Ну что, ягнята замолчали?

      В окошке браузера открыто тридцать девять вкладок, но Джонатан щелкает по новой ссылке в конце только что дочитанной статьи. Теперь их сорок, и Google Chrome предостерегающе подвисает. Беглого взгляда, прокручивания колесиком мышки вверх-вниз достаточно, чтобы сообразить, что на экране открылся какой-то газетный архив. То ли работники библиотеки, то ли неравнодушные тру-крайм фанаты отсканировали практически все еженедельные и ежедневные выпуски, выходившие в нужный Джонатану Шоу период. Когда тела только обнаружили в том заброшенном доме, шумиха поднялась невероятная, все издательства отправляли лучших репортеров на поиски информации. Собранное на этом сайте — настоящий клад, и Джонатан поправляет сползшие очки, силиконовые носовые упоры будто скользят по переносице, не особо фиксируясь, и он понимает, что лицо покрыла испарина. От волнения, напряжения… Есть маленький шанс, что Сиенна права, он в самом деле реагирует не очень здраво. Но ничего не может с собой поделать. Зудящее под кожей любопытство гораздо сильнее.       Кому какое дело, что у мальчишек его возраста ладошки должны потеть от волнения перед очередной смазливой черлидершей, а не в момент чтения статьи о непойманном серийной убийце. Кому вообще на него не плевать?       Chicago Sun-Time, The Dallas Morning News, Newsday, The Arkansas Gazette… За чтением пролетает два часа, он сосредоточенно изучает каждый абзац, выдыхает быстро и коротко, и все делает и делает заметки в скетчбуке отца. Все новое подчеркивается синим маркером, желтым — старое, но по-прежнему представляющее ценность, розовым — забавные ляпы, чаще всего попадающиеся в газетах из особенно далеких штатов, не способных позволить себе факт-чекинг. Откуда-то те взяли информацию про двадцать семь жертв, про следы сексуального насилия, про пентаграммы и прочие оккультные символы, которыми был исписан заброшенный дом… Ерунда.       Джонатан снимает очки, вытягивает из стоящей на краю стола коробки бумажную салфетку и вытирает лицо. За текущий подход им исписано больше пятнадцати страниц, не каждый учебный конспект может таким похвастаться.       Джонатан поднимается, дергает затекшими ногами, сгибает в воздухе то одну, то другую, сбрасывая напряжения. Ощущение покалывания усиливается и пропадает окончательно. Он блаженно потягивается, щелкая позвоночником, и в пол оборота замечает на мониторе странное крупное пятно. Он помнил, что открытым оставался вордовский лист с наполовину набранный текстом. То, что он видит сейчас, на него ничуть не похоже. На весь монитор развернут отсканированный с отцовского блокнота портрет Клоуна-Потрошителя, виден каждый карандашный штрих, холодеющая пустота в черных глазах. Бездонные омуты без радужки посреди безупречно чистого белка. Эффект «Зловещей долины» во всей красе. Не будь взгляд клоуна отведен в сторону, как будто в углу комнаты было что-то более интересное, Джонатан бы не совладал с собой. Прямого зрительного контакта он не выдержал бы, просто сбежал.       Не то, чтобы сейчас он поступает более благоразумно, но хотя бы не создает свидетелей своей истерике.       Он подлетает, выдергивает не просто провод, вырывает из розетки весь удлинитель, погружая комнату в полумрак. Гаснет гирлянда, выключается беззвучно компьютер. Джонатан дышит глубоко, через рот, игнорируя, как жалобно трясется нижняя губа. Рисунок не мог просто так оказаться на компьютере, купленном уже после смерти отца, его нельзя было достать нигде в интернете. Папа был комиксистом относительной известности, популярностью пользовались лишь некоторые линейки, поэтому вряд ли кто-то вообще знал о существовании скетчей с бесчеловечным монстром-клоуном. Только отец. Только тот человек, использовавший образ черно-белого мима для своих чудовищных преступлений.       Только Джонатан.       Потому что только он знает где был спрятан отцовский блокнот, он единственный добрался до тайника. Потому что блокнот ни разу после смерти папы не покидал стен этого дома, он готов поклясться. Потому что в доме даже нет ксерокса. Никакого, отцовскую технику мать продала на гаражных распродажах вместе с основной частью его вещей, чтобы гасить образовавшиеся после похорон долги. На здешнем принтере не проблема распечатать что-то, подключение к компьютеру порядочно барахлит. Откуда тогда взялся этот рисунок? Почему раскрылся во весь монитор сам по себе?       Джонатан думает, что умудрился сам себя запугать. Не оборачиваясь на мертвенно черный экран компьютера, он идет в ванную, чтобы умыться. Еще минуту Шоу держит голову под ледяной струей, чувствуя, как сильный напор бьет по макушке, брызгая вокруг. Вода у него под ногами, под зеркалом, вымочен весь воротник футболки. Нужно взбодриться. Нужно перестать чувствовать, что за тобой следят… Этот взгляд даже не был на него направлен, в конце концов, просто глупое совпадение.       