Пуль хватит с лихвой

      Марти идёт следом за Растом, глядя на его худую спину — ещё более худую, чем десять лет назад, — и понимает: тот привёл его на свой чёртов склад.       Тот самый склад, который отказался показывать полиции.       Чёрт. Чёрт…       Поняв, что Раста подозревают, а его, Марти, пытаются заставить против него свидетельствовать (причём поначалу вообще выпытывали окольными путями — пока не были вынуждены спросить в лоб), он был в ярости — такой ярости, какой сам от себя не ожидал. Кажется, он не злился так с тех пор… чёрт — с тех самых пор, как Раст трахнул Мэгги. Ну, или она его — но не суть.       Чёрт. Почему же ты до сих пор вызываешь у меня настолько сильные эмоции, Растин Коул?..       Разумеется, «помочь выяснить правду» он отказался наотрез. Пусть выясняют её сами, чёрт бы их побрал, — а он больше не служит в полиции и не обязан свидетельствовать против человека, которого не видел последние десять лет и с которым когда-то был близок… слишком близок.       То, что Раст был виновен изначально, — разумеется, это бред собачий. Может, Марти знал его и не идеально, но всё же достаточно хорошо, чтобы твёрдо быть уверенным: большей чуши не придумать. С тех пор, как он ушёл из полиции, они там, похоже, совсем разучились работать. Только набрали вдесятеро больше чёрных копов — что им явно не помогло.       Но за прошедшие десять лет… а так ли Марти уверен, что Раст не мог измениться за прошедшие десять лет?..       Люди меняются. Порой кардинально. Люди — чёрт возьми, люди элементарно сходят с ума. Что делает их совсем другими.       Раст не был никаким грёбаным маньяком, когда они с Марти были напарниками. Когда они… они… когда они были вместе.       Но за прошедшие десять лет…       Марти идёт за Растом и чувствует, как с каждым шагом на сердце ему всё больше ложится свинцовая тяжесть.       У Раста была далеко не самая лёгкая жизнь. Проблемы с наркотиками и алкоголем, лечение в психушке…       Гиперфиксация на их деле. На самом громком из их совместных дел.       Что, если…       Раст всегда думал об этом деле слишком много. И что, если избыток мыслей привёл к тому, что…       Марти не хочется в это верить. Не хочется — до последнего.       Но — разве он первый, кто не хочет верить в подобное касательно близкого человека?..       Близкого. Чёрт… чёрт.       Ты ведь по-прежнему мне близок, Растин Коул. Так я и не смог перестать о тебе думать — за все эти десять лет.       Мог ведь послать прошлое к чёрту. Должен был… должен был послать.       Мог жениться во второй раз. На ком угодно — было бы желание, а найти хорошую женщину всегда можно. Особенно если ты сам — не самая худшая партия; а Марти точно знал, что он не из худших.       Но…       Заводить новые продолжительные отношения не хотелось. Всё это время он встречался иногда с женщинами (какого чёрта, он всё ещё здоровый мужчина, которому нужен секс), но почти ни с одной из них — дважды. Хотя бы для того, чтобы они не начинали (пусть даже втайне от себя самих) надеяться на что-то большее.       Встречаться с мужчинами не хотелось вообще. Да, можно было бы подцепить кого-то случайного в баре, как в молодости, — сейчас с этим ещё проще, чем тогда…       Чёрт.       Ни мужчины, ни женщины — все они не были Растином Коулом.       Чёрт бы его побрал совсем.       Порой у Марти мелькали мысли отыскать Раста. И порой — чёрт, порой он был почти готов им поддаться.       Отыскать в любом штате, куда бы он ни уехал, прийти, коснуться руки и сказать: поехали домой в Луизиану.       Чёрт. Недаром он раньше всегда думал, что мужчина не должен быть один. Похоже, одиночество сделало его совсем сентиментальным.       Если бы Раст тогда не уехал… чёрт, да, он пришёл бы к нему. Через недельку-другую, остыв после их с Мэгги предательства. Пришёл бы сам, предложил всё забыть. Даже извинился за драку — почему бы и нет.       Но Раст уехал. И все эти годы Марти убеждал себя: может, к лучшему?       