Полностью в ее власти

Его тонкие запястья перехвачены цепью, руки вздернуты над головой. Серебристые волосы завешивают лицо: Элидибус смотрит в пол, на каменные плиты — эфирную имитацию зала из Пандемониума. Афина затягивает цепь сильнее, наблюдает, как звенья впиваются в тонкую кожу. Он полностью под ее контролем. Он должен быть полностью под ее контролем, но Афина никогда не была дурой, и прекрасно знает — даже под ее властью, даже будучи тенью самого себя, он чудовищно опасен. Она берет его за подбородок, заставляет поднять голову. Будучи заточенной в Сердце Сабика, Афина многое ощущала, так что ей не нужно выяснять, кто такие Асианы и при чем тут ее бывший муж. Про Элидибуса она знает тоже: он прожил тысячи лет, он достиг высочайших вершин в своем умении манипулировать Эфиром. Именно поэтому она не хочет рисковать. Именно поэтому цепь — такая же, как те, что сдерживали самых опасных чудовищ Пандемониума. Она нежным, почти материнским — давно, тысячи лет назад, он был ровесником ее сына — жестом отводит волосы с его лица. Несмотря на его настоящий возраст, у него мягкие, юные черты: чуть припухшие губы, чуть вздернутый нос, голубые, как небо над Амаротом, глаза в обрамлении длинных серебряных ресниц. Афину никогда не привлекали такие хорошенькие мальчики, но она понимает, что нашел в нем Эрихтоний — и улыбается. — Не делай глупостей, — просит она. — Ты не сможешь пойти против меня, но даже попытки будут, — она делает паузу, — болезненными. Элидибус молчит. Опускает ресницы, не желая смотреть ей в глаза. Афина отпускает его подбородок и еще сильнее натягивает цепь, заставляя его болезненно поморщиться. Его запястья становятся совсем белыми, даже в сравнении с его обычной бледной кожей — и, немного подумав, она ослабляет натяжение. Он все-таки должен сражаться, а много ли он наколдует, если не сможет шевелить руками? Афина нежно прикасается к его мягким волосам. Она не знала, что возвращает из Эфира именно его, просто нащупала сильную и не до конца ушедшую в Поток Жизни душу — но он стал ее самым большим подарком и козырем. Охранник с тысячей лет боевого опыта, но не только. — Они придут за тобой, — произносит она вслух. — Эрихтоний… придет за тобой. Он облизывает сухие губы, раздвигает их в бледном подобии улыбки. — Ты так долго просидела в Сердце Сабика, что забыла, как работает перерождение? Эрихтоний в новом воплощении не помнит меня. Если ты выставишь меня против него, я буду для него всего лишь еще одним врагом на пути к тебе. Афина склоняет голову к плечу, тоже улыбается — искренне. — О, нет, милый, это ты забыл, как работает перерождение. Неудивительно для того, кто тысячи лет не попадал в Поток Жизни. Мы в Эфире, здесь возвращаются воспоминания прошлых воплощений. Он придет за тобой. Он не захочет оставлять тебя в моих руках. Она проводит ладонью по его щеке — кожа по-юношески гладкая, и, закрыв глаза, можно представить, что это кто-то из ее учеников, молодой, пылкий и готовый на все, чтобы прикоснуться к ее мудрости. Пробегается пальцами по шее, добирается до застежки робы. Когда она спускает белую ткань с плеч, Элидибус издает смешок. — Все-таки ты слишком долго просидела в Сердце Сабика. Соскучилась по мужской ласке? Достань из Эфира Лахабрею. Афина снова улыбается, тянет за ткань, заставляя ее сползать по коже, оголяя тонкие ключицы, бледные соски, впалый живот. Она всегда предпочитала взрослых мужчин: Лахабрея был намного старше нее. Но в юности и свежести тоже есть некая прелесть. — Я — нет, — отвечает она, наблюдая, как от легких прикосновений ее ладоней его кожа покрывается мурашками. — А вот Эрихтоний определенно соскучился. Как думаешь, что он скажет, если узнает, что я получила то, к чему он не мог прикоснуться тысячи лет и десятки перерождений? Не заставит ли это его действовать… необдуманно? Элидибус вздрагивает, как будто она его ударила. Сжимает губы в тонкую нитку: все-таки ей удалось его уязвить. Афина наклоняется и легко его целует: он не отвечает, но она чувствует его дрожь — от ярости или от возбуждения? Под ее ладонью, прижатой к его груди, неистово колотится сердце. Афина думает о том, что Лахабрея наверняка сказал бы что-то вроде «Мы оба не совсем живы, мы в Эфире, прекращай свой разврат». Лахабрея всегда был занудой. Элидибус молчит. Кривится, когда она прихватывает губами его сосок. Афина прижимается к нему плотнее, упираясь бедром в его пах. — Я сидела в Сердце Сабика, это мы уже выяснили, — говорит она, обнимая его, опуская ладони на его ягодицы под тканью. — А вот ты как жил эти тысячи лет? Был ли верен моему сыну? — Нет, не был, — сумрачно отвечает Элидибус. — Поэтому можешь не стараться. Вряд ли ты сможешь чем-то меня впечатлить. Афина тихо смеется, толкается бедром вперед, с удовлетворением ощущая, как плоть под ним твердеет. Как бы он ни пытался делать вид, что ему все равно, ему не все равно — бледные щеки покрываются румянцем. Он все еще не смотрит ей в глаза, поэтому Афина снова берет его за подбородок, поднимает его лицо и целует — крепко, властно, прикусывая губу. — Знаешь, — почти мурлычет она, все еще удерживая его. — Я ведь могу просто приказать. Ты не сможешь пойти против прямого приказа; одно грамотно сформулированное предложение — и ты будешь послушно вылизывать меня, пока не сотрешь язык. Элидибус закатывает глаза и усмехается. — Какая же ты все-таки дура, — цедит сквозь зубы. — Даже обидно. Ты можешь причинить боль мне или Эрихтонию — но я мертв, и у тебя нет надо мной настоящей власти. Афина отпускает цепь. Лишившись опоры, он летит на пол, на узорчатые каменные плиты, морщится, больно ударившись бедром. Афина садится рядом, оборачивает свободный край цепи вокруг его шеи. Сжимает, снова глядя, как звенья впиваются в белоснежную кожу. У него останутся изумительные синяки. Наверняка Эрихтоний заметит их — когда они наконец встретятся. Она затягивает цепь до тех пор, пока его губы не приобретают отчетливый голубоватый оттенок. Потом отпускает. Долго любуется тем, как он пытается отдышаться, проводит пальцем вдоль стремительно наливающегося багрянцем следа на шее. — Раздевайся, — нежно говорит Афина, когда его дыхание выравнивается. Это прямой приказ, и Элидибус не может ослушаться. Он встает, слегка пошатываясь, неловко орудуя все еще скованными вместе руками, стаскивает робу, потом неуклюже избавляется от нижних штанов. Он красив — Афина признает это. Он красив с этой тонкой белоснежной кожей, с худощавым, жилистым телом, с просвечивающими венами. Афина думает, что хорошо бы такие же, как на шее, следы оставить везде. И не только от цепи: она могла бы изрезать его. Могла бы исцарапать. Искусать. Так, чтобы каждый, самый укромный уголок его тела нес на себе ее печать, чтобы он ежесекундно помнил о том, кому принадлежит. Чтобы не мог раздеться ни перед кем другим. Чтобы отравