Как карта легла

В гробу было тесно. Во всяком случае для двоих. Вернувшийся, закончив отводить душу, Мадара на правах хозяина занял практически всю жилплощадь, не оставив незваному гостю почти никакого пространства для манёвра. — Блядь, руки убери, — прошипел Копирующий. Мадара определённо как-то слишком увлёкся поисками папки с документами у него за пазухой и сейчас шарил уже под водолазкой. Саму папку, как отметил Какаши, Мадара за это время несколько раз нашёл и проигнорировал. — Не командуй, — отозвался Мадара, чувствительно ущипнув Копирующего за сосок и довольно хмыкнув. Ответная реакция, молча, без всяких там недовольных стонов и возмущений, чисто мышечная. То, что надо. И сам этот не-Сенджу как раз такой, как надо. Сухощавый, жилистый. Мадара на пробу пошарил ещё. — Ты что делаешь, гад? — Какаши попытался хоть чем-то, но дать понять обнаглевшему, пусть и легендарному Учихе, что фантазию тот может прикрутить обратно. Одна незадача, Учиха слишком хорошо и продуманно приплющил его, придавив своим весом одну руку, надёжно вжав в дно и стенку гроба так, что и второй пошевелить почти никак и коленом зафиксировав ногу. Повоевать в таких условиях, конечно, можно, но сложно. — Документы ищу, — ответил Мадара, сосредоточенно продолжая «поиски». — Вы, Сенджу, мастера всё к рукам прибирать. — Я не Сенджу, — сквозь зубы процедил Копирующий. Давненько его так откровенно не лапали. Причём лапали уже даже не маскируя это под что-то другое. Разве что в штанах ещё этот Мадара, чтоб его, не ощупал, но и до этого недолго. Какаши как можно незаметней высвободил руку. Попытка предъявить агрессивный протест была заблокирована и вызвала закономерную обратку, на этот раз не только со щипком, но и слегка выкручиванием сперва одного, затем другого соска. — Хватит, хватит, внук Тобирамы, — вкрадчиво прошипел на ухо Мадара, надёжней фиксируя своего соседа. Реакции этого белобрысого нравились ему всё больше. Правильные. Не жмётся, ни звуком не выдаёт, каково ему, не отбивается бестолково, и откровенно наплевав на реакцию собственного тела, выжидает и расчётливо бьёт. Шиноби. — Мы оба знаем, кто ты. Даже в темноте и через маску Мадаре кажется, что он видит насмешливое: «И что тебе это дало?» Такой же, как тот. Но у того в жилах ледяная вода. Чуть тронь — прорастает морозными иглами. На того у него бы не встало. Того хотелось убить. Мадара безошибочно находит точку между рёбрами, вдавливая палец. Именно сюда, медленно-медленно, чтобы чувствовал каждое отделяющее от смерти мгновение. Чувствует. На долю секунды замершее дыхание выдаёт этого Сенджу. Выдаёт, что он понимает значение. И Мадара с нажимом ведёт ногтем вдоль ребра, будто взрезая, а затем ладонь распластывается и резко сжимает грудную мышцу. Убил бы. Не этого, того. На этого стоит. Почти сразу и крепко. На Сенджу, пусть его кровь и разбавлена другой. Мадара в раздражении щёлкает ногтем по упирающемуся в середину ладони твёрдому соску, зная, что не услышит ни звука, только изменившееся дыхание. Как же оно всё было не вовремя. Надо было уходить раньше, пока была возможность. Против Мадары все его техники и сила — вялое трепыхание. Выдержки разве что пока хватает. Мадара точно знает, чего собирается добиться. Уверенные движения жёсткой руки под одеждой не оставляют других вариантов. Зачем? Мадара люто ненавидит Сенджу. Мадара считает его одним из Сенджу. Мадара не собирается его убивать. Копирующий даже не пытается контролировать мышечную реакцию на всё, что делает с ним Учиха. Лишний расход сил. В крови и так уже ядовитый коктейль адреналина, тестостерона, эндорфинов когда жёсткая рука очередной раз с нажимом проходит по груди, по животу, когда твёрдые пальцы сжимают, потирают или щелчком задевают соски или чертят дорожку вдоль самой кости к паху, а в уши ползёт вкрадчивый голос, то шепчущий, то рокочущий. И когда Мадара наваливается, фиксируя сильнее, это больно. Проклятые доспехи. — Ты мне доспехами всё отдавишь нахрен, — почти рычит Копирующий, пытаясь спихнуть с себя Учиху. Край пластины слишком давит на бедро, задевая пах. Стояк в таких условиях и сам по себе не подарок, а уж если ещё пластина чуть сместится — можно попрощаться со всем. — Слабак, — фыркает Учиха, сдвигая переднюю часть