тени в твоих волосах

Тело застывает в горячем меду. Он обволакивает согнутые колени, гладит округлости ягодиц, затекает меж пальцев, достигает самой шеи, обнимая её собой. Каплями пара выступает на длинных дрожащих ресницах. И везде так сладко, сладко, сладко. Авантюрин сглатывает сахар, скопившийся на языке. И опускается с головой, задыхаясь. В Небытие так много пустоты и так мало воздуха... — Вода не слишком горячая? Мёд слепляет лёгкие и тут же исчезает, обращаясь обычной водой. Веритас гладит Авантюрина по боку и поднимает руку из воды, ласково трогая костяшками пальцев его щёку. — Нет… нет, всё хорошо, — в голове мутится. Авантюрин прикрывает глаза и откидывает затылок Веритасу на плечо, всей спиной вжимаясь в его упругую грудь. Ему никогда особо не нравилась ванная, но если расслабиться в тёплой воде вот так, с Веритасом, обнимающим со спины и позволяющим на себе лежать, процесс перестаёт быть таким медленным и унылым. — Ты непривычно много молчишь, — ах, снова он заставляет переживать. Раздумывая, что бы такого сказать, Авантюрин накрывает ладонь Веритаса своей, а тёмные тени липкими комками собираются по углам и шевелятся насекомыми под ребристым ковриком на полу. Иногда Авантюрину кажется, что он вернулся не целым, а может, вернулся просто не совсем он. Часть его осталась в Небытие. Часть Небытия он принёс с собой. Он так и не придумывает, что сказать. — Снова тревожно? — шёпот Веритаса — утяжелённое одеяло. Заземляет. — Ты напряжён. Авантюрин прикрывает глаза, сдаваясь. Слишком много всего в голове, и он тонет, тонет. — Веритас, поцелуй меня. Крылья бабочки, звёздной пылью осыпающаяся пыльца. Лёгкий вздох Веритаса на его шее. Горячий, короткий. Веритас прижимает его крепче к себе и касается губами позвонка на шее, верхнего, у самой кромки роста волос — а затем опускается ниже и целует ещё одну косточку. Ведёт губами по влажной коже, оставляет поцелуй на плече. Слёзы подступают к глазам, рождаясь из трепета где-то в груди — только Веритас с ним настолько нежен, только Веритас обращается с ним до того бережливо, что выворачивает наизнанку; только Веритас разбирает его на частицы, а затем собирает вновь. Хочется стать звёздной пылью и поселиться у Веритаса в лёгких. Хочется стать воздухом, который он вдыхает. Хочется стать водой, одеялом, слезой, кофе, что он пьёт по утрам, ветхой книгой об астрофизике. Хочется стать собой. Авантюрин поворачивает лицо в сторону и кончиком носа касается щеки Веритаса. В ответ он последний раз целует в плечо и поднимает лицо. Их смешанное дыхание. Разделённое на двоих чувство — на четверть тоска, на две — вожделение и ещё на одну — плеск воды. Авантюрин не знает, что такое любовь. Авантюрин не знает... Их губы соприкасаются. Веритас целует уголок его рта и подаётся вперёд, это не сильно удобно, но Авантюрин не готов менять положения, поэтому просто поворачивается чуть сильнее, вжимаясь губами почти целомудренно. А хочется его внутри. Короткие вздохи бьются, как крылья бабочки, Авантюрин лижет губы Веритаса языком и ловит ртом его полустон, как редкое лакомство, изысканней которого не найти. — Хочу тебя, — шепчет в его вдох. Тени сползаются, тянутся к нему, остановившись у самой кромки воды. Сколько времени у него есть до того, как они научатся плавать? А они точно сумеют, это один Авантюрин всегда умел лишь тонуть. Веритас всегда чувствует, когда нужно его держать. — Ты хорошо справляешься, только не уходи в себя. Закрой глаза и сосредоточься на мне, — Веритас чмокает его в линию подбородка и ведёт носом по щеке, остановившись около его ушка. — Думай лишь про меня. И про нас... Горячее дыхание обдает мочку жаром, что волной спускается в низ живота. Авантюрин пропускает момент, когда Веритас щёлкает крышкой тюбика со смазкой, но чувствует, как одна ладонь ложится