позволит пробиться обратно туда, где он по-настоящему хочет быть. Он будет кланяться и просить прощения, он будет терпеливее с матерью и будет меньше требовать от отца. Он поможет Иваизуми попасть в программу, в которую он так или иначе попадет, независимо от того, чего хочет Тоору из прошлого или нынешний.              *       Он претворяет в жизнь свой план – новый учебный год начинается и проходит, и уже скоро наступит весна. Выпускники третьего года обучения, Тоору и Иваизуми, капитан и вице-капитан, снова погружаются в процесс подачи заявлений в университет. На этот раз Тоору не сомневается. Он ясно видит, каким будет его путь.       Он по-прежнему работает с командой, шлифует ее, как хорошо смазанный механизм, но воздерживается от внедрения новых техник из своей прошлой жизни. Он не требует от них невозможного, но и не осторожничает с ними.       Они играют тренировочный матч против Карасуно и на этот раз побеждают. Тоору задумывается о причине, ведь он не пытался что-либо активно менять. Когда команда уходит, он смотрит на Кагеяму, который поворачивается и пялится прямо в ответ. Затем взгляд Тоору скользит вниз к Шое, из-за чего тот вздрагивает и прячется за вице-капитаном Карасуно. Тоору улыбается, вспоминая жизненный урок, который Шое преподал ему на другом континенте целую жизнь назад.       – Расслабься, Коротышка, – говорит он, приблизившись. – Первое правило, которое нужно запомнить: волейбол – это весело.       Шое удивленно смотрит на него, в то время как Тобио напрягается.       – Скоро увидимся, ребята, – он прощается, проходя мимо к ожидающему Иваизуми, настороженно следящим за ним.       – Хватит враждовать с людьми, Дерьмокава.       – Ива-чан! – Тоору кричит, больше не обижаясь на нелепые прозвища. Он улыбается, догоняя. – Ты просто ужасен.       Он смеется, пока Иваизуми изучает его лицо, в поисках чего-то. Тоору не знает, чего. Он лишь знает, что рад снова увидеть старых друзей, поэтому позволяет себе насладиться встречей.              *       И, конечно же, они обыгрывают Карасуно, когда встречаются в промежуточном отборочном турнире. Почти через десять месяцев после того, как Ойкава снова проснулся подростком, он смотрит сверху вниз на Тобио и Шое. Что-то сжимается в его груди, когда он понимает, что это не в последний раз. Если все сложится так, как должно, это будет только начало. Он поворачивается, его рука скользит по спинам своих товарищей, которые ждут его.              Выйдя в коридор, Тоору задерживается на секунду, чтобы подготовиться к тому, что сейчас произойдет. Он сжимает сзади шею своего аса, удерживая его на месте. Иваизуми поворачивается, чтобы посмотреть на него с вопросом в глазах, на который Тоору отвечает только извинением – в своих.       Они играют с Шираторизавой и проигрывают. Тоору никогда еще не испытывал такого сожаления за все две жизни.       – Все в порядке, может, это и к лучшему, знаешь? Наверное, это даже поэтично или типа того, – говорит ему Иваизуми потом ночью, когда они сидят на его кровати. Тоору сдвигается – он скоро должен пойти домой, – но Иваизуми выглядит таким подавленным и потерянным, что у Тоору не хватает духу оставить друга в таком состоянии.       Ты мог бы помочь ему, мог бы защитить его, шепчет голос, опасный и правдивый. Тоору трясет от желания все это сделать, но он не смеет, если хочет вернуть свою старую жизнь.       Он смотрит на Иваизуми: какая-то часть боли, испытанной днем, еще не прошла, но вокруг него уже сгущаются тени человека, которым он станет.       В будущем эти поражения закалят его, придадут ему мужества взять себя в руки и неоднократно атаковать Тоору, пока Япония, наконец, не прорвется через рыцарский двор, королевскую семью и голгофу, которую Тоору построит вокруг себя.       И все же, когда Иваизуми закрывает глаза в попытке сдержать слезы, Тоору больше всего на свете хочет подарить ему весь мир. Сказать ему, что у них еще будет шанс поиграть вместе. Что это не конец пути – лишь его начало. В следующий раз они снова проиграют, и Иваизуми бросит все в восемнадцать, сыграв за всю свою жизнь только с одним связующим. Они с Тоору соберут свои вещи и разъедутся, будут разговаривать каждый день, пока это не превратится раз в неделю, потом раз в месяц, а потом раз в какое-то неопределенное время.       Ни один из них не женится, но оба будут жить богатой и полноценной жизнью с победами, потерями и трудностями, и, несмотря на все это – а может быть, и благодаря этому, – они будут счастливы. Все получится, может быть, не так, как они себе представляли, но все будет хорошо.       Просто… перед лицом того, как его лучший друг срывается в уединении собственной спальни, хватаясь за рубашку Тоору и утыкаясь ему в плечо, Тоору может признать, что, возможно, ему было недостаточно этого. По крайней мере, он чувствовал, что ему этого было мало. Удовольствие, которое он получал от победы над Тобио и Вакатоши, всегда было мимолетным. Он восхищался их ростом, узнавал от них то, что ему было нужно для дальнейшего совершенствования себя и команды. Но это было не тем. Его триумфы никогда не насыщали его.       Когда Иваизуми позволяет себе выразить разочарование сквозь теплые и обильные слезы, Тоору думает: может быть, это именно поэтому. Может быть, это потому, что, несмотря на все его выигрыши и все почести, это были не их победы, это не был их общий успех. Потому что, в конце концов, они не стояли рядом друг с другом, и именно поэтому этого никогда не было достаточно.       Несмотря на то, что они выступали на одной мировой арене, это не та маленькая площадка в северном японском городке, где они жаждали победы буквально годами. Завершающей победы в качестве дуэта над их общим самым большим страхом.       Слезы Иваизуми иссякают, и Тоору думает, что, возможно, все не обязательно должно быть точно таким же. Может быть, Тоору может позволить себе это.       