Может, он там — где бы сейчас ни был — начал новую жизнь. Встретил наконец подходящую ему женщину… или (чёрт, чёрт!..) другого мужчину.       Может, у него всё хорошо.       Или он просто не хочет видеть Марти — после всего. И послал бы к дьяволу, если бы тот отыскал его и позвал (домой) в Луизиану.       Чёртов ты Растин Коул. Если бы я знал, что у тебя никого нет… и что ты не пошлёшь меня ко всем чертям, едва увидев…       Я бы нашёл тебя. Правда. Нашёл, и приехал, и позвал домой. В конце концов… в конце концов, у меня уже даже жены не было — и нет. Нет больше никого постоянного; постоянны, чёрт бы их побрал, только мысли о тебе.       Я даже думал, что своими дурацкими переживаниями нажил себе рак желудка. Ты ведь об этом не знаешь, а, Раст? Меня впервые скрутило болью на свидании с очередной хорошенькой женщиной — и вместо романтического вечера она утешала меня и пыталась напоить какими-то таблетками. Позорище, ничего не скажешь; поэтому я и отказался встретиться с ней снова, хоть она и предлагала.       Собираясь к врачу, я тогда думал: а ведь если рак, ты и об этом не узнаешь. И хоронить меня придётся бывшей жене — даже не нашлось никого ближе, чтобы указать его в страховке. Мать, конечно, ещё жива, но — к чёрту, она уже намучилась с отцом, когда он умирал от рака простаты. Второй раз этого ада точно не заслужила — и хорошо, что живёт далеко. Пусть не знает до последнего; пусть лучше с организацией похорон ебётся Мэгги.       И вообще, если это окажется рак, не буду я — как отец. Помню, как долго он умирал, как страдал перед смертью… к чёрту. Пистолет у меня, к счастью, есть; и рука не дрогнет. А Мэгги в какой-то степени даже поделом — заниматься похоронами, ещё и после самоубийства. Нет, мы с ней, конечно, давно уже нормально общаемся — ради дочек, — но…       Это ведь из-за неё мы с тобой расстались. Как бы там ни было — всё равно из-за неё.       Дочек, конечно, жаль. Но если им предстоит меня потерять — потеряют в любом случае; а медленное умирание и для близких в сто раз хуже быстрой смерти. На примере отца я в этом слишком хорошо убедился.       Забавно будет, а? Раком в первую очередь пугают курильщиков, сигарету изо рта не выпускал ты, а рак окажется у меня. А что там у тебя, я даже не узнаю… и ты не узнаешь — если меня не станет.       К счастью, вместо рака оказался дурацкий гастрит (по словам врача, от некачественного фастфуда и кофе натощак) — и теперь Марти старается вовремя пить назначенные таблетки и хоть немного следить за питанием. Да уж, когда ему готовила Мэгги, ни о каком гастрите и речь не шла.       И что, если за эти годы правда…       …если за все эти годы, за мыслями об их деле, у Раста поехала крыша, и…       Может, найди его Марти и предложи поехать домой — как хотелось до боли, хотелось частыми одинокими вечерами, — этого бы не случилось?..       Нет уж. Не будет он брать на себя ответственность за то, что Раст тронулся рассудком, — если, конечно, тронулся.       Но если… если — да…       Нет, Раст, свидетельствовать против тебя я всё равно не стал бы. И плевать, если кому-то кажется, что это мой долг. Они же считают себя хорошими копами, верно? Вот и пусть сами докапываются до правды.       И ведь докопаются. Раз уже вышли на след — и если (вдруг!..) ты и правда виновен…       Ещё шаг. Ещё. Как долго они идут от машины к проклятому складу…       Если — вдруг — подозрения оправданы, зачем Раст ведёт его сюда? Едва ли для того, чтобы попытаться убить, — да ему это и в любом случае ни к чему, даже если он повредился в уме. Но что, если…       Похвастаться грёбаными трофеями. Дескать, как бы там ни было, я по-прежнему считаю тебя своим единственным другом — вот и…       Чёрт. Чёрт.       В таком случае можно было бы, конечно же, попытаться заговорить ему зубы — хоть и чертовски трудно будет проделать это с Растином Коулом, что бы там ни случилось (возможно) с его мозгами. А потом…       Пойти в полицию или умолчать — не суть важно.       