Не в бриллиантах дело

С недавних пор Ипполиту Матвеевичу Воробьянинову начало всерьёз казаться, что он сходит с ума. Хотя, подобные мысли были весьма обоснованными, ведь бывший предводитель дворянства замечал за собой некое неловкое и слегка неправильное влечение к своему компаньону. Было это влечение чем-то больше, чем просто яркая форма дружеской симпатии, или восхищение таким человеком как Остап Бендер, хоть им было невозможно не восхищаться хоть немного. И дело было даже не в сокровищах уже покойной мадам Петуховой, которые надёжно были спрятаны в одном из двенадцати стульев с гнутыми ножками и единственным в своём экземпляре ситцем. Нет. Дело было в чём-то другом. Иногда, с особой периодичностью, Воробьянинова охватывали какие-то необъяснимые полу-приступы, когда перехватывало дыхание, громко звенело в ушах, а перед глазами становился виден очётливый силуэт Остапа Бендера, к тому же невероятно привлекательный. В такие моменты здравый рассудок так и наровил отключиться на совсем, а лёд трогался на пути к безумным и немного пугающим мыслям с сомнительным содержаниям. А мысли были до странного необычные и, наверное, немного непристойные. Такие, о каких рассказывать кому-то было слишком стыдно и неправильно. Особенно по ночам. Тогда, когда великий комбинатор уже спал, бесшумно сворачиваясь калачиком на кровати. Именно в такие моменты Воробьянинов мог быть почти полностью уверен, что всезнающий Остап не сможет в один момент прочитать его мысли. Во всяком случае казалось, что этот человек с вероятностью ста процентов умеет так делать. По ночам бывший предводитель дворянства обычно рассматривал скучный и однообразный потолок, стараясь думать по-тише, если, конечно, это было возможно в рамках допустимого. Думать украдкой, так, на всякий случай. Или, если всё же удавалось заснуть, то снилось ему что-то невероятно нежное, снился знакомый, приятный голос, чуткие и бесстыдные прикосновения, иногда даже тихие стоны, темнота. Правда, после таких вот снов Ипполит Матвеевич обычно просыпался от сильного жара по всему телу, и мокрый от пота, что лился ручьями по бледному лицу. Мысли о Бендере не давали уснуть, тело ломила искусительная, сладкая дрожь. Вспоминались события недавно минувших дней, когда такой своеобразный приступ подкрался совсем поздно ночью. Уже в какой раз. Но подобный поток мыслей уже было не остановить. Все подобные попытки были тщетны и совершенно бесполезны. И с каждым днём становилось всё труднее и труднее. Глядя на хитроватую ухмылку Остапа, на его глаза, на эту гордую походку, великолепную осанку, хотелось завыть в голос от безысходности и тоски. И чёрт с ними, со стульями, когда настоящий бриллиант сейчас стоит перед тобой, и как всегда своей находчивостью и смекалкой разруливает ситуацию. И чёрт с ним, с отцом Фёдором, будь он неладен. Кто он вообще такой?! Ничего не имеет такого важного значения, как великий комбинатор, прекрасный во всех смыслах человек. Наверное, это была одержимость, какую нельзя было остановить. И почему этот необычайной красоты человек не понимает его, Кисы Воробьянинова, намёков? Почему? И было абсолютно всё равно на неприличность всех этих мыслей. В глазах Бендера были отражения далёких, недоступных, как и он сам, звёзд, был прекрасный огонь горящего сердца, жаждущего победы. В Остапе было то самое искусство актёра, о каком все говорят. Все же артисты в душе рецидивисты. В нужный момент — всегда. И в его глазах можно было утонуть, тонуть постоянно и вечно. Было только одно желание: страстно и настойчиво целовать эти прекрасные тонкие губы великого комбинатора. Крепко притянуть к себе и никогда не отпускать, и пусть весь мир подождёт. Хотелось лишь безутешно разрыдаться, забывшись в этих прекрасных руках, в которых и так было очень много ответственности. И Ипполит Матвеевич знал, что когда-нибудь он это сделает. Обязательно.