Когда он гладит Иваизуми по спине и чувствует, как начинают щипать его собственные глаза, он задается вопросом: разве нельзя ничего изменить, пусть даже немного? Тоору всегда может отправиться в Аргентину с чуть большим великолепием, с одной маленькой победой за плечами. Кардинальных отличий не будет. Если это одно маленькое изменение, то оно не убьет его новую старую мечту.       Может быть, хоть раз в жизни Тоору сможет быть рядом с Иваизуми так, как Иваизуми всегда был рядом с ним.              *       В первый раз, когда Тоору объявляет о своем решении последовать за Хосе Бланко в Аргентину, третьекурсники не удивляются: слухи об этом ходили уже больше года, с тех пор как Тоору съездил поговорить с генеральным директором Red Falcons. Чего нельзя сказать о младших ребятах, которые реагируют скептически. Похоже, ему никто не верит. Кьетани усмехается, а Ватари удивленно приподнимает бровь.       Тренер наблюдает со стороны, как команда удивленно шепчется о решении Тоору, как один из первогодок ставит под сомнение его цель. Большинство отвергает ее как слишком голословную, чтобы быть правдой.       Иваизуми вмешивается и призывает всех к порядку. Одной короткой речью он искренне желает успехов Тоору, поддерживая его и отчитывая команду.       – Я знаю, что Бланко будет отличным наставником и ты многому у него научишься. Давайте сделаем все возможное, чтобы выиграть этот последний турнир, чтобы мы могли, наконец, показать Японии все, на что способна Аобаджосай – ваш капитан и я верим во всех вас!       С этим команда воодушевляется, ликуя о предстоящих соревнованиях, радуясь за отбывающих старшеклассников и болея за Аобаджосай.       Тоору поворачивается, чтобы поблагодарить Иваизуми, и видит, что тот уже смотрит на него в ответ. Смотрит спокойным взглядом и с самым нежным выражением, которое Тоору видел за последние годы. Кровь горячо разливается по телу, вызывая легкое головокружение и гудение в конечностях.       – Готов, капитан? – Спрашивает Иваизуми.       Всегда, думает Тоору. Пока ты рядом, я всегда готов.              *       Уже на следующий день Тоору вносит кардинальные изменения в тренировочный план, из-за чего команда ругается, а тренер приподнимает бровь, глядя на него. Однако после обсуждения целей и ожиданий с Иваизуми они создают новую программу и добавляют новые упражнения. Это весело – напоминает то, что они иногда делали в межсезонье: быстрые видеосозвоны, обсуждения разных «что, если», если бы в их командах были разного рода игроки.       – Если бы у вас был тот доигровщик из канадской команды – ты понял, о ком я, – какую программу тренировок ты бы составил?       – Окей, вопрос! У вашего центрального блокирующего – у того румына, который много прыгает, – растяжение плеча. Какую лучше провести растяжку перед тренировкой?       – Долгую, как у Хинаты. Не зря же он лучший в Бразилии!       Всего месяц новых тренировок – и Тоору уже видит огромные перемены в товарищах, изящные атаки его чуть более сложных пасов, возрастающую силу и точность ударов, расцветающую уверенность в себе.       Это вторая возможность, в появление которой он никогда не верил. От чего он отказался с началом трудностей просто потому, что отчаянно хотел конца этому. Теперь это ощущается прекрасно и согревает его в груди, когда он ночью возвращается домой: Иваизуми рядом с ним, а надежда расцветает в ладонях.       Это так сильно отличается от того, что было у него когда-то, и он уже не в первый раз задается вопросом – может быть, именно поэтому его отправили обратно. Чтобы хоть как-то разобраться, от чего он отказался десятилетия назад.       – У тебя сейчас максимально дурацкое выражение лица, – произносит Иваизуми легким голосом. Это вызывает покалывание в пальцах Тоору, мягкое тепло медленно пробуждается к жизни в его грудной клетке.       Иваизуми выглядит и звучит за миллион лет от того мальчика, который плакал в своей спальне всего несколько недель назад. Тяжесть той потери свалилась с его плеч.       Он счастлив, думает Тоору, и мягкая улыбка ложится на его губы.       Прошло много времени с тех пор, как я видел это лично, но держу пари, я мог бы сделать его счастливым на всю оставшуюся жизнь, если бы не был за пять тысяч миль отсюда.       Тоору слегка спотыкается, ужасающий жар поднимается от груди к шее и сосредотачивается на лице.       – Осторожнее, придурок. Ты чего такой красный? – Спрашивает Иваизуми резким тоном, обернувшись.       – Я– э-э-э. Я не смотрел, куда иду, – Тоору стискивает челюсти от смущения и переводит взгляд с одного плеча Иваизуми на другое.       – Кто бы сомневался. Что случилось?       – Ничего, – врет Тоору.       – Ага, конечно.       – Просто сейчас конец семестра, и тренировка была утомительной. Нам следует поторопиться и вернуться домой, Ива-чан. Таким растущим организмам, как мы, нужен сон, – говорит Тоору, подталкивая Иваизуми вперед, стремясь поскорее оказаться в безопасности собственного дома и своей комнаты и избавиться от жара, который распространяется от того места, где руки лежат на плечах Иваизуми.       – Я понятия не имею, откуда взялась вся эта хрень с «хорошо спи, хорошо ешь», но я не буду даже спрашивать, потому что то, что заставило это проникнуть в твой толстый череп, должно быть, было чудом.       – О да, чудо. Странное загадочное чудо, связанное с путешествиями во времени.       – Чего?        – Ничего-ничего. Быстрее давай, – щебечет Тоору, подгоняя их по тихим улицам района, желая, чтобы ночной воздух помог остудить его разгоряченное лицо.              *       Приходит лето, а вместе с ним и давно забытое воспоминание о юной любви, которая однажды после окончания занятий выслеживает Тоору. С письмом в руке она приближается к нему уверенной походкой, но на этот раз Тоору отказывает, намереваясь сосредоточиться на Национальных. В конце концов, вряд ли это имеет большое значение, поскольку их отношения были недолгими.       Несмотря на заметное улучшение, Тоору продолжает подталкивать команду, ведь у них остался один шанс, и он знает, что Карасуно думает о том же. Их третьекурсники жаждут того же, что и он. Несколько недель назад он бы просто позволил этому случиться, ведь они по праву выиграли тогда. Он знает, что в долгосрочной перспективе, в реально далеком будущем, это не будет иметь значения для его карьеры. Он все равно выйдет на первое место много лет спустя. Так что, возможно...       