Если на след вышли — и если человек виновен, — значит, рано или поздно всё выплывет на поверхность.       И тогда…       Марти осторожно заводит руку назад. Просовывает под пиджак, достаёт из-за пояса пистолет — приготовленный на всякий случай ещё в машине. Он не хочет верить в худшее, до последнего не хочет — но если…       К чёрту, Раст. Не могу я допустить, чтобы ты пошёл под суд. И в тюрьме тебе не место. И в психушке.       Так уж вышло, что ты по-прежнему — близкий мне человек. Слишком близкий… самый близкий.       И я просто не могу позволить, чтобы тебя…       Даже если забыть о том, что нельзя позволить маньяку безнаказанно гулять на свободе, — на твой след уже вышли.       И если я сейчас пойму, что ты виновен…       Так будет лучше. Прежний Раст меня бы точно понял. А какой ты сейчас…       Как же хочется верить, что всё тот же. Прежний. Как же хочется.       И вовсе не потому, что не хочется становиться убийцей, или сдавать тебя полиции, или…       К чёрту. Полиции я тебя не сдам. И если пойму, что ты виновен, — так будет лучше.       И если мне придётся это сделать…       Мне бы, наверное, много не дали. Если ты виновен — и если подсуетиться с хорошим адвокатом, и упирать на то, что я испугался за собственную жизнь или впал в состояние аффекта, узнав, что бывший напарник (и друг, и любовник…) оказался преступником…       А, блядь. К чёрту всё.       Я и сам не хочу под суд — но дело даже не в этом.       Просто…       Все эти годы я знал, что ты жив. Где-то далеко, возможно, с кем-то другим, — но жив. Может быть, даже счастлив… пусть и без меня.       А если… если мне придётся…       К чёрту. Это всё-таки лучше, чем рак желудка. Во всяком случае, быстрее.       На двоих у меня пуль хватит с лихвой. И если, войдя следом за тобой на этот склад, я пойму, что ты виновен, — просто ни один из нас оттуда не выйдет. И пусть потом расследуют что хотят.       Может, газетчики даже сочинят какую-нибудь романтическую историю. Они это любят.       Просто если я пойму… и если мне придётся…       Ладно. Я сумею. Правда сумею. И тебя, и себя.       Не потому что так надо, а потому что…       Не место тебе за решёткой, Раст. А мне…       Не место в мире, где нигде нет тебя?..       Особенно если придётся — самому…       К чёрту. К чёрту сентиментальность. Тем более, что мне может сейчас понадобиться твёрдая рука.       Для двоих…                     Небо кажется мягким. Мягкая темнота. Таким оно ему запомнилось. Таким он не видел его восемь лет. На Аляске небо — как чёрное стекло. И звёзды будто хрустальные, сверкают бело-прозрачными гранями, пряча внутри радугу, кажется, пропускают через себя весь свет Вселенной, откуда бы тот ни исходил, как бы слаб ни был. В Луизиане они другие. Более низкие, более размытые, даже на безоблачном небосклоне будто подёрнутые едва различимой глазу дымкой. Зеленоватые, бессонные, тинно-болотные. Глаза диких кошек в камышах. Раст привык к ним. Даже полюбил. Они следили за его поисками, провожали до порога, когда металлическая дверь склада опускалась, оставляя их снаружи сторожить всю собранную добычу. Они видели, сколько он пьёт и какая по счёту сигарета дрожит в его пальцах, подглядывали сквозь неплотную ткань занавески в единственное окно. Терпеливые, вкрадчивые болотноглазые твари, кажущиеся предвестниками дурных знамений и ставшие родными.       Фонарь как искусственная луна. Заливает всё мёртво-янтарным светом, делая похожим на сон. Раст привык и к нему тоже. За эти почти два года бесчисленные поездки сюда, сухими ночами, дождливыми ночами, жаркими и сырыми, когда будто дышишь распылённой водой, ветреными, когда запах болот проникал даже внутрь, доносимый через расстояние. Иногда он возвращался домой той же ночью, через час или два, иногда — не покидал склад до утра или полудня. Иной раз пропадал на несколько дней. Каждая мелочь, каждое свидетельство оседает здесь, находит своё место в смертоносной мозаике, перетасовывается, если добавляются новые кусочки и если необходимо. Всё, что есть у Растина Коула, находится здесь. Его главное, уродливое сокровище, цель всей жизни. Головоломка с выбитыми деталями, которые он по-прежнему надеется отыскать.       