Джонатан старается забыть глупую поговорку: «Если долго всматриваться в Бездну, она посмотрит на тебя». Поэтому он больше любит математику, чем философию. Если бы Ницше был каким-нибудь кандидатом по алгебре, он бы обязательно уточнил в пункте один точка два, сколько именно времени смотреть в Бездну безопасно, когда начинается то самое «долго». А так, остается надеется, что Джонатан не переборщил. Это просто мальчишеский интерес.       Вернувший в комнату, он берет в руки маленькую черную шляпку, деталь своего костюма. На ней оторвалась тонкая леска, при помощи которой шляпа должна была удерживаться на голове. Наверное, надеть весь костюм в этот Хэллоуин он не рискнет. Достаточно будет этого аксессуара, только бы успеть починить, и жирной черной точки на носу, может быть, еще перчатки с порванными пальцами…       Джонатан сверлит глазами лежащий на кровати блокнот, раскрытый где-то на середине. Он помнил, как закрывал его, вкладывая попавшийся под руку тетрадный листок вместо потерявшейся закладки. Наверное, получится обойтись даже без точки. Слишком много странного, чего объяснить он не может, как не может совладать с нарастающим чувством тревоги. Это рептильный мозг, унаследованный предками, древнейшая потребность в защите. Благодаря нему засевший в кустах хищник не остается незамеченным.       Наверное, лучше было бы вообще обойтись без этой идеи, выбрать себе другую одержимость, коллекционировать машинки «Хот Вилс», игрушки из «Киндер Сюрприза» 70-х годов, марки. Лучше было бы увлечься вестернами. Или выбрать хотя бы уже пойманного серийного убийцу, рисовать скетчи Джеффри Дамера, Эда Гейна, есть даже Джон Уэйн Гейси, тоже переодевавшийся в клоуна мужичок с полным мальчишескими изуродованными телами подвалом. Но Джонатан влечет даже не факт убийств, не детали расследования или что-то такое, не то, что интересно для обычному тру-краймеру. Впервые образ клоуна-мима в монохроме он увидел не по телевизору. Это выдумка отца, почему-то ожившая.       Был же психопат, нарядившийся Джокером, и устроивший стрельбу в кинотеатре? Этот чудак такой же? Но где он взял черновые работы отца, чтобы те послужили источником вдохновения? Это его друг, бывший коллега? Он хочет знать. Ему это нужно, как никому другому.       Он завидовал матери, завидовал Сиенне. Одна прожила с Майклом Шоу большую часть сознательной жизни, они начали встречаться еще в выпускных классах. Вторую отец успел вырастить до более-менее внятного возраста, разговаривал, рассказывал еще не отрисованные истории, которые девчонке даже не были интересны. «Он говорил очень много, я даже не запоминала»… А Джонатан бы запомнил, будь он хоть чуточку постарше, продержись отец со своим подольше. Конечно, старшей сестре было куда интереснее слушать про то, какую классную Валькирию-победительницу нарисовал для нее отец, сделал ее избранной и всесильной, способной повергнуть любого врага в пепел. Гребанная феминистская икона, воитель в бронелифчике и мини-юбке. Конечно, этот костюм уже взрослая Сиенна делала днями и ночами, игнорируя сомнительную степень открытости. Может быть, для тусовки старшеклассников наряд и нормальный, но, в общем-то, вызывающий ряд ассоциаций.       Джонатан видел основные истории отца. Валькирия так ни разу и не вступила в настоящий бой. О ее всесильности говорили, но ее меч не поверг ни одного врага, она так и оставалась красивым, нет, по-настоящему роскошным, но всего-навсего дополнением к мужчине, главному герою. Джон видел раскадровки комиксов, без супергеройского облачения созданный Майклом Шоу персонаж напоминал ему его самого. Это ведь было бы справедливо? Альтер-эго единственной дочери тот воплотил, не мог же отец проигнорировать существование единственного сына? Было бы круто. Этот мог сражаться без каких-то особенных прибамбасов, пользуясь врожденной сверхсилой. Пока Сиенне требовался освященный пылающий меч, Джонатану требовался бы разве что красный плащ для пафосности…       Хотя, по совету мультфильма про «Супер Семейку», было бы лучше обойтись и без него. Слишком много нюансов, когда развивающаяся за спиной тряпка может сыграть против тебя самого. Как минимум, с ее помощью легко можно кого-нибудь догнать.       И кто мог обратить все истории отца в кромешный мрак? У кого хватило совести так осквернить память уже погибшего таким вот образом человека? Ужасно. Ужасающе. Да, Джонатана не отпускало исключительное желание понять.       