Но потом Иваизуми замахивается на площадке и бьет по мячу так громко, что это гремит на весь спортзал. Он крутится, сжимает кулак и размахивает им в воодушевлении, и Тоору знает, что он не может этого допустить: он не может позволить им проиграть, потому что речь не о нем. Дело не в Ойкаве Тоору и его карьере, дело не в старых ранах и мелком соперничестве. Это о мальчике, который плакал у него на плече и смотрел на него со всем доверием мира в переполненном вонючем коридоре спортзала Городской гимназии Сендая, и о том, как Тоору уже подводил его один, два, бесчисленное количество раз раньше, так что он просто не может этого повторить. Не может.       Поэтому он оттачивает каждую свою подачу, чтобы подарить каждому из своих ребят воспоминание, которое они будут лелеять всю оставшуюся жизнь, – один общий момент. Мгновение, которое, как он надеется, никогда не исчезнет из их сердец. Мгновение, на котором каждый затаит дыхание – в желании продлить его еще хоть на секунду.       И когда на этот раз к нему подходит Тобио, он следит за тем, чтобы снимок от Такеру был кристально четким, потому что в Тоору, конечно, есть многое, но еще и мелочная жилка шириной в милю. И никакое количество побед не может сравниться с забавной фотографией, на которой его кохай кланяется ему. Все равно он обязательно делится полезной информацией с Тобио – в конце концов, Шое извлекает из этого не меньше пользы. В итоге, в выигрыше все.       Команда продолжает тренироваться, строятся планы на период после окончания учебы, Иваизуми готовится к экзамену на знание языка, а Тоору наблюдает, как с каждым росчерком пера и каждым новым заученным английским словом Иваизуми снова ускользает из его будущего.              *       В ночь перед тренировочным лагерем Иваизуми приходит с ночевкой: простая необходимость обсудить в последнюю минуту планы, чего они еще не сделали. Все были заняты. Все, кроме Тоору, который отложил цели относительно Аргентины, чтобы убедиться, что он выполнит личное обещание Иваизуми.       – Ладно, думаю, на сегодня достаточно. Я вымотался.       Иваизуми потягивается, его рубашка сдвигается и натягивается на груди и плечах. Этот чувственный изгиб привлекает внимание Тоору на секунду дольше, чем нужно. Он злобно топчет этот устоявшийся ход мыслей.       – Ты уже решил что-то с планами на после учебы? – Сонно, и от того невнятно, спрашивает Иваизуми, подтягиваясь к своему футону.       – М-м? – Мычит Тоору, просматривая на YouTube еще несколько видео одной польской команды. Он тоже устал, но не так сильно, как Иваизуми. Да, он перерос некоторые старые мерзкие привычки, но они снова подняли головы с телом, которое в своем юном возрасте немного снисходительно к движениям. Ему оказалось легче, чем он ожидал, время от времени возвращаться назад.       – Спрашиваю, ты уже определился, куда именно пойдешь после окончания школы? Ты уверен, что Хосе все еще будет в CASJ в это время в следующем году, его контракт ведь был рассчитан только на сезон, верно?       Тоору вздрагивает, услышав имя своего старого наставника, человека из другой жизни, переплетенного с его прошлым, а теперь снова с будущим.       – О, э-э, нет, я думаю, пока нет.       Иваизуми хмурится, садясь на свой футон лицом к Тоору.       – Почему ты медлишь с этим? Ты не можешь откладывать это до последней минуты, Ойкава. Это требует тщательного планирования, ты не можешь просто сбежать без каких-либо контактов, тебе негде будет остановиться. Черт возьми, если ты недостаточно хорошо знаешь язык, как ты вообще собираешься заниматься такими элементарными вещами, как покупка продуктов?       Тоору смотрит, застигнутый врасплох, и внезапно его рот открывается без его разрешения.        – ¿Quién dice que no se hablar Español? Or English for that matter?       Глаза Иваизуми слегка расширяются. Он секунду не двигается и, кажется, тщательно обдумывает услышанное, между бровями снова появляется морщинка.       – Твой английский всегда был хуже моего, но последние несколько месяцев, когда я занимался, мне казалось, что это ты меня обучаешь. Когда ты научился свободно говорить на нем? Более того, когда ты начал свободно говорить по-испански – это ведь был он, да? Ты говоришь по-испански. Клянусь, я никогда не видел, чтобы ты изучал хоть один из них, и вдруг ты выдаешь целые предложения на обоих языках, что за херня, Ойкава?       Тоору пожимает плечами и выключает экран своего телефона, чувствуя себя опустошенным. Он собирается лечь, но Иваизуми хватает его за руку, не давая ему проигнорировать вопрос.       Молчание между ними затягивается ровно настолько, чтобы Тоору стало не по себе, а затем:       – Ты думаешь, что в последнее время был очень хитер, но тут что-то не сходится, Ойкава. Похоже, после того, как мы проиграли Шираторизаве в промежуточном отборочном, твои приоритеты сместились. Ты ни разу не заговорил об Аргентине, ты отвергал каждое полученное признание и был почти одержим нашими тренировками, нашими привычками спать и есть. Клянусь, я понятия не имею, что творится у тебя в голове. Так почему бы тебе не рассказать мне, что происходит? Ты…ты больше не планируешь ехать в Аргентину?       Этот вопрос бьет Тоору по лицу, мгновенно пробуждая. Он отшатывается от прикосновения Иваизуми, как ошпаренный.       – Конечно, планирую, я должен. Мне нужно вернуться, – заявляет он с широко распахнутыми глазами и с голосом выше обычного. Что-то в том, что говорит Иваизуми, нажимает не на те кнопки, и Тоору хватается за собственную грудь, надеясь облегчить странное давление там.       – Вернуться? Ойкава, ты никогда там раньше не был.       – Забей, Иваизуми. Конечно, я все еще планирую поехать, я же сказал, что поеду. Это мой шанс. Если я не смогу пройти здесь, я смогу учиться у лучших там, – говорит Тоору и знает, что его голос, должно быть, вызывает тревогу в голове Иваизуми: его тон тонкий от отчаяния даже для его собственных ушей.       – Ойкава. Я уже говорил тебе, что ты прекрасно справишься и здесь. Ты будешь хорош и тут. Если ты передумал, если ты хочешь остаться, все в порядке. Как только ты выйдешь на поле колледжа, все увидят, какой ты отличный связующий, и я смогу похвастаться всем, кого знаю, что мы когда-то играли вместе.       Он говорит ласково, но твердо, его глаза искрятся настоящим теплом, и это абсолютно опустошает Тоору, который не хочет этого слышать. Он не может вынести разговора о том, что Иваизуми бросает его.       – Я... пожалуйста, – умоляет он. – Я же сказал, что не могу здесь оставаться.       Иваизуми придвигается ближе, его лицо смягчается, как и голос, как будто он пытается не отпугнуть Тоору – можно подумать, он когда-либо мог.       – Тебе не обязательно оставаться дома, Тоору. Тебе не обязательно оставаться в Японии, если ты этого не хочешь, но тебе и не обязательно сразу ехать в Аргентину, если ты хочешь подождать год или около того. Разве не это ты планировал изначально? Ты можешь делать все, что захочешь, и, что бы ты ни выбрал, ты будешь потрясающим.       – Нет, я... я не хочу... я просто хочу спать. Мы можем больше не говорить об этом? – Просит Тоору, глядя на Иваизуми в тусклом свете лампы со стола. Свет окутывает все мягким желтым сиянием, отчего тени в комнате выделяются еще сильнее. Из-за этого Иваизуми выглядит старше, намного старше, становясь чем-то похожим на того мужчину, которого Тоору видел в последний раз пять лет назад. Видел в прошлом, которое маячит на горизонте, окутывая его будущее одиночеством.       Давление в его груди усиливается, когда Иваизуми несколько секунд изучает его лицо.       – Ладно, хорошо. Отбросим эту тему. Пока что, – решает Иваизуми, отодвигаясь и устраиваясь на гостевом футоне.       Вскоре после этого он засыпает, а Тоору с этим не везет. Впервые за очень, очень долгое время он с трудом падает в сон, вместо этого снова и снова прокручивая в голове слова Иваизуми.       Хочет ли он вернуться в Аргентину?       Если быть честным, он не думал ни о чем другом в течение нескольких месяцев и почти год его мысли были только об этом. О возвращении к своей прежней жизни, к своей старой команде, к своему прошлому я. У Ойкавы Тоору из Аргентины было все.       И все же – снова закрадывается старое сомнение – Тоору не был удовлетворен. Никогда не был, и, казалось, что бы он ни делал, этого всегда было недостаточно. Он поворачивается, чтобы посмотреть на спящего Иваизуми. Интересно, были ли у него взрослого такие же сомнения? Иваизуми когда-нибудь лежал в постели после игры и задавался вопросом, так ли должна была ощущаться оглушительная победа?       Хочет ли он вернуться в Аргентину, если первый раз не принес ему полного наслаждения? Он знает, что ему там нравится, он знает, что это сделало его неизмеримо счастливым. Люди, страна, культура. Это пошло на пользу уверенности в себе и самоуважению. Но если он не был доволен на сто процентов, имеет ли смысл заново переживать ту жизнь? У него было все, но в конце той роковой ночи несколько месяцев назад, Тоору вернулся в холодный и пустой дом ни с чем, кроме трофеев и медалей. Он был в порядке, все было хорошо, но достаточно ли?       Чего он на самом деле хочет?       Он не уверен, и эта мысль пугает его.       Почему этого было недостаточно, недоумевает он, когда его глаза начинают закрываться, видя, как спина Иваизуми поднимается и опускается с каждым глубоким вдохом во сне. Ровный ритм, наконец, успокаивает разум и тело Тоору настолько, что он засыпает.       Эти мысли преследуют его весь следующий день в тренировочном лагере. Пока команда в движении, он сосредоточен, но в ту секунду, когда они делают перерыв, чтобы выпить воды и передохнуть, вопрос Иваизуми всплывает в голове снова.       Ты больше не планируешь ехать в Аргентину?       Тоору поворачивается, чтобы посмотреть, как Иваизуми демонстрирует Киндаичи свою атаку, и Тоору снова спрашивает себя.        Чего я хочу?       Я хочу победить, отвечает себе он, когда команда снова собирается вместе, чтобы вернуться на площадку. Я хочу продолжать играть. Я хочу быть на площадке.       – Удачный мяч! Яхаба, бери! – Выкрикивает один из третьекурсников из другой команды. Мяч отправляется обратно в их сторону, и Тоору вытягивает руки, держа их наготове.       Он отбрасывает пальцами мяч, который мягкой дугой летит прямо к его асу, и крепкий удар пробивает блок, поставленный Мацукавой и Ханамаки. Ладонь Хайджиме встречает мяч под идеальным углом, на идеальной высоте, а звук такой громкий, что сотрясает воздух.       Я хочу пасовать тебе всегда, думает он, и когда Иваизуми поворачивается, чтобы разделить радость, выражение лица Тоору совсем не соответствует.       Он не может уснуть этой ночью, особенно когда Иваизуми лежит рядом с ним в комнате, которую они делят с половиной третьекурсников команды.       Он старается не думать об этом слишком много, но это трудно, когда его разум колеблется между счастьем от того, что Иваизуми рядом, как и должно быть, и скорбью о его предстоящем уходе.       Я хочу подавать тебе вечно, но я не смогу этого делать, находясь за пять тысяч миль от тебя. Находясь по разные стороны площадки. Я не смогу этого делать, если буду следовать своим прежним путем.       Ты больше не планируешь ехать в Аргентину? – Иваизуми снова мысленно спрашивает его.       А в ответ: я не уверен. Я не уверен.              *       Иваизуми загоняет его в угол на третий день.       – Ты отвлекаешься. Это из-за того, что я сказал той ночью? Если да, то забудь об этом. Нам нужно сконцентрироваться на предстоящем турнире. Держи себя в руках, Ойкава. Мы можем подумать о будущем позже, оставайся здесь, в настоящем.       Тоору издает тихий стон, приглушенный собственными руками, проводя ими по лицу.       – Ива-чан, пожалуйста.       – Что?       – Мне просто нужно немного времени, чтобы кое-что обдумать. Я знаю, что сейчас я не совсем в форме, знаю, что мы буквально в шаге от того, чтобы снова встретиться с Ушиджимой, Шое и Тобио, но мне просто нужна минутка, хорошо?       Иваизуми хмыкает, делая неопределенный жест рукой.       – Когда этот тренировочный лагерь закончится, мы поговорим, – говорит он, прежде чем повернуться и потопать прочь.       – И они называют меня драматичным, – сокрушается Тоору.       Верный своему слову, Иваизуми больше не преследует его. Он работает чуть усерднее, чтобы прикрыть любые промахи Тоору, берет инициативу в свои руки, когда Тоору колеблется на секунду дольше, чем нужно, чтобы на что-то решиться. На этот раз это продуктивный тренировочный лагерь, в котором нет никаких объявлений, связанных с поездками. Через несколько дней он заканчивается, и команда расходится, взволнованная предстоящим турниром.       – Ива-чан, мы можем поговорить завтра? – Спрашивает Тоору, как только последний из их товарищей по команде исчезает за углом.       Иваизуми бросает взгляд на Тоору, руки его полны снаряжения и тренировочной экипировки, а глаза – уставшие.       – Да, хорошо, – он отвечает и уходит вперед первым, оставляя Тоору одного в школе обдумывать свое решение.              *       В тот раз Тоору исполняется 21 год, когда Хосе просит его рассмотреть возможность перехода в национальную сборную Аргентины. Его первый порыв тогда – позвонить Иваизуми. Несмотря на то, что для него сейчас середина ночи, Иваизуми отвечает. Незнакомая тишина встречает его, когда Тоору замирает – будто Иваизуми знает, что ему нужно время, чтобы произнести первые слова.       – Ива-чан, они… они позвонили Тобио.       Иваизуми, к его чести, позволяет, не перебивая, сначала выплакаться, выплеснуть все и дает взять себя в руки, чтобы продолжить.       – Они дали ему свободное место связующего.       – Я слышал, – говорит он после едва заметной паузы. Затем на линии воцаряется тишина, слышно только их дыхание: одно затрудненное, а другое – мягкое и ровное. – Знаешь, Ойкава, ты все еще отличный связующий. Серьезно.       Ойкава делает судорожный вдох – что-то тонкое, что ломается ближе к концу.       – Независимо от команды, – Иваизуми вонзает свои слова в грудь Тоору, – ты всегда будешь великолепен, и я всегда смогу тобой похвастаться.       Еще больше непрошеных слез льется из глаз Тоору, и он не может остановить ни их, ни прерывистые рыдания. Он не хотел прибегать к этому. Он надеялся, что для него найдется место в японской команде, хотя знал, что если нет, то оно будет в аргентинской. Он просто всегда верил, что будет достаточно превзойти Тобио для получения этого предстоящего места.       – Я знаю, мы говорили об этом, Ива-чан. Мы всегда знали, что мне, возможно, придется это сделать, но правильно ли это? Я правда должен… Я правда должен подать заявление на получение гражданства здесь? Это почти то же самое, что сдаться.       – Это не так, Ойкава. Если тебе так кажется, тогда да, тебе не стоит проходить через это. Представлять страну – значит отдавать ей все свои силы, и если ты не можешь взять на себя ответственность за это, если ты колеблешься, то тебе не следует этого делать. Возможно, это не то место, где ты родился, но то, где ты начинаешь свою карьеру, свою новую жизнь. Они заслуживают от тебя всего, всех твоих ста десяти процентов. Ты можешь им это дать или нет?       Тоору продолжает глотать слезы, преодолевая комок в горле и тяжесть на сердце.       – Ойкава? – в конце концов зовет Иваизуми.       – Ты знаешь, что это будет значить, Хаджиме, – говорит Тоору, и его нетвердые слова пронизаны горечью. – Если я сделаю это, то никогда не смогу играть за сборную Японии. Если я не сделаю этого, то буду ждать шанса, который, вероятно, никогда не представится. Мия попал в шорт-лист, и они даже не пришли увидеть меня лично, Ива-чан. Они послали третье лицо для записи. Я- Я хочу играть, Ива-чан. Я не хочу ждать того, что может никогда не случиться.       – Знаешь, – начинает Иваизуми, прерывая тираду Тоору, – никто не будет держать на тебя зла. Ты будешь сумасшедшим придурком, который переехал через весь мир, чтобы начать новую жизнь, фантастическую карьеру в стране, язык которой не знаешь, и присоединился к национальной команде, которая приютила твою задницу. Это было бы восхитительно, и все – не только я – подбадривали бы тебя. Так что, если тебе нужно мое честное мнение, скажи «да».       Тоору замирает у себя на кухне, свет раннего утра бьет ему в лицо и на мгновение ослепляет, потому что, конечно, Ива-чан знал, из-за чего на самом деле был звонок. Тоору даже не нужно было этого говорить.       – Они спросили, да? Они не могли не спросить. Так что скажи «да», Тоору.       Тоору начинает процесс приема в гражданство на той же неделе и вызывается в качестве основного игрока на предстоящие товарищеские матчи, как только будет объявлено о его гражданстве. Больше он никогда не оглядывается назад.              *       Особенность первого раза, когда Тоору следует своим мечтам, заключается в том, что они занимают каждое мгновение жизни. У него нет времени на сожаления – не о чем.       Когда он бродит по улицам вокруг Аобаджосай, все то, чего ему не хватало, внезапно выходит на первый план в его жизни. Розовые очки спадают, и его старые боли кажутся точно такими, какими Тоору их помнит.       Он был ужасно одинок в Сан-Хуане. Окруженный поклонниками, друзьями и возлюбленными, то тут, то там. Однако никто никогда не пробирался в него достаточно глубоко, чтобы успокоить в те ночи, которые он проводил на веранде с холодным напитком в одной руке и открытой пустой строкой в диалоге LINE – в другой.       Шли годы, и с каждым новым сезоном кто-то обручался, покупал дом, начинал новую карьеру, заканчивал старую. Были дни рождения, на которые он так и не пришел, выпускные вечера, на которых он не смог присутствовать. Жизни, которые просто продолжались, и люди, которые один за другим медленно и бессмысленно исчезали с его пути.       