Они снова бок о бок, в одной машине, и Марти молчит. Раст помнит его более разговорчивым… и слишком много всего помнит. Чего не смогли вытравить холод Аляски и редкие чужие объятия. Ни курево, ни все цвета алкоголя, ни обманчивая сладость травы. Ни периодически возвращающаяся бессонница. Ни хрена тебя не вытравить из сердца, Мартин Харт… Но мы здесь не поэтому. Тебе нужно видеть. Чтобы поверить, тебе всегда нужно было увидеть.       Машина тормозит возле ряда прямоугольных контейнеров, неотличимых друг от друга, как близнецы. Раст выходит из машины, Марти, секунду помедлив, делает то же самое. Оглядывается по сторонам. Коул спокойно идет вперёд — знакомыми метрами асфальта, бесшумными шагами, сквозь оранжевый свет. Блики скользят по рифлёной поверхности, как механические светлячки. Едва уловимое движение. Ещё менее различимый, но такой знакомый шорох. Болотноглазые коты затаились среди теней, подобрались на пружинистых крепких лапах. Раст почти физически чувствует, как пальцы Марти касаются чёрной стали, так, будто это его собственная рука. Значит, ты поверил, напарник… Или готов поверить? Ты колеблешься, я это чую. Идёшь за мной и не знаешь, каков я теперь. Интересно, что ты ожидаешь увидеть?.. Чего бы ни ждал, но просчитал разные варианты. На самом деле это хорошо. Ты стал более предусмотрельным… И примешь верное решение.       Металлическая дверь ползёт вверх. Дикие коты выходят из своих укрытий. Раст погружается во тьму. Щёлкает выключатель. Гость переступает порог. Какое решение ты примешь, напарник? Стоит только оглянуться…       …Свет бьёт Марти по глазам — резкий, холодный, искусственный свет. Приходится не только зажмуриться, но и прикрыть глаза ладонью, — и прежде, чем он успевает передумать за долю секунды ещё больше, чем успел передумать до этого, слышится знакомый щелчок зажигалки.       Зажигалки. Не снимаемого с предохранителя пистолета.       Раст неожиданно включил свет не для того, чтобы застать его врасплох? Может, и не неожиданно вовсе, а просто — включил? Или — всё-таки понял, чёрт, ты всегда был слишком умным, Растин Коул, всегда опережал меня хотя бы на полшага, а чаще и больше, — но ослепил на мгновение только для того, чтобы я…       …не наделал возможных глупостей?..       Чёрт. Он всё-таки успел передумать кучу мыслей меньше чем за секунду.       И пистолет всё ещё в руке — спрятанный за спиной. И при желании он, может, ещё успеет его выхватить, и Раст взялся за сигареты, а не за оружие, — и…       — …Что с собой носишь?       Секунда заканчивается, и время отсчитывает новую. Глаза наконец удаётся открыть.       Раст смотрит на него, закуривая. Спокойный, невозмутимый взгляд.       Понял. Всё-таки понял.       И — как ни в чём не бывало взялся за сигареты, а не попытался защититься. И…       — …38-й.       — С разрывными пулями?       — Да.       Мелькает запоздалая мысль: благодаря разрывным пулям у Раста осталась бы сквозная дыра во всю грудь… а себе бы он, наверное, снёс пол-черепа. Да уж, хорошая подлянка для Мэгги — которую вызвали бы в морг глядеть на эту красоту.       Ну и к чёрту. Пережила бы. И у неё точно хватило бы ума велеть привести его к похоронам в приличный вид — до того момента, как приедет мать.       — Вполне сойдёт.       Раст идёт вглубь склада. Марти — за ним.       Даже не потребовал объяснений. А ведь ты вправе их от меня сейчас потребовать, Раст.       Чёрт бы тебя побрал… напарник.       Марти оглядывается по сторонам. По-прежнему хмуро, всё больше понимая, что склад забит самовольно собранными уликами, — но уже зная, что Раст невиновен. Нет, может, в чём-то и виновен — по букве закона, которая далеко не всегда соответствует духу, — но уж точно не в том, в чём его подозревают и во что Марти (пусть и частично) чуть не поверил.       