доспешной юбки. Этот Сенджу может молчать сколько угодно, скрывая, что чувствует на самом деле. То, что не выдаст язык — выдадут глаза, что не выдадут глаза — выдаст тело. — А это что? — Документы. Бери и отвали, — прозвучало грубо. Не так положено отвечать главе клана, в который тебя, пусть ты и не просил, только что приняли. Но и глава этого самого клана не должен бы так распускать руки. А Мадара распускал всё активней. И не только руки. Едва пластины передника были убраны, это сразу стало ощутимо. — Возьму, — горячий шёпот в ухо, прошивший по позвоночнику тягучей жутью, — Повернись. Копирующий не был, вопреки ходившим слухам, совсем равнодушен к сексу. Живой, как-никак. Так что нечасто, конечно, но и сам давал, и ему давали, как получится. И раз уж добровольно влетел в такую ситуацию — строить из себя девственника было глупо. Только получить, как пророчила карта, «полной чашей». — Я с мертвецами не трахаюсь, — на всякий случай предупредил он, когда Мадара не дожидаясь сам развернул его лицом к стенке гроба, зажимая под собой локоть уже другой руки. Эдо тенсей призывал душу в тело ещё живой жертвы, но это всё равно были мертвецы. Мадара на них никак не походил. Во всяком случае, тот, каким он забирался обратно в гроб, был неотличим от живого. — Я тебе сейчас покажу, что я не мертвец, — похоже, Мадара обиделся и начал доказывать совсем уж активно. Во всяком случае, руки у него оказались уже не просто тёплыми, а горячими, да и член тоже и подрагивал вполне себе живо. Уж это Копирующий ощутил нижней частью спины более чем хорошо, поскольку Учиха со штанами, что своими, что чужими долго не возился, да и сам Копирующий не то что не возражал, а ещё и помог. Быстрее начнут — быстрее кончат. В гробу слишком тесно. Не разместиться, не повернуться, не двинуться лишний раз. Во всяком случае ему. Мадара позаботился. — Помнишь, что у нас совещание? В узком кругу. — шепчет Мадара. Палец между ягодицами давит подушечкой на кольцо мышц. Узко и тесно даже для пальца. Похоже, у белобрысого давно не было. А он дышит. Ровно, давая мышцам расслабиться. Не первый раз, значит. — В очень-очень узком. «Ага, пробирает», — злорадно отметил Мадара, когда на его шёпот на выдохе ставшие мягкими и податливыми стенки сократились, сдавливая палец. — «Так я тебя никогда не растяну». Потянул обратно, выжидая, вслушиваясь в короткий вдох. И сразу двумя, быстро. — У… убью… с-с-сволочь… Слышно, как ногти скребут по дереву. — Тобирама так же говорил, — Мадара делает паузу. — Когда застукивал нас с Хаши. И двигает пальцами. Пальцы — это мало, слишком мало. Воспоминание о ледяном взгляде алых глаз и этом тихом свистящем обещании убить. Сейчас он отымел бы и того, другого. Чтобы стереть это ледяное презрение и ненависть, чтоб орал, пока Мадара будет вытрахивать из него душу. Но того, другого уже давно нет. Есть этот. Движения пальцев быстрее, резче. Даже видеть не надо, даже в доспехе чувствуется, как его, этого белобрысого, ломает от невозможности сменить положение, двигаться как хотелось бы. Ещё немного и довольно с него подготовки. Проклятье. На сухую болезненно даже пальцами. Слишком давно у него ни с кем не было. Копирующий пытается хоть немного изменить положение, расслабиться. Тогда пойдёт легче. Непроизвольно скребёт ногтями по доскам, когда жёсткие пальцы задевают простату, и подаётся следом, насколько возможно. Слишком неожиданно всё прекращается, слишком быстрый переход от дерущих слизистую, растягивающих сухих шершавых пальцев к пустоте. — Порвёшь, сволочь, — удаётся забросить назад руку, прежде чем Мадара успевает засадить ему. На такое вступление в клан он не согласен. Руку тут же заламывают так, что его выгибает дугой. — Порвёшь. Давай не так. — Испугался? — урчит в ухо Мадара, не то довольно, не то раздражённо. — И как предлагаешь? А белобрысый соображает. Тело шиноби — оружие, инструмент. Никто без необходимости не позволит ломать собственное оружие. Только потому Мадара останавливается, выпускает заломанную, как же его выгнуло, руку. И ждёт бесконечно долгие секунды, пока в пальцы не тычут плоским пакетиком. — Надень себе. — Сам, — отталкивает так, чтобы не выбить. И довольно отмечает, что это правильно, когда белобрысый не-Сенджу пальцами одной