Жизнь прошла мимо Тоору, а он даже не заметил этого, ослепленный миллионом прожекторов, тысячами рекордов, которых ему предстояло побить. Каждый – такой же захватывающий, как и предыдущий. И вот он стоит на торжественном приеме, устроенном самыми важными людьми волейбола в Аргентине, прощаясь со страной, которая приютила его, дала шанс расти и блистать. Страной, которая любила его как мать, сначала прижимая к себе, а затем раскрывая свои объятия, чтобы позволить ему расцвести.       Он получил награду, которая определила его лучшим связующим, но на этот раз, когда он обернулся, он увидел за собой вежливые аплодисменты и гордость в глазах мужчин и женщин, которые видели в нем лучшее, и никогда – плохое. Не Иваизуми, не мать или сестру, не племянника, не бывшего кохая. Не тех людей, которые распылились много лет назад, распростерши свои крылья по всем уголкам земного шара.       Было много вещей, по которым Тоору скучал – и скучал в течение многих лет. Просто у него была привычка хоронить эти мысли прежде, чем они успевали похоронить его самого. Сейчас, стоя на старых улицах своей юности, улицах, которые теперь стали больше, чем воспоминания, он глубоко переживает каждую из этих вещей.       Наконец он возвращается домой, где свет везде выключен, кроме спальни его родителей.       Потеря отца стала тогда большим ударом для его матери. Для Тоору тоже, но куда больше для женщины, которая провела большую часть своей жизни с этим мужчиной. Тоору в то время находился за одиннадцать тысяч миль, в разгар чемпионата – который они на самом деле не выиграли, – когда он узнал новость.       Мертв, ушел во сне.       Тоору сел тогда на скамейку запасных в раздевалке, его товарищи по команде смотрели на него с беспокойством, но не протягивали руку помощи, не понимая, что говорится на иностранном языке, но достаточно хорошо улавливая его тон и язык тела.       Когда звонок завершился и игра закончилась, он отправился домой в сопровождении вице-капитана команды, потому что не был в том состоянии, чтобы вести машину. Он вошел в свой дом один, прошел по темным коридорам при свете своего телефона и сел на кровать в спортивных штанах и старой клубной футболке. Где-то около полуночи начали поступать сообщения. Ханамаки, Мацукава, Синдзи, Киндаичи, Куними, Яхаба, даже Шое, Тобио и Вакатоши.       Сообщение Хаджиме пришло всего через два часа, а затем – тихий сигнал, предварявший звонок.       Тоору сразу же взял трубку.       – Тоору, – прошептал он, и этого было достаточно, чтобы Тоору наконец заплакал.       – Ива, – он заревел, – Ива, меня там не было. Папа ушел, и мама проснулась рядом с ним, а меня там не было.       Он оплакивал потерю отца, оплакивал упущенное время, которого у них никогда не было и не будет, оплакивал мать, которая теперь была пожилой и одинокой в доме, что слишком велик для нее. Он рыдал и рыдал до тех пор, пока его опухшие глаза не начало жечь, а грудь не заболела от нехватки воздуха, но он все еще не мог остановиться. Хаджиме шептал ему на ухо мягкие слова, его тихий голос звучал в динамике отчетливо, как раскаты грома. Его слова были теплыми и помогли Тоору преодолеть горы, реки и мили разлуки.       Боже, он скучал по нему. Он скучал по нему так, словно тот был конечностью, которую отрубили много лет назад, а фантомные боли все еще не уменьшались.       – Тоору, мне жаль, – сказал он в конце концов, и Тоору зарылся головой в подушки, ища хоть какого-то физического утешения. То, чего не мог обеспечить один только голос Хаджиме.       В конечном счете, истина проста.       Аргентина, Франция, Канада, Марокко, Австралия, любая другая страна – этого не будет достаточно. Если Тоору не будет стоять с Иваизуми рядом, плечом к плечу, то неважно, сколько побед он одержит, сколько медалей принесет домой в особняк, сколько раз он будет оставаться последним на площадке, – этого никогда не будет достаточно.              И это его окончательное решение. Как бы сильно это ни причиняло ему боль, это также освобождало. Он не может вернуться в Аргентину, и он точно знает, что ему нужно сделать. С этими мыслями он открывает дверь домой и заходит внутрь.              *       Когда Хаджиме приходит на следующий день, родителей Тоору нет уже несколько часов. Оставшись один в доме своего детства, он, словно старик, предается воспоминаниям: бродит по коридорам, оставляет легкие прикосновения, следы от которых сотрутся в недалеком будущем. Он нежно улыбается всем фотографиям, развешенным мамой, и воображает себе семейный ужин, пока ждет. Вокруг так много значимых вещей, за которые на этот раз он может ухватиться.       К приходу Хаджиме Тоору готовит обед – нечто простое, но сытное, – и Хаджиме смотрит на это с подозрением.       – Я не пытаюсь отравить тебя, Ива-чан. Просто попробуй, хорошо? Клянусь, это съедобно. Вообще-то я готовил и родителям.       Хаджиме удивленно хлопает глазами, протягивает руку, чтобы сделать маленький глоток мисо-супа, и застывает.       – Не пересолено, – хмыкает он, явно впечатленный. Тоору фыркает в ответ.       – Ага, знаю.       Он качает головой, уголки его рта слегка приподнимаются, когда он наблюдает, как Хаджиме наслаждается едой. Это зрелище он надеется видеть чаще – на самом деле всегда, – если тот позволит ему.       – Итак, это все из-за того, что мы обсуждали прямо перед лагерем? – Начинает разговор Хаджиме, когда они оба наедаются.       – Да, верно, – отвечает Тоору, стоя спиной и споласкивая тарелки.       Занятые руки, спокойствие в голове. Хаджиме наблюдает, как он ходит вокруг раковины, не произнося ни слова, всегда терпеливый и такой понимающий.       – Я больше не поеду в Аргентину, – говорит Тоору без предисловий. Хаджиме издает странный свистящий звук, и Тоору поворачивается, чтобы посмотреть на него с тревогой.       – О-о, хорошо, тогда в какую команду ты собираешься попасть? – Хаджиме спрашивает, делая поспешный вывод, пусть и ошибочный, но логичный.       – Хаджиме, я не останусь в Японии, – заявляет Тоору, произнося свои слова как можно четче. Тот хмурится, глядя на него с отражающимся в глазах замешательством.       – Не понял. Значит, ты собираешься куда-то еще, например, в Италию?       Тоору пристально смотрит на Хаджиме, который глядит в ответ. Его взор прикован к легкой красноте на кончиках ушей, и от этого вида у него сжимается сердце.       – Я поеду в Калифорнию, – слышит он свой голос, звучащий намного ровнее, чем он ожидал. Стук сердца отдается шумом в ушах, заглушая первоначальную реакцию Хаджиме.       – Тоору.       – Хаджиме, – говорит он в ответ.       – Тоору, почему... почему Калифорния?       Разве это не очевидно, думает Тоору. Разве не ясно?       Взгляд Хаджиме жжется, затем его лицо искажается так, что Тоору не уверен, растерян ли тот, сердит, или смущен.       – Что, черт возьми, ты делаешь?       Я следую за тобой, хочет сказать он. Позволь мне следовать за тобой, позволь мне быть рядом с тобой. Позволь мне. Позволь.       – Я хочу заняться чем-нибудь другим, Ива-чан. Ты не единственный, кто может собрать вещи и начать что-то новое.       – Да, я знаю. Таким и был план, идиот. Ты всегда говорил, что хочешь путешествовать по миру, пробиться в зарубежные лиги. Ты рассказываешь об Аргентине уже больше года, Тоору. Я не понимаю. Что случилось?       Ты, я, целая жизнь в разлуке.       Вместо этого он вздыхает, закрыв глаза и положив руки на стойку позади себя.       – Я просто хочу...        – Нет, нет, мы не будем этого делать. Никаких игр, Ойкава. Путешествовать по миру – это не то, что можно делать по прихоти, – практически выкрикивает Хаджиме, стуча кулаком по маленькому кухонному столу.       – Это не прихоть, Ива-чан. Я серьезно думал об этом. Я хочу этого!       – С каких это пор? Скажи мне, почему. Ты ведь не... следуешь за мной? – Спрашивает Хаджиме. Его ноздри раздуваются, руки трясутся, и все его тело напоминает напряженную спираль, готовую к прыжку.       Тоору продолжает стоять на своем. У него нет другого выбора, он не может позволить пойти всему по тому же пути.       – Ну и что с того, если это так? – Его голос тонкий и дрожащий. За ним нет того веса, о котором мечтал бы Тоору.       При этих словах Хаджиме кажется раздавленным: он сдувается, его плечи опускаются, а рот распахивается. Его глаза – вечно живые глаза – стекленеют от чего-то, что Тоору отказывается признавать.       – Не делай этого, Ойкава. Не взваливай это на меня.       – Что?       – Не следуй за мной, не принимай решение, о котором потом пожалеешь.       – Я не буду, – говорит Тоору, сбрасывая все маски. Он хочет, чтобы Хаджиме услышал, насколько он честен сейчас. Ему нужно, чтобы тот признал, что это действительно на сто процентов то, чего Тоору желает больше всего на свете. – Хаджиме, такого бы не случилось.       – Тоору, пожалуйста, прислушайся к себе. Я знаю, ты волнуешься, может быть, даже напуган, но на следующей неделе мы обыграем Шираторизаву, и тогда у тебя не будет никаких сожалений. Но если ты переедешь в Калифорнию, если ты последуешь за мной вместо своей мечты, вместо Хосе Бланко, тогда ты будешь жалеть. И я не собираюсь быть причиной этого. Я не буду причиной тому, что ты проснешься через двадцать лет в доме, который ненавидишь, в постели, в котором тебе не хочется быть, живя жизнью, которой жить не хочешь. Ты должен сделать это для себя, тебе нужно следовать своим путем. Не иди за мной только потому, что это безопаснее всего.       Тоору смотрит на своего лучшего друга, на человека, которого он любил с детства, на человека, которого он любил сначала подростком, а затем и взрослым, и никогда прежде он ни в чем не был так уверен, как в этот самый момент. В глубине души он знает, что это правильный выбор – верный путь, по которому нужно идти.       И Хаджиме, о Хаджиме. Всегда беспокоящийся о нем, всегда присматривающий за ним. Всегда, всегда думающий о Тоору и о том, что сделает его счастливым. Тоору любит его так сильно, что от этого почти больно дышать.       – Я еду туда не потому, что это безопасно, Хаджиме. Ни в чем нет гарантии. Я просто знаю, что мое место рядом с тобой. Это единственно правильное решение. Я хочу следовать за тобой туда, куда ты идешь. Неужели ты этого не понимаешь?       Хаджиме встает, его стул падает, и он громко и разочарованно произносит:       – Чтоб тебя, Ойкава. Послушай меня, хоть раз в своей упрямой жизни послушай меня. Зачем ты это делаешь? Задумайся об этом. Не говори, просто подумай об этом. Почему ты хочешь это сделать? Что ты надеешься получить от этого? Ты едешь потому, что это то, куда ты правда хочешь поехать, или потому, что там буду я? Потому что тогда ты не будешь одинок? Это совсем на тебя не похоже. Ты храбрый, ты справляешься со всем, что встает у тебя на пути. Разве не ты всегда говоришь, что если собираешься по чему-то бить, то бьешь по этому, пока не сломаешь? Что ж, это тот момент, когда ты должен биться об эту стену, пока она не разрушится, Тоору. Это твой момент.       – Хаджиме, я хочу этого, – повторяет Тоору ровным голосом, пытаясь передать верность своим предыдущим словам – намерению следовать за Хаджиме, куда бы он ни пошел.       – Нет, мать твою. Ойкава. Пожалуйста! Просто будь честен! Больше никаких игр, спроси себя, почему ты хочешь это сделать. Говори правду!       Он так сердит, что расхаживает по кухне, свирепо глядя на Тоору. Недоверие ясно читается в напряженной линии его плеч, в надтреснутом голосе, в громких и тяжелых шагах. Он ему не верит.       – Правду? – Спрашивает Тоору.       – Да! Правду! Хоть раз в жизни отбрось эти игры разума, будь честен, говори правду. Для себя, а не для кого-либо другого, Ойкава.       Тоору вздрагивает, глубоко задетый словами Хаджиме. У него щиплет глаза, когда он хватается за собственную грудь – что угодно, лишь бы избавиться от чувства пустоты в животе от того, что Хаджиме называет его признание в любви игрой разума.       – Ты хочешь знать правду? – Он шепчет эти слова.       – Просто будь откровенен, Ойкава, – требует Хаджиме, и его глаза темнеют.       – Ты хочешь, чтобы я был честен. Хорошо, я буду. Я буду, – повторяет Тоору, его голос становится громче по мере того, как неприятие проникает в самые кости, сокрушая их вместе со всеми мечтами, которые у него когда-либо были о них, стоящих бок о бок друг с другом.       – Te amo, te adoro. Me quemo de ganas de estar contigo. He vivido dos vidas y nunca nadie se acercado a lo que siento por ti. Si el diablo o el mismísimo Dio me da otra oportunidad te querré una tercera, cuarta y quinta vez. Cuantas veces me lo pidan. -I would not suffer for it,- es un privilegio poder sentir esto por ti. Te amo, Hajime. Te amo! Ya viví una vida sin ti, no lo quiero volver hacer. Por favor, no me pidas eso. Todo menos eso.       Первые слезы вырываются наружу, даже когда он зажмуривает глаза, пытаясь остановить их, надеясь отгородиться от всего происходящего. Это не то, чего он хотел, но ему никогда не было легко – так почему же он ожидал, что все пойдет по-другому?       – Ойкава, – начинает Хаджиме, смущенный и встревоженный, но больше обеспокоенный. Он тянется к Тоору, который падает в его объятия.       – Хаджиме, пожалуйста, поверь мне. Пожалуйста, поверь, – Тоору заикается между судорожными вдохами, в то время как его слезы продолжают катиться. Он прячет лицо в груди Хаджиме, пытаясь унять дрожь, пытаясь выровнять дыхание, пытаясь остановить слезы.       – Я верю, верю. Прости. Я не…Я не понял, что ты сказал, но я знаю, что ты был серьезен. Я знаю, что ты был честен. Прости, – говорит он, мягко проводя пальцами по густым волосам Тоору. – Прости меня.       Они еще долго стоят там после того, как слезы Тоору останавливаются и высыхают на его щеках.       Гораздо позже, когда они расстаются этой ночью, Тоору спрашивает, точно ли Хаджиме не против того, что Тоору тоже поедет в Калифорнию. В конце концов, хоть он и готов идти за Хаджиме, куда бы тот ни пошел, но и принуждать его не собирается. Ответ не следует немедленно, вместо этого Хаджиме изучает его лицо, пока они оба стоят в генкане. Находясь так близко, Тоору почти может сосчитать ресницы Хаджиме, темные и мягкие над ярко-оливковыми глазами. Его глаза не так уж и нечитаемы, время и расстояние никогда не могли притупить способность Тоору прочувствовать друга. Это его подстраховка, что придала смелости в конце концов открыть сердце и довериться Хаджиме, который поймает, прижмет к себе и позаботится в ответ.       – Почему бы нам не поговорить еще немного об этом после победы над Шираторизавой на следующей неделе? – Предлагает Хаджиме через минуту.       – Хорошо, – Тоору соглашается, и его мысли уже на площадке, он готов подарить Хаджиме выигрыш, который тот заслуживает. – Хорошо.              Неделю спустя       – В тот раз, перед турниром, это было признание? – Спрашивает Хаджиме.       Тоору отрывает взгляд от своего ноутбука, пока лежит, вытянув ноги перед собой и занимая большую часть кровати Хаджиме. Они оба как раз заполняют заявления на поступление в колледж, поскольку уже подали заявки на сдачу тестов на знание английского языка.       – А..?       – Не надо. Ты знаешь, о чем я говорю. То, что ты сказал по-испански... Было ли это… ну… – Хаджиме теряется, его голос замирает в явном смущении. Его шея заливается ярким румянцем, который достигает кончиков носа и ушей.       Мило, думает Тоору и:       – Э-э, ага, – признает с кривой улыбкой.       Хаджиме что-то бормочет, затем протягивает руку и забирает ноутбук у того с колен. Он откладывает его в сторону, придвигается ближе и пристально смотрит на Тоору.       – В следующий раз говори то, что хочешь сказать, по-японски, – требует он, и румянец на его лице становится невероятно красным.       – What about in English? We really should practice it more if we’re moving to the United States, – заявляет Тоору с дерзким огоньком в глазах, который заставляет Хаджиме раздражиться.       – Серьезно, Тоору, – он скрещивает руки на груди, словно пытаясь избавиться от смущения из-за того, что подтвердил чувства друга к себе. – Так что ты собираешься делать, если все-таки поедешь со мной?       Тоору закатывает глаза, уголки его рта слегка приподнимаются, выражая нежность.        – Не «если», Ива-чан. Я поеду с тобой в Калифорнию, – говорит он, указывая на ноутбук, который теперь отодвинут далеко в сторону.       Хаджиме качает головой, столь же безуспешно пытаясь скрыть собственную улыбку.       – Хорошо, что ты собираешься делать, когда приедешь в Калифорнию?       Тоору делает вид, что размышляет об этом, наклоняет голову набок и слегка прищуривает глаза. Его мысли действительно на минуту возвращаются к теплому климату Южной Америки, свежему соленому бризу Атлантического океана и остроте теплого песка под ногами.       – Знаешь что, Ива-чан? Я уже некоторое время думаю, что было бы неплохо, начни я все сначала.       Тоору подносит руку к своему подбородку и проводит большим пальцем по нижней губе, устремив взгляд куда-то за плечо Иваизуми.       – И что это значит? – Хаджиме сводит брови вместе.       – Просто… Я люблю волейбол – конечно. Я мог бы играть в него всю жизнь, и он бы мне никогда не надоел, но я хочу встряхнуться после школы. Я подумывал испытать себя в пляжном волейболе.       Хаджиме выглядит ошеломленным, его глаза широко распахиваются, а губы почти приоткрываются.       – Чего?       Тоору смеется: запрокидывает голову и закрывает глаза, чтобы насладиться воспоминаниями о ярком бразильском пляже из другой жизни, о человеке, который напомнил ему о том, почему он вообще играет.       Волейбол – это весело!       – Да, – говорит Хаджиме, снова привлекая к себе внимание Тоору. – Да, могу это представить. Ты бы определенно правил и этой площадкой.       Он улыбается и кладет руку ладонью вверх на кровать между ними. Тоору – слабовольный, глупый, преданный Тоору, – ничего не может поделать, кроме как накрыть ее своей. Просовывая свои пальцы между пальцами Хаджиме, он сжимает их ладони вместе – нежно, но твердо. Обещанием совершенно новой жизни, которая будет проведена вместе. Руку, за которую можно держаться и никогда больше не отпускать.