Чёрт…       Теперь он знает. Пока что без неопровержимых доказательств, но — знает наверняка. Всё-таки и у него чутьё обычно срабатывает не самым худшим образом.       Но, как выяснилось, и не самым лучшим…       Раст, неужели тебе правда не нужны от меня никакие объяснения?..       — …С осторожностью перебрать невозможно, — Марти понимает, что, кажется, на долгие объяснения сейчас и не способен (чёрт — может, Раст понимает это тоже?..), но заставляет себя сказать хотя бы эту фразу.       Подойдя к лампе, прикручивает слишком яркий свет.       Раст глубоко затягивается сигаретой.       Секунду молчит — и как ни в чём не бывало начинает говорить о деле.       Значит, не сейчас, напарник.       Но я всё-таки объяснюсь. Я должен.       Просто — позже…                     Объяснение, которое Марти пообещал самому себе, запоздало ещё больше, чем он рассчитывал.       Сперва их полностью захватило обсуждение дела. То, в чём подозревают Раста копы, то, в чём его почти готов был заподозрить Марти, то, что он собирался сделать, если подозрения подтвердятся, — всё отошло даже не на второй, а на третий план.       На втором плане был сам Раст. Изменившийся за все эти годы — и всё равно прежний.       И ни черта не изменившиеся чувства.       И когда оба решили, что на сегодня с разговорами о деле можно закончить…       — Ты ведь живёшь один? — вопрос Раста. Спокойным голосом, с прямым взглядом в глаза. Без тени смущения.       — Да, — а вот у Марти в горле пересохло так, что он едва смог выдавить из себя короткий ответ.       — Поехали к тебе.       «А давай это ты угостишь меня пивом?..»       Марти вспомнил дурацкую, нежданную радость, нахлынувшую от этого вопроса Раста — и от его улыбки. Не менее дурацкое возбуждение, возникшее, стоило Коулу заглянуть в окно его машины…       Злость, когда в баре Раст впервые заговорил о деле. Сердитую мысль: так вот для чего я тебе понадобился, ну конечно, только такой дурак, как я, мог поверить, что в тебе прежняя страсть взыграла…       Тогда Марти и сказал Расту то, что было откровенным враньём: если бы ты тонул, я бы тебе камень бросил. И Раст никак не показал, что его это задело, — должно быть, слишком хорошо знал, что Марти не то что не бросил бы камень, а если бы не смог его вытащить, то утонул бы вместе с ним. Несмотря ни на что.       Потом… потом — всё остальное.       Холодная рукоятка пистолета в ладони. Мысли о том, что на двоих пуль хватит с лихвой, и что нужна твёрдая рука… и что он сможет.       Объяснение, которого Раст не потребовал, а Марти решил отложить.       Полностью захватившее умы, так и не желающее кануть в прошлое дело.       И вот теперь…       «Поехали к тебе».       И они поехали. И стоило Марти закрыть за ними дверь своей квартиры (и близко не дотягивающей до того дома, где он когда-то жил с Мэгги и дочерьми, но — ничего, для одинокого холостяка более чем прилично, и привести кого-то к себе тоже не стыдно), как Раст первым положил ладонь ему на затылок, развернул к себе лицом и притянул для поцелуя.       И — хотя сегодня они были выпившие, но не обкуренные, — сделал то, что в их прежние годы обычно делал только под кайфом: отдался лицом к лицу, на спине, даже не попросив выключить ночник. Как всегда, страстно, горячо… и чёрт — даже не молча. Даже не с этим своим приглушённым журавлиным клёкотом, который Марти не смог бы забыть, даже если бы очень хотел.       «Да, да, да… да-а-а!..»       Да уж, не знал я, что ты умеешь так стонать, Растин Коул… Тоже соскучился, а?..       …В спальне тихо. Мерцает в темноте огонёк сигареты, мерно бьётся под щекой сердце Раста.       Марти испытывает совершенно дурацкое чувство, будто прошедших десяти лет не было… или будто они не расставались, а провели их вместе. Всё оказалось так просто. Всё оказалось совсем как раньше… если не лучше.       Несмотря на появившуюся седину и прочие изменения во внешности. На его плешь и брюшко, на ставшую ещё более заметной худобу Раста.       