Темнело. После ужина Джонатан так и не вернулся к компьютеру, лениво полистал что-то из домашних заданий на завтрашний день, но так и не смог заставить себя приступить к какому-то из них основательно. Нужно попытаться вести себя завтра тише воды и ниже травы, чтобы не привлекать учительского внимания, либо попытаться успеть все списать у кого-нибудь из ребят. Сегодня ему хотелось разве что уснуть, чтобы проснуться на утро нормальным мальчишкой, которого не пугают случайно открывшиеся картинки и раскрытые книжки. Пусть тревога исчезнет. Пусть перестанет звучать нарастающим шумом в ушах. Пусть он перестанет чувствовать этот выжидательный взгляд, жгущий затылок. Нужно вернуть все, как было. Джонатан чувствовал, что сделал что-то не то, но не мог никак понять, что именно и в какой момент.       Кажется, ему приснился сон. Ему не в первый раз снился кошмар, можно сказать, те преследовали Шоу с завидной регулярностью, ничего примечательного. О некоторых он рассказывал матери, та винила во всем сладкое на ночь, переходной возраст и быстрый рост, просмотренные ужастики. Ей все равно, что Джонатан предпочитает не ужинать, за прошедшее лето едва ли набрал и четыре сантиметра в росте, а фильмы ужасов перестали его пугать еще в третьем классе. И все же, сегодня ему сниться нечто особенное. Спецвыпуск чудовищных сновидений исключительно для него.       Вокруг как будто бы съемочная площадка, кажущаяся до удивления знакомой. Играет навязчивая, заедающая в ушах мелодия с текстом про клоунов, выряженные в детей взрослые покачиваются в такт простенькому ритму. Главный гость, главный сотворенный отцом монстр, весело помахивает рукой и раздает подарки из своего черного целлофанового пакета. Когда очередь доходит до Джонатана, он притворяется, что не видит россыпи маленьких красных крапинок на перчатках, на воротнике-жабо Клоуна Арта. Притворяется, что это наверняка краска или вещи неудачно постирали с чем-то линяющим. Сонный паралич или демон ведь тоже пользуется стиральной машинкой, да? Это точно не кровь, вы прикалываетесь.       Полученную в качестве собственного приза коробку Джонатан не открывает. Не сразу. Сначала он ощущает противное тепло, просачивающееся сквозь картонные стенки, оно прилипает на пальцы, оседает на них, как чужое несвежее дыхание. Днище коробки самую малость влажное, влага эта бесцветная, но не как вода, а скорее как гной. Там что-то движется, в самой глубине, стучит в ритм собственному пульсу, отдающемуся в горле и ушах. Клоун Арт широко улыбается, стоит напротив, не торопя получателя с распаковкой, Джонатан видит выкрашенные черным гримом губы. Десны, в которые крепко посажены крупные зубы, то ли тоже черные сами по себе, то ли на них сползла жирная не фиксирующаяся краска. На остальном лице макияж сидит плотно, как будто можно потереть пальцами и не испачкаться.       — Ты как Фредди Крюгер? — во сне Джонатан храбрее. Будь это взаправду, он бы забился к ближайшей стене, хлопал бы приоткрытым ртом, как выброшенная на берег рыбешка. Не смог бы даже сорваться с места, чтобы сбежать, дрожал бы от ужаса, как последний идиот. Но это не реальность, он почему-то знает. Чувствует. Арт улыбается только сильнее, склоняет голову в бок так резко, что Джонатан вздрагивает. — Ты в моем сне, как Фредди Крюгер, типа ты есть ты, стоишь тут на самом деле? Или ты выдуманный?       Знает ли неразговорчивый клоун, что такое «Кошмар на улице Вязов»? Как у того вообще обстоят дела с поп-культурой? Джонатан невольно дергает уголками губ от этой мысли, чуть истерично, а Арт вдруг подается вперед. Хватает его руку и настойчивее кладет на крышку злополучной коробки. Приходится открывать. Под ней оказывается пульсирующее сердце, обвитое червями, толстыми, с налипшими на их мясистые тела комьями земли. Коробку наполняет черный осадок, в нос бьет сладковатая гниль, эта жижа льется через края, на пальцы, брюки, она тоже теплая, почти горячая, будто сцеженная из чего-то совсем недавно живого… Джонатан давит ком рвоты, вставший поперек горла, игнорирует еще один позыв. Он упускает момент, когда Арт достает из мешка пистолет-пулемет, превращая перезрелых актеров в мишени. ПП-шка отбрасывает мощной очередью изрешеченные тела, пол в крови, в багровых реках, под ногами Шоу они смешиваются с черной слизью, превращаясь в один бурый поток. Голова болит от вспышек и грохота выстрелов, от забившего ноздри запаха гари и железа, плоти.       Как ужасно пахнут умирающие люди. Полыхает разгорающийся пожар. Тела не загораются, они по началу топятся со своим жиром, обугливаются, пока пламя не прогреет их основательно.       Одновременно случаются две вещи. Пуля прознает ногу Джонатана, и от отдачи его скидывает с горки, на которой он так безопасно разместился до этого. Голову же взрывает от осознания, что во сне не существует запахов. Он никогда прежде не чувствовал их, уж точно он не мог нафантазировать себе незнакомые ранее. Но сейчас они есть… Как и чертов заливающийся беззвучным смехом мим.       