руки вслепую раскатывает что-то ему по члену, проходится ещё раз плотно от головки до корня так, что Мадара непроизвольно толкается, но пальцы будто в отместку разжимаются. И Мадара вновь заламывает ему руку, зажимая между его же спиной и собой и, наконец, толкается, входит. В гробу слишком тесно. Не получается так, как хотелось бы. Но и так, знал бы этот не-Сенджу, сколько не было у него. Он и не живёт ещё столько. Пусть радуется, что у него такая выдержка. А внутри настолько узко, что сразу не вдвинуть. «Так и сломать можно». Мадара чувствует каждое движение, судорожный рывок, прервавшийся вдох с единственным коротким глухим звуком. И вталкивается насколько возможно. Наверняка белобрысый сейчас орёт. Молча. И вдруг шипящее, хлёсткое: — Давай! Мадара, довольно оскалившись, перехватывает белобрысого за такое хрупкое горло, начиная двигаться. Под ладонью острый хрящ кадыка, под пальцами бешеная пульсация. Так легко раздавить, сломать, пережать. Быть может, он так и поступил бы с тем, другим. Стоило вспомнить, и пальцы непроизвольно сжимаются, перекрывая кровоток. Белобрысый дёргается, пытаясь вывернуться. И Мадара, подержав ещё чуть, отпускает, прежде чем окончательно погаснет сознание, представляя, как сейчас этого Сенджу опьянит ударившая в мозг волна крови. Подхватывает под впалый живот и, наконец, перестаёт сдерживать себя. Тесно в гробу, мешают доспех и жилет, не разогнаться по-настоящему, так, как хочется. Хочется глубоко, до упора, вцепившись в светлые волосы, выкрутив руки так, чтоб прогнулся почти до хруста позвоночника, чтоб видеть глаза. Но в гробу так не получится. А там, внутри всё ещё узко, и в самом деле порвал бы. И Мадара толкается быстрее, насколько возможно, чувствуя, как этот белобрысый двигается. Больно, но не так, как могло быть. Тело быстро вспоминает, подстраивается и становится терпимо, почти привычно и мало. Куда хуже невозможность сопротивляться, когда твёрдые пальцы пережимают обе сонных артерии. Лёгкие продолжают качать воздух, ничто не мешает дышать, но в голове нарастает звон, а тьма становится непроницаемой даже для шарингана. И когда следом прокатывается, ударяя в голову, горячая волна, расходится по ставшему странно лёгким телу теплом, всё возвращается немыслимо чётко, остро. С ним не церемонятся, и это устраивает. Вот так, быстро, и всё равно не так, мало. Не достаёт. Но уже можно попытаться высвободить руки. Получается, до предела выворачивая суставы, лишь чтобы вжаться грудью в дно гроба, прогнувшись в пояснице, царапая пальцами дерево, когда наконец всё оказывается как надо, когда в него входит глубже и прошивают первые острые импульсы. Сдвигается ещё чуть и горло вновь и вновь перехватывает спазмом на выдохе, превращая рвущиеся стоны в невнятный звук через сомкнутые связки, когда внутри ударяет наконец куда надо, заставляя пальцы судорожно сжаться, впиваясь в рассыпающееся в мелкую щепу дерево. Мадара видит это. Тонкие, почти светящиеся в темноте, настолько светлая кожа, пальцы, судорожно сжимающиеся, впивающиеся в дерево так, что оно крошится. Почти белые, совсем как у того. Он похож. Гибкий, сильный, выносливый. Таких нет в новом поколении. Таких учили с рождения, как положено, растягивая связки, выкручивая суставы, приучая к боли, обучая подчинять тело необходимости, сохранять холодным рассудок. Получая настоящих шиноби. — Быстрее. Так или нет так, не разобрать, но Мадара уверен, что услышал правильно. Этот не-Сенджу ещё и требует. Но это совпадает с тем, что надо Мадаре. — Сам попросил, Сенджу, — рокочет Мадара наваливаясь. Теперь куда удобней, вот теперь можно почти как надо. И вдалбливается, улавливая каждое движение, хриплое срывающееся дыхание, сокращающиеся под ладонью твёрдые мышцы пресса, ударяющий по ней с тыльной стороны горячий, мокрый уже член. — Отобьёшь. Вместо ответа белобрысый резче выдыхает, зубами сдирая перчатку, опуская руку вниз. Подстраивается под общий ритм движений, надрачивая себе, то и дело сбиваясь. Мадара крепко перехватывает его за складку между бедром и пахом. Видит и чувствует, как его выкручивает, как вжимается виском и щекой в дно гроба, как до предела напрягаются мышцы под жилетом, когда его скручивает ощущением приближающегося оргазма. Мадара вдалбливается