А вот его усы, как оказалось, при поцелуе колются приятно. И прочёсывать пальцами отросшие волосы приятно тоже; и снимать с них резинку.       Так легко оказалось сойтись снова. Даже в чём-то легче — будто пали последние невидимые преграды и ушли потаённые тени.       Ладонь Раста привычно (чёрт — ни одна из привычек не забылась…) поглаживает его по голове. Похоже, плешь ему совершенно не мешает.       Переплетаются ноги, руки Марти обвивают туловище Раста — хочется быть как можно ближе друг к другу. И костлявая грудная клетка под щекой — лучше, чем грудь самой роскошной женщины, согласившейся бы лечь с ним в постель.       — Раст…       — М?..       Марти приподнимает голову, и Раст — снова привычно — подносит свою сигарету к его губам, давая затянуться. Мажет ещё более шершавыми, чем раньше, подушечками пальцев; убирает руку, и огонёк сигареты снова отдаляется.       — Хотел сказать, — Марти проводит языком по губам, слизывая привкус то ли табака, то ли кожи Раста. — Сегодня днём… ты ведь понял. Я знаю, что понял… но я всё равно хотел сказать. Должен сказать.       Раст молчит. Снова затягивается сигаретой — огонёк на секунду вспыхивает ярче, — и Марти понимает: слушает.       — Нифига я не поверил этим чёрным копам, — сердито говорит Марти, снова укладывая голову Расту на грудь. — Поначалу. Ну, когда они стали намекать — на тебя, — а потом уже и сказали прямо… Не поверил. Но — знаешь, как оно бывает? Крохотная вероятность всегда остаётся. Как бы хорошо ты человека не знал, как бы… как бы сильно не…       «Как бы сильно не любил». Но он до сих пор не решается произнести это вслух.       — Я знаю, как оно бывает, — продолжает Марти. — Ты тоже знаешь… мы оба знаем. Как у людей что-то перемыкает в голове, а близкие не верят даже в зале суда. Мы знаем. Мы слишком часто с этим сталкивались. Оба.       Раст молчит. Слушает. Его ладонь спускается с головы Марти ниже и начинает поглаживать шею и спину.       — Я знаю, ты понял, почему я приготовил пистолет, — говорить всё труднее, но — чёрт, Марти правда должен это сказать. Даже если Расту слова не нужны — нужны ему самому. — Если бы… если бы эти двое оказались правы… если бы я понял, что…       Пауза. Раст, похоже, докурил и чуть сместился, чтобы дотянуться до пепельницы и затушить окурок.       — Если бы ты оказался виновен, они бы всё равно до этого докопались, — голос звучит всё тише — но по-прежнему твёрдо. — Это ты тоже знаешь. И я подумал… подумал, что в суде, в тюрьме, в психушке — тебе не место. Подумал, что ты и сам так сочтёшь — или счёл бы, если бы был в своём уме… ну, если сейчас ты не в своём уме. Чёрт.       Раст едва слышно хмыкает, но продолжает его гладить. Рука не вздрагивает. У Марти она бы тоже не вздрогнула… если понадобилось бы…       — Ты всё понял, — повторяет Марти. — Я знал, что даже если ты виновен, то привёл меня туда всяко не для того, чтобы убить, — неподходящее время и место, даже если бы ты свихнулся настолько, чтобы решить и меня… Но я не хотел, чтобы они пришли тебя арестовывать. И решил: если пойму, что ты виновен… неважно даже, готов я тебя покрывать или нет. На твой след всё равно выйдут — а значит, лучше мне разобраться с тобой самому. Ты понял, да… И не знаю, понял ли, но — если бы мне пришлось это сделать, оставлять тебя там одного я тоже не собирался. Не потому что сам боюсь суда… неважно. На двоих бы у меня пуль хватило с лихвой. Вот так. Да, я знаю, это не оправдание — говорить, что тоже не стал бы жить, если бы пришлось… своей рукой… близкого человека. Не оправдание.       Ещё одна пауза. Раст чуть сдвигает ногу, чтобы удобнее обвить ею ногу Марти.       На секунду Марти представляется, как они остались бы лежать там вдвоём — не среди улик, которые в одиночку собирал Раст, а среди его предполагаемых трофеев. Два тела, одна кровавая лужа — скорее всего, она слилась бы воедино… А ещё — перед тем, как поднести пистолет к собственному виску, Марти сел бы на пол и уложил тело Раста к себе на колени. Хорошее фото для газеты — если какой-то ушлый газетчик успел бы (или ему позволили бы) это сфотографировать. Но плевать — и на газетчиков, и на полицию.       