Джонатан пытается отползти. Сознание мутиться от боли, но он никак не может проснуться, что-то мешает, удерживает силой здесь и сейчас. Ни очнуться, ни потерять сознание. Он слышит шаги за спиной, нога в огромном клоунском ботинке наступает точно на коленную чашечку, где застряла раздробившая кость пуля. Уцелевшие связки пронзает огнем, как будто к ноге приложили раскаленную кочергу. Взвыв, Джонатан вытягивает руки вперед, стараясь нащупать опору, зацепиться, подтянуть себя дальше, как можно дальше от мучителя. Но его грубо хватают за плечо, опрокидывая на спину. Очки сваливаются с лица, но минус у него совсем незначительный. Даже без линз получается сфокусироваться на лице монстра. Черные глаза совсем как на рисунке, два уголька посреди лишенный капилляров белков. Клоун Арт.       — То, что ты делаешь… По-твоему «Искусство»? Поэтому «Арт»? — спекшиеся губы Джонатана кое-как разлепляются, они склеиваются между собой, попытка облизать их сухим языком не приносит облегчения. Только саднят бесчисленные трещинки.       Клоун снова наступает на поврежденную ногу, перемещает на нее весь свой вес, и Шоу скулит, жмурясь, запрокидываясь голову в сторону. Ему бы сжаться калачиком, ему бы лучше, чтобы случайная пуля сделала рикошет в висок.       — Я читал… как ты их всех мучил перед тем, как убить. Ты не просто убиваешь, да? Уничтожаешь. Тебе нужно разрушить.       «Как ты разрушил жизнь моего отца», — но это даже в мыслях звучит глупо, дьявол во плоти, распиливавший женщин на пополам от промежности до макушки, не стал бы посылать кому-либо банальную опухоль и умопомрачение, слишком уж изощренно и время затратно. Джонатан хочет знать, почему это существо напало на след именно его семьи? Потому что из-за когнитивного расстройства отец влез в какую-то особенную пространственную брешь, смог разглядеть там нечто, чего не следовало? Потому что Майкл Шоу подобрал какой-то ключ к секретам?       Арт приседает рядом на корточки, для этого ему приходится убрать ногу с Джонатана, но тот не успевает обрадоваться избавлению. На перчатках клоуна то ли обрублены, то ли протерты самые кончики пальцев. Джонатан видит, как первые фаланги среднего и указательного пальцев, ногти с черными ободками грязи и спекшейся крови, опускаются на пулевое ранение. Как, надавливая, они рвут края раны, ввинчиваются глубже в плоть, проворачиваются, разрывают мягкие ткани. Это уже не скулеж, Джонатану приходится захлебнуться криком, но это не спасает, боль удушает, разрывает на части, нарастает, хотя куда сильнее? Для крупных узловатых костяшек к ране совсем нет места, но это не останавливает клоуна, он давит, рывком разворачивая мясо, нащупывает разлетевшуюся на кусочки кость. Как будто играясь с пазлом, Арт перемещает обнаруженные осколки, царапая ими изнутри.       Ногу придется ампутировать, думает Джонатан. И молится, чтобы до того же не додумался Арт.       — Почему? — Арт карикатурно хмурит брови, кривит подведенный и от того кажущийся огромным рот, но Джонатан выдавливает из себя вопросы. — Почему ты делаешь все это? Из-за папы? Из-за того, что он вышел на контакт с тобой? Мне нужно узнать, я хочу узнать, черт возьми, блядь, просто хочу знать, почему я вообще не могу выбросить из головы весь этот кошмар. Почему мне приходится о думать об гребаном пиздеце? О тебе?!       Арт резко выдергивает пальцы из его того, что когда-то было коленным суставом. Оставшееся развороченное месиво жадно чвакает и плюется кровью. Шоу чувствует, как испачканная кровью и частями хряща рука прижимается к его щеке, ободряюще по ней похлопывая разве что чуть сильнее, чем требовалось бы. Глаза он не закрывает, но перед ними пляшут неровные темные круги, мерцающие. Через них не разобрать выражение лица, Джонатану не угадать, какой смысл в этих хлопках: мол, молодец, верно заданный вопрос? С отцом и его, Джонатовской одержимостью и впрямь есть какая-то связь?       Обдумать этого он не успевает. Просыпается. Резко распахивает глаза, подлетая на кровати, понимая, что вспотел до такой степени, что насквозь мокрая рубашка пижамы туго облепила все тело. Он пытается заставить себя соображать, но мысли вяло перетекают в черепной коробке, не проясняясь даже с включением ночника. Как будто мозгу требовалось намного больше времени, нежели обычно, чтобы по новой запустить все отлаженные процессы. По мере пробуждения, Джонатан понимает три вещи.       Во-первых, судя по уверенно нарастающей боли в голени, поднимающейся к бедру, прихрамывать он будет весь следующий день, если не больше. Хотя при внимательном осмотре никаких повреждений обнаружить не удалось, даже покраснений или опухлости. Быть может, простая психосоматика…       Во-вторых, из коридора, со стороны комнаты Сиенны, от чего-то удивительно сильно пахло гарью. Однако крик матери из коридора приказал оставаться в комнате и не высовываться.       В-третьих… Джонатан Шоу тянется к стакану с водой на прикроватной тумбочке, выпивает его залпом, на секунду задумавший, не лучше ли будет вылить его себе за шиворот. Затем кутается в плед, заворачиваясь на бок, и крепко-крепко жмурится, пытаясь совладать с горящим лицом, ушами, шеей.       