в него уже не останавливаясь, не будь этого жилета с его воротником — вгрызся бы зубами в плечо, в загривок. Вместо этого протискивает свободную руку выше, сдёргивая перекосившуюся маску, прижимая ладонь к лицу. Белобрысый впивается в неё острыми зубами, кончая с глухим не то фырканьем, не то стоном в собственную ладонь. Стянувшее всё в тугой узел напряжение разлетается, как перетянутая пружина. Спазмы идут один за другим в одном ритме с таранящим его членом, выплёскивая горячим просачивающимся между пальцев снова и снова в сжатую руку. Во рту тёплая кровь. Если бы не зажавший ему рот Мадара, он бы не удержался от стонов? Крика? Движения Учихи всё резче, сильней, он тоже уже скоро. Пальцы впиваются в бедро продавливая наверно до костей, давят на лицо, заставляя запрокинуться до предела. Мадара кончает с рычанием, долго, ещё задерживаясь после внутри, убирая с лица белобрысого прокушенную ладонь. С удовольствием слушая надсаженное дыхание, ощущая, как тяжело ходят его рёбра, выталкивая воздух из лёгких. И пока ещё стояк не спал окончательно, двигается медленно, лениво, ловя последнее удовольствие от сжимающегося кольца мышц. Давно с ним такого не было. Мадара поглаживает складку, в которую только что впивался пальцами, выше вдоль гребня кости, наконец выходя, заставив белобрысого вздрогнуть. Снятая резинка летит куда-то в дальний угол. Мадара откидывается на спину, опрокидывая этого Сенджу, который больше не спорит, кто он, на себя. Тот всё ещё пытается выровнять дыхание, но уже успел натянуть обратно свою маску. Пусть. Он хорош, такой, как надо. Копирующий не возражает, когда его опрокидывают на спину. На твёрдый наплечник доспеха. Он всё ещё пытается отдышаться. Саднит болью, жжётся. Ломит вывернутые суставы. Давно его так не урабатывали, до желания немедленно уснуть. До состояния марионетки с перерезанными нитями. Поднимает непослушную руку, нащупывая пакет, кое-как вынимая первый попавшийся лист вытирает как может испачканную ладонь, комкая бумагу. И только тогда соображает. — Долбаные документы, — и отшвыривает испорченный лист куда подальше, понадеявшись, что это титульный или тот, из учебника. Думать про то, как ему не скажут за это спасибо, или как описать всё в отчёте откровенно лень. — Я тебе расскажу, как всё было на самом деле, — шепчет Мадара, поглаживая жёсткий живот, впадину под гребнем кости, влажные от пота волосы внизу живота. — В следующий раз, Сенджу. Он уверен, что не услышит возражений, он их и не слышит. — Ты слишком живой для поднятого запретной техникой, — лениво говорит Копирующий, демонстративно шумно потягивая носом, принюхиваясь так, чтобы Мадара слышал. Воздух в гробу пропитан их запахами настолько густо, что гадать не надо, чем здесь были заняты. — Каким образом? — Весь в Тобираму. Ума дохрена, — ворчит Мадара. — Намекнул одному умнику, что он халтурит. Он всё понял. Копирующий только усмехается, возвращает на место спущенные штаны. И умолкает успокаиваясь. Не завидует он этому умнику. А ему надо быстрей восстановить силы, пока его не начали искать. Парни, конечно, разное видели, да и сами порой такое вытворяли, что не расскажешь никому, но зачем их сразу шокировать «совещанием». Мадара размышляет, пока в его руках спокойно лежит в прострации этот Сенджу или Хатаке, с таким дурацким именем, которого он сам принял в клан, ещё не зная, кто он. Хорошо принял. Гроб не иначе как чудом не развалили. Ладно, Глаз Луны можно отложить. Собственные планы всегда хороши тем, что он сам их может менять, учитывая обстоятельства. Луна никуда не денется, а все успокоятся. Можно и нужно подчистить хвосты. А то, что знает лишь он, останется только с ним. Мадара думает о разном. О прошлом, о настоящем и будущем. Тобирама всегда был в чёрном и синем, единственный из всех. Этому тоже пойдёт синее. Тёмно-синие, почти чёрные, обязательно шелковые простыни. Роскошь, но Учиха может позволить себе и не такое. Прихоть. Только чтобы видеть, как будет светиться на них этот Сенджу. Ему пойдут алые полосы на скулах, такие же, как у того, которого пока больше не хочется убить. Он будет брать его сперва вот так, быстро, наспех, не раздеваясь. А затем на тёмно-синем шёлке. Так, как захочется. А может, как им обоим захочется.