Сперва проверил бы пульс — точно ли выстрел был смертельным, хоть там даже и рана во всю грудь. Потом — сесть на пол, подтащить Раста себе на колени, погладить по волосам…       В лицо — в голову — он Расту выстрелить бы не смог. Выстрелил бы в сердце, проверил пульс… А лицо — лицо оставил бы нетронутым. Чтобы смотреть в него до конца.       Потом — всё-таки позвонил бы этим двоим. Сказал бы: приезжайте и забирайте, всё и всех. Ну, чего им с Растом валяться там дня два или три, пока тугодумы из полиции сообразят проверить?       Потом — последний выстрел. И если там, за гранью, что-то всё же есть, там Раст точно встретил бы его прежним. И понял бы, почему Марти сделал то, что сделал.       Всего этого он Расту не говорит, но, кажется, тот понимает. Кажется, Раст понимает вообще всё.       — Прости, — произносит Марти и затихает в объятиях Раста, слушая биение его сердца.       Раст легко может себе это представить. Треск выстрела, будто переломили сухую ветку, короткая вспышка, запах пороха. Гладкий и твёрдый обжигающий кусочек, начинённый распадающейся на части смертью, доходящий до сердца в одно мгновение, врастающий в него. Что бы он успел почувствовать? Взгляд Марти, руку, сжимающую чёрную рукоять, привкус тёплой крови во рту, гаснущий свет? Прикосновения напарника — скорее всего, уже нет. А жаль. Ему бы не помешало немного тепла напоследок. Собственное разливалось бы вокруг него, уже не согревая, только пропитывая насквозь одежду. Кровь и темнота, и где-то во всём этом Марти, нажимающий на курок во второй раз.       Почему-то Раст не может представить, какие трофеи насобирал бы в своём безумии, их перед взором не возникает, зато увидеть себя на коленях у бывшего напарника — запросто. Марти перебирал бы его волосы, как делал не раз, когда они были моложе, как делает сейчас сам Коул — пальцы всё не останавливаются, продолжают гладить потерявшие в своей густоте тропинки, обрётшие больше серебра, чем золота.       — Ты поступил бы правильно, Марти… Я бы не ждал от тебя другого, — он негромко вздыхает и смыкает объятия крепче, приподнимается, целует Харта в макушку. Знает, что на его месте поступил бы так же. Зло нужно останавливать. Даже если когда-то оно было родным. Даже если продолжает таким оставаться.       — Да, — тихо откликается Марти и тоже вздыхает — прерывисто, с облегчением. Раст понял… всё понял. Впрочем, могло ли быть иначе — с Растом?.. — Ты бы сделал то же самое, — он чуть шевелит головой на груди Раста и касается губами кожи возле острой ключицы. — Для меня. Если бы вдруг пришлось. Я знаю.       Пара секунд тишины. Спокойствия, понимания… умиротворения.       Возможно, их старое дело, которое Раст так и не сумел отпустить за все эти десять лет (так же, как они оба не сумели отпустить друг друга — в сердцах), ещё приведёт их к гибели. Но они оба в здравом уме и твёрдой памяти — а значит, едва ли этой гибели суждено состояться от руки друг друга.       — Давай спать? — мягко спрашивает Марти и возится в объятиях Раста, устраиваясь поудобнее.       — Давай, — отзывается Раст. Натягивает тонкое одеяло повыше на плечо Марти, снова, напоследок, проводит ладонью по коротким волосам, продолжает обнимать. Закрывает глаза.       На этот вечер оставить в покое заколдованный клубок из преступлений, тайн, человеческих горестей и грехов, который снова привёл их друг к другу. Позволить ему откатиться чуть в сторону, но в поле зрения — пусть себе лежит хотя бы до завтрашнего утра. Сейчас не хочется к нему прикасаться, достаточно того, что он и так прошил своими нитями всю жизнь Растина Коула. Пусть тоже вздремнёт. А потом — потом Раст снова будет расплетать туго затянутые узлы и тройные петли, находить неровные и тощие обрывки.       Но не раньше, чем пепельное утро начнёт строить свои молочно-туманные мосты среди тростника.