Потому что, в-третьих, проснулся он с типичной мальчишеской реакцией, которую сейчас ничем не мог оправдать. Со стояком.              Утром Джонатан решает начать вести дневник. Отпрашивается из школы, сославшись на дурноту: благо, учительница не была удивлена. Только пробубнила себе под нос, что нечего было смотреть на всяческих мертвых зверушек, тогда бы и с самочувствием все было окей. Однако, она верит, что это не он притащил на отшиб школьного двора сдохшего опоссума, ей хватило самодовольных лиц школьных хулиганов и слов той девчонки из параллельного класса. Шоу подошел к парням позже, не он подзывал ее… в общем, обошлось.       Но оставаться на оставшихся уроках он сегодня не может. Все внутри скручивается, прошибает холодный озноб. Уже дома Джонатан достает чистый блокнот и делает первую запись. Надо же. Первый в его жизни личный, мать его, дневник.       Как у пятнадцатилетней девчонки, насмотревшейся фильмов, но в его случае выбор не велик. Либо продолжать вариться в собственных мыслях, либо такой, более мелодраматичный вариант. К сожалению, классический вариант с посещением психотерапевта однозначно отпадает, не существует такого врача, который бы не отправил Джонатана на принудительную госпитализацию после всех вываленных фантазий. А ему хотелось бы оставаться на свободе, как минимум, не запертым в четырех мягких стенках, ему необходима возможность сбежать в случае чего.       «Дневник. Дорогой дневник. Что там пишут в подобных случаях? Никогда не занимался этой ерундой, но подсмотрел у Сиенны. Она ведет дневники с шести лет, весь нижний ящик тумбы у нее в толстенных тетрадях. На каждой странице она сначала здоровается, а потом рассказывает случившееся за день, и, наверное, так проще начать? Я не знаю, куда лучше спрятать эту тетрадку, потому что, если я нашел ее записи и смог их прочитать, это сработает и в обратную сторону. Но тут кое-что поважнее ее фантазий о Джейкобе. Я не буду пересказывать все ссоры и сплетни с подружками… И не потому, что у меня нет друзей.       Мне страшно. Мне всегда было одновременно интересно и страшно, но сейчас осталось только второе. После сегодняшнего сна… Я даже не знаю, как его описать так, чтобы он не утянул меня обратно. Там были взрослые в детской одежде, и черно-белый клоун раздаривал им разные конфеты, попкорн. Потом он принялся всех расстреливать, пока продолжала играть эта противная повторяющаяся музыка. Мне почему-то кажется, у нее было сопровождение, как будто сыгранное на детской гитаре, почти игрушечной. Такое звонкое и монотонное.       Этот клоун ковырялся у меня в ноге. Во сне я получил там ранение, и он. Залез туда пальцами. Я пытался с ним заговорить, мне казалось, что все происходит по-настоящему, и, если это созданное моим отцом чудовище, я смогу до него достучаться. Или, если не созданное, то хотя бы вызванное. Может, из-за опухоли в голове, папа стал кем-то типа медиума? И рисовал не просто от балды, а видел настоящий потусторонний мир, и вот оттуда к нам пришло это?       Дух Хэллоуина? Сам Дьявол? Какой-то мелкий демон, который решил поразвлекаться среди людей, пока нет более стоящей работы? Я без понятия. Никогда не увлекался эзотерикой, хотя стоило бы начать. Позавчера смотрели фильм, где ребятам удалось нагуглить правильное проведение ритуала для изгнания злого духа. Не уверен, что мне может также повезти.       Мне показалось, я хотел его. Во сне. Не как Кэтрин Зэту Джонс, но по типу… меня тянуло. В моменте почему-то снова перестало быть страшно, только интерес. Что-то такое, от чего все внутри скрутилось. Я помню, как чудовищно больно было. И ощущение его руки на щеке. Это я уже точно не забуду никогда, какой же пиздец, у людей не бывает таких огромных рук. То, что он сделал с другими жертвами — ненормально. Чудовищно. Они все ужасно мучались.       Мне страшно умереть или умирать долго, испытывая такие страдания? Я хотел понять его. Чистое и абсолютное зло рядом. Понимаю, я беру на себя охренеть как много, но почему-то показалось, что он меня понимал. Начал понимать, ага. Я не верю, конечно, что такой особенный, что у меня талант подбирать ключи к душам монстров, как у всех этих агенток ФБР в кино, но он же ответил? Посмотрел на меня?       Еще неделю назад я бы написал, что фанат Клоуна Арта. Но тут что-то большее. Как будто у меня есть сила его остановить. Может, поэтому мое тело понимает, что бояться бессмысленно и отреагировало на него таким образом? Потому что на моей стороне сила? Не мог уснуть еще полчаса, но подрочить после таких снов казалось слишком больной идеей.»              «Отвлекся, выглянул в окно. На улице уже толпы ряженных детишек с пакетами и корзинками, но рядом с нашим домом никого нет. Мне все равно кажется, что кто-то следит за нами. Мне хотелось бы, чтобы Сиенна сегодня никуда не уходила, на эту свою тусовку, ничего хорошего там не будет. Нам нужно остаться дома. Лучше — кинуть вещи в багажник, взять ее пламенный меч в руки и бежать в соседний штат, пока Хэллоуин не закончится. Ведь Арт не нападал нигде за пределами нашего округа? Может, как в кино, даже у Дьявола есть свои ограничения? Выездной режим не работает. Черт, ну и бред. Пойду перекусить и вернусь.»              Дневник — это способ взять все под контроль. Свою одержимость, угрозу жизни, ответственность за мать и сестру, за своих друзей. Дневник — это абсолютно бесполезная трата бумаги. Джонатан понимает с опозданием, когда, вернувшись из уборной, застает в комнате мать. В ее руках злополучный блокнот. Под ее ногами — остатки папиного скетчбука, разодранного в клочья, смятого, растерзанного. Не зная собственную мать в ярости, Джонатан бы мог решить, что до него добралась крупная собака или книжечку пропустили пару раз через офисный шредер.       — Что это?       — Рассказы. Просто заметки, мне приснился кошмар, и я решил придумать книгу. Ну или сценарий, как папа…       — Не смей принимать меня за идиотку! Звонил директор, говорит, уборщица нашла в твоем шкафчике дохлого опоссума. А теперь это. Господи, это! Джон, почему ты не говорил мне, что сходишь с ума, а твоя сестра абсолютно права?!       — Я говорил сегодня с Сиенной, она подтвердит, что со мной все в порядке! — Джонатан не заметил, как сам перешел на повышенный тон. — Она понимает, что я хотел сказать. Мам, она тоже знает, что мы в опасности, она видела этого отморозка в живую!       — Какого отморозка? Придуманного твоим отцом клоуна, костюм которого нацепил маньяк? И теперь у нас толпа таких ряженых идиотов без уважения к жертвам ходит по всему району? Ты про того отморозка, на которого намеривался дрочить? — у мамы вспыхивают краской скулы, багровеет лицо и шея, но это не смущение, как было в случае Джонатана. Это гнев. Яростный, праведный гнев, такой уже никак не сдержать. — Мой сын чертов психопат, а я закрывала на это глаза!       — Моя мать — истеричка, которая игнорирует своих детей! Ты довольна, что уничтожила все, что оставил нам отец? Не думала, что он предпочел разбиться на машине только потому, что ты отказалась его слушать и понимать?!       Ладонь звонко ударяет щеку, Джонатан даже не сразу понимает, что произошло. Пощечины он никак не ожидал, не мог вспомнить ни единого эпизода даже из детства, чтобы мать замахнулась на кого-нибудь из них. По иронии судьбы, удар приходится ровно на ту щеку, которую трепал Арт, перебивая призрак того прикосновения свежим. Джонатан поправляет съехавшие очки, сглатывает злые слезы, и вылетает из дома прочь. Только чудом он не поскальзывается на ступенях, перепрыгивая через три сразу, с силой прикусывая нижнюю губу. Во рту привкус сукровицы. В голове бесконечно повторяющееся «сукасукасукасука». На улице — вечерняя прохлада и темнота.       Осенний ветер задувает под футболку, а Джонатан даже не может вспомнить, какое было лицо матери в последний момент, когда он от нее сбежал. Растерянное? Злое? Виноватое? Когда он возвращается домой, уже поздно рассматривать. У мертвого тела нет никакого выражения, огромная дыра в черепе, куда смеющийся монстр впихивает картофельное пюре. И Джонатану кажется, что он уверенно исполняет материнское пророчество и именно в эту секунду сходит с ума. Колени подгибаются, он открывает рот, но вдохнуть тяжело, как в приступе астмы. Он страдал ею лет до пяти, потом все прошло, даже намеков не было, мама все радовалась, но вот… вот-вот он задохнется. Во сне Шоу был гораздо храбрее.       Во сне он знал, что проснется и услышит материнский голос за дверью, а утром невыспавшаяся Сиенна подольет ему шоколадного молока в хлопья. Он будет ни на что негодным мальчишкой, и от этого не будет зависеть ничья судьба. Он правда знал это. Теперь он даже не знает, сколько часов пыток сможет выдержать, прежде чем ему, наконец-то, позволят умереть.       В себя он приходит на полу в каком-то подвале, уткнувшись лицом в холодный бетон. Или в очередной заброшке, не разобрать, но кругом сырость, въедающаяся прямо под кожу. Удивительно, почему ему всегда все кажется таким липким. Омерзительно. Во рту сухо, Джонатан пытается прокашляться, получается очень тихо и сипло. Дернувшись, он отмечает, что руки связаны за спиной, между тем, ноги свободны. Сил, чтобы попробовать на них подняться, пока недостаточно. Бетонная крошка прилипла к губам и чувствовалась на нёбе, у самого корня языка, в глотке. Джонатан только открывает глаза, подслеповато щурясь, чтобы сфокусироваться на гигантских ботинках перед своим лицом.       Кричать он устал. Кажется, кричал, не переставая, с того момента, как понял, кто сидит за обеденным столом, куда его приглашающе зазывал клоун.       — Сиенна придет, — Джонатан поднимает голову, чтобы увидеть лицо Арта. Брови того подняты в идеально ровные дуги, как у персонажа мультфильма, а рот вытянут небольшим овалом. Мол, ну что, что же сделает малышка-Сиенна, добравшись к нам, расскажи, — и засунет свой пылающий меч в твою задницу.       Арт не двигается секунд пять, выглядит, как зависшая в игре анимация, а затем запрокидывается назад, выгибает спину так, что у обычного человека она хрустнула бы раза три. Он гогочет во все горло, не производя не звука, даже не слышится звука слюны, пусть Джонатан видит влажно блестящие зубы. Кажется, Арта не пугает юная валькирия, и тогда, с ужасом доходит до спутанного сознания Джона, все это время он мог быть прав. Он думал об этом злобно, завистливо, не веря до конца, а просто, чтобы выплеснуть злость на старшую сестру: Сиенна обычная девчонка с комплексом главной героини, но никакая не избранная. Остынь, ты не Христос и не Нео. У отца в самом деле не хватило смелости взглядов наделить девицу всемогуществом. Валькирия с окровавленной головой в руках — красивенький рисунок. Фан-арт.       Это не было предсказанием и отгадкой.       — Сиенна не избранная. У нее не получится тебя остановить? — Арт вдруг качает в воздухе ладонью, мол, типа того. — Остановить, может быть, и сможет, но не уничтожит. Тебя нельзя уничтожить?       Арт улыбается. Широко, еще немного и треснет рот. Нет, одной Сиенны будет недостаточно, а вот их двоих… Точно, это тоже было в отцовских комиксах, он сам не так давно думал об этом! Почему забыл? Почему все кажется таким сложным? Сиенна отыщет его, и если они объединят усилия, тогда все получится. Так у них хватит сил выдержать натиск зла. Вот только…       «Сиенна не отыщет. Не придет, она спрячется со своими оставшимися друзьями, она видела, что стало с мамой, что осталось от одной из ее ближайших подруг. Одной размозжили череп, с другой содрали живьем кожу, сыпали соду, заливали растворитель, ели живьем. Как же больно, наверное, когда в твою обнаженную плоть вгрызаются чьи-то зубы… Она не захочет такого для себя, ни за что не захочет. Не так ли?»       Джонатан слышит в голове собственный голос, но не знает, откуда ему известны такие подробности. Как будто он то ли был свидетелем всему перечисленному, то ли как-то смог подслушать болтовню монстра, пока его перевозили в отключке из дома. Но с кем? И разве умеет Арт разговаривать? Но Шоу чувствует, как на него накатывает отчаянное одиночество и бессилие, минуту назад он был готов бороться, но все разваливается, нет, ему одному не совладать ни с чем, он уже провалился, не смог… Не смог.       «Ты интереснее ряженной курицы. Ты не должен погибнуть ради триумфа очередной final girl, которую будут обсасывать в СМИ. Такие красотки только и становятся последними выжившими жертвами маньяков, удачно спрятавшись в финальной битве. Случайностью. Она даже не подходит под этот троп, светит голым пузом и трусами. А ты пытался бороться, думать, ты рылся в записях отца, соотносил их между собой, делал эти бесконечные конспекты… Разве не ты больше достоин избранности?»       Джонатан кричит, не успев сгруппироваться, мощный удар приходится точно в живот. Он скручивается, подтягивает к груди колени, пытается научиться заново дышать. Но тут лезвие дьявольски острого скальпеля вспарывает ткань футболки, легко, как кремовую начинку пирога. Лезвие вгрызается в плечи, режет прямо по выступающему на загривке позвонку. Его кромсают неглубокими, но бесчисленными порезами. Вся светло-серая ткань через пять минут становится бурой, ни единого чистого пятнышка, не впитавшего текущую кровь. Через пять минут боль настолько сильная, что ей некуда больше расти, к ней остается только привыкнуть. Именно благодаря этому до Джонатана, успевшего выблевать скопившуюся в желудке желчь, доходит, что порезы складываются в слова. Буква, еще одна, там, где не осталось живого места, скальпель вгрызается глубже в имеющиеся разрезы.              «Ты. Избранный. Ты. Лучше. Отдай. Мне. Это. Ты.»              «Забирай», хочется взвыть Джонатану, но в горле у него — застрявшая желчь и дерущий кашель. Джонатану хочется дернуться, вырваться, но в порезы становятся глубже, и в них чужие толстые пальцы, зарывшиеся в его глубь до костяшек. Кажется, Арту нравится быть внутри своих игрушек. Джонатан вспоминает, как подчеркнул насмешливым розовым маркером информацию из желтушной газеты, что жертвы маньяка были подвергнуты сексуализированному насилию. Может быть, репортер не врал ради привлечения внимания, а смог разглядеть в заключениях патологоанатомов что-то особенное… Потому что кажется, что его имеют в каждое из новых открывшихся в плоти отверстий. Вторая рука Арта не дает закончить мысль, возвращая Джонатана в «здесь и сейчас». Она хватает за нижнюю челюсть, пропихивается в рот и тянет так сильно, словно намеревается оторвать нижнюю часть лица. Джонатан даже не может орать, чувствуя, как тянуться, практически рвутся напряженные сухожилия. Уголки рта точно расходятся к черту.       «Забирай,» — думает Джонатан Шоу. Чтобы тебе не было нужно, просто забирай это, мне снова только страшно, я напуган до потери сознания, только ты и не даешь мне отключиться. Тут нет Сиенны, Сиенна не пришла, она в безопасности, так пожалуйста, если я избранный для чего-то и тебе что-то нужно забрать — делай.       Джонатан вспоминает фильм, который посмотрел на спор с друзьями. «Мученицы». История о культе научных исследователей, которые всячески пытали девушек, ежедневно избивали, ломали все кости, с одной даже срезали всю кожу целиком и подвесили под мощными нагревавшимися прожекторами. Все для того, чтобы сделать из них «мучениц», святых, которые на грани жизни и смерти видят нечто такое, что находится там. За гранью. Видят разгадку на вопрос вселенной, что там, после определенной черты. Однако, по концепции фильма, «мученицей» могла стать только женщина.       И последней выжившей в фильмах тоже всегда становилась девушка. «Файнал герл». Последняя. Никогда не бывало «Последних мальчишек», и Джонатана в полубреду окатывает чувством несправедливости.       «Ты так правильно мыслишь. Все изменяется. Ты слишком хорошенький мальчик, а очумелые девицы, способные породить из своего чрева Дьявола, уже всем набили оскомину. Верно? Нам так не хватало такого новшества.»       Джонатан хлопает влажными от слез ресницами. Вот как. Все это время это был не его собственный голос… Арт выходит из него, но истерзанная спина по-прежнему болит ужасающе сильно, на ней нет живого места. Терпимее болят только раны, не трахнутые пальцами этого ублюдка. Клоун ложится лицом прямо сверху, игнорируя задыхающийся вскрик Джонатана, ведет своим длинным крючковатым носом по оставленным бороздам, как будто запоминая их. Надкусывает один из особенно сильно подрезанных краев кожи, отгрызает его, жует. Сквозь собственный крик Шоу слышит это довольное чавканье. Затем нелепый чмокающий звук, еще и еще один. Арт хихикает, целуя снова и снова то, что совсем недавно было тощей юношеской спиной. Монстр приподнимается выше, перегибается через Джонатана, чтобы прижаться щека к щеке, почти к губам. Ими он чувствует пугающее тепло. Юноша чувствует сквозь запах рвоты привкус чужой пудры и своего мяса. Легкий тальк оседает на лице.       «Мой первый поцелуй с кем-то, кроме мамы», — кажется, у Джона температура поднялась уже градусов до тридцати девяти, так все печет и одновременно знобит. Или он попросту умирает от болевого шока. — «Тот сон можно считать первой подаренной валентинкой?» Как будто пытается заполнить хотя бы часть «Бинго Отношений», чтобы не было так обидно и позорно умирать в едва начавшейся юности…       Он здесь. Он рядом. Джонатан чувствует, как на его голову водружается терновый венец, как горячечная боль перестает быть такой отчаянной. Не исчезает, нет, но спускается ниже живота, затягивается там. Тело снова берется за старое, возвращается в знакомой реакции, которую Джонатан так хотел отрицать прошедшей ночью. Все такое несуразно быстрое, он сдается в едва начавшейся битве… но нет. Битва началась задолго до него самого. Может быть, до его рождения, врачи ведь смогли точно сказать, когда именно опухоль атаковала мозг Майкла. Джонатан Шоу лишь ее заканчивает. Как умеет, как уж получается.       Кому-то может показаться, что Джонатан Шоу сдается. Вот тебе, всемогущее темнейшее зло, Final Boy, преподнесённый на тарелочке.       Кому-то кажется, не все предопределено.       Арт смеется. Демону необходим проводник. Почти всегда, все прошлые столетия, им оказывалась женщина, но все меняется, рано или поздно. Он не хочет отказывается от такого лакомого кусочка. Он кусает своими уродливыми кривыми зубами ухо Джонатана, который блаженствует в отступившей панике. Ты ведь был его фанатом, не так ли? Хотел разгадать, почему все происходит именно так? Хотел перестать чувствовать себя неправильным, перестать бояться? Обида на пропавшую сестру, вина за смерть обоих родителей, с которой ты ничегошеньки не мог поделать. Твое неутолимое желание добиться справедливости, ведь ты один старался преуспеть в поисках правды… Только ты ее желал.       Джонатан Шоу жалок. Джонатана Шоу совсем-совсем не жаль.       Руки Арта гладят худые бока, утешают ходящие ходуном от рыданий ребра. В конце концов, Джонатан затихает. Даже почти улыбается, смаргивая кровь, текущую со лба из-под пропахавших его колючих ветвей. Ты ведь хотел, чтобы на Хэллоуин твое лицо украсил черно-белых грим и очаровательно крохотная шляпка?       «Я покажу, как его наносить.» Джонатан не говорит, что сможет кого-то исправить, он намного разумнее, выше этого. Он позволяет исправить себя самого.       Ну что, маленькая Кларисса Старлинг, маленький Уилл Грэм… Твои ягнята наконец-то замолчали? *