на сосок, а другая устремляется меж его ягодиц. Приходится повернуть бёдра набок и прижаться щекой к накачанной груди. Это не сработает. Ничего не работает, когда Небытие в нём кричит, разрывая сшитую по лоскуткам реальность, но Авантюрин всё равно пробует. Закрывает глаза и сосредотачивается на том, как пальцы Веритаса обводят его вход, осторожно надавливают и один проникает внутрь. Смазка на силиконовой основе скользит даже в воде, но дискомфорт всё равно отвлекает. — Молодец, продолжай прислушиваться к ощущениям своего тела, — голос Веритаса приглушенный и словно вибрирует прямо у Авантюрина в голове. — Расслабься. Я не сделаю тебе больно. Глупый, глупый Веритас. Только он один в целом мире никогда и не делал Авантюрину больно. От слов похвалы хочется заскулить. И укусить Веритаса в ключицу. Авантюрин это и делает — прикусывает косточку зубами аккуратно, но так, чтобы остался след, и негромко стонет, когда Веритас проталкивает палец глубже. Вторая рука приобнимает Авантюрина и обводит ореол соска, вызывая дрожь. Он никогда не знал, что его соски могут быть настолько чувствительными. Внизу живота всё сводит от возбуждения. — Быстрее, не мучай меня, — мало, как же этой нежности мало. — Я не стеклянный. Тени замирают у Веритаса в волосах. Они завиваются от воды, а Веритас сам — свет. Авантюрин греется в нём, прижимаясь ближе, в попытке будто вплавить себя в его скелет и спрятаться в горячем нутре от взора Небытия, от тянущихся к нему рук, от собственной головы. Чем смотрит темнота, если у неё нет глаз? — Я рядом. Расслабься, котёнок, — Веритас прижимается губами к его макушке и свободной рукой поглаживает бок. — Я защищу тебя от всего, поэтому расслабься и слушай мой голос. Зачем он такой? Авантюрин сжимает губы и слушается. У Веритаса чуть шершавые пальцы — гладят его кожу снаружи и мягкие стенки внутри, аккуратно надавливая на них в желании растянуть. В месте их соприкосновения до невозможности горячо. Авантюрин отводит в сторону колено, раскрываясь сильнее, и старается расслабить спазмированные мышцы. — Умница, — второй палец проскальзывает в него почти без сопротивления. — Не зажимайся. Лишь с ним Веритас так терпелив. С другими — надменность и резкость решений, строгость до уровня духовной нищеты; Веритас разводит пальцы ножницами, осторожно вытаскивает и входит снова, гладит свободной ладонью меж его рёбер, там, где беспокойно трепещет сердце. Совершенно невыносимо. Авантюрин откидывает голову назад, потёршись щекой о грудные мышцы, и закидывает руку Веритасу на затылок, наклоняя его к себе. Впивается в мягкие суховатые губы. Не даёт отстраниться, но Веритас и не пытается — прижимает его ближе к себе и надавливает языком, чтобы вылизать рот. Это Авантюрин учил его целоваться. Веритас стеснялся сначала, а потом оказалось, что в нём голода — волчий лес, полнолуние, вой, и от поцелуев может голова идти кругом. Авантюрин открывает рот и поддаётся. Жар в теле перебивает жар воды, собирается на щеках. Авантюрин подставляется навстречу двигающимся в нём пальцам, и Веритас добавляет третий, сгибая костяшки в поисках нужного места. Стон больше похож на всхлип. Авантюрин вздрагивает от распустившегося в нём удовольствия, как бутон распускается цветком — нежные лепестки, прозрачными каплями собирается роса. Веритас довольно усмехается куда-то ему в висок. — Хватит, я готов, — дрожь пробирает тело, сладко, сладко. Авантюрин тянется рукой себе за спину, находя член Веритаса и успевая мазнуть по нему пальцами, прежде чем его ладонь отталкивают, шумно вздыхая. — Хочу твой член внутри, давай уже. Веритас кусает его в изгиб между шеей и плечом, пока всё же достаёт пальцы и пристраивает ко входу головку. Крепкой рукой обнимает за талию, притягивая чуть выше, и медленно входит внутрь. Идеальное растяжение, внутри непривычно горячо — Авантюрин откидывает затылок Веритасу на плечо и распахивает рот, делая частые поверхностные вдохи. Хорошо, как же хорошо. Завитки тёмных волос щекочат лицо, роняют капельки воды, а Веритас толкается глубже, глубже, и глубже. Стонет ему в шею чуть хрипло. Прижимает ближе к себе. Иногда Авантюрину кажется, что Веритас и есть Небытие — затягивает его в себя, пожирает, расщепляет на частицы; замедляет его время до одной точки, где нет тревог прошлого и забот о будущем. Всего одна точка в сейчас. Точка внутри урагана, где замедляется время, ничего не происходит и ему не больно, где вокруг кокона тишины беснуется хаос, а он — в кольце объятий, и ненадолго можно остановиться. Хоть на совсем чуть-чуть остановиться в своем бесконечном беге. Веритас выходит наполовину, а затем подаётся бёдрами вперёд снова, входя до конца. Любовь — это невыносимо сложно. Может, для этого Веритас и учился столько лет? Чтобы понять то, что Авантюрин может лишь смутно чувствовать на кончиках пальцев, когда гладит Веритаса по щеке и привлекает для нового поцелуя. Ресницы подрагивают. На них капельками собирается вода. Авантюрин стонет Веритасу в рот от медленных тягучих толчков, от трения и непривычного жара, и кусает его губу, мягко зализав после. Веритас стонет низко и ведёт рукой от его живота вверх — поглаживает рёбра, обводит сосок. Проводит пальцами по мокрой ключице и опускает ладонь на шею, прощупывая пульс и оставаясь там. У Авантюрина от этого дыхание перехватывает. От того, насколько он перед Веритасом уязвим, и насколько правильным это кажется. Что он чувствует в бессмысленном ритме пульса? Сможет ли Веритас хотя бы здесь, в учащенном биении сердца, прочитать то, что никак не сложится у Авантюрина на языке? — Потрогай, — Веритас шепчет ему в губы и снова целует, а свободной рукой берёт руку Авантюрина, укладывая на низ его живота. Разгоряченной коже щекотно. Авантюрин теряется в мягком соитии их губ, не понимая, зачем должен себя трогать, и лишь наслаждается тем, как ладонь Веритаса накрывает его собственную. Горячая и широкая. Он любит руки Веритаса, они всегда были к нему добры. А потом Веритас толкается, входя, и Авантюрин давится вдохом от движения под ладонью — и того, как едва заметно выпирает его живот, когда Веритас внутри. Каждый толчок ощущается объёмнее, полнее, глубже — Авантюрин сдавленно стонет от возбуждения, прошившего его тело насквозь. Так волнительно. Веритас ловит его стон губами и перекладывает руку Авантюрину на член, с нажимом проводя по всей длине в одном ритме с толчками. Все мысли словно вышибает из головы. О тенях, Небытии, цепях на своих руках — всё растворяется в соприкосновении тёплой кожи и удовольствии, стремительно нарастающем. Веритас выцеловывает его шею, обжигая тяжёлым  частым дыханием. — Веритас, я... я сейчас... — Авантюрин выдыхает и слова рассыпаются в стонах, а удовольствие накрывает с головой. И снова вокруг — мёд. Обволакивает, обнимает, засахаривается на его коже, чтобы быть содранным только с нею вместе — но Авантюрину не страшно, мёд не топит его в себе. Ему так легко. Авантюрин выдыхает, откидываясь на Веритаса всем весом, и замечает, что в нём стало больше влаги, чем было, а Веритас больше в нём не двигается и просто дышит, безотчетно поглаживая его по тазовым косточкам. Авантюрин чуть поворачивает голову. Смотрит вокруг — на стены, тёмные углы у потолка, кромку воды и на Веритаса. Своё отражение в его глазах кажется красивее, чем должно быть. Может, в том, как Веритас на него смотрит, и есть что-то от любви — тогда Авантюрин надеется, что смотрит так же на него в ответ. Веритас наклоняется и легко прижимается своими губами к его губам. Настолько мягко, что практически целомудренно. — Молодец, котёнок, — выдыхает низко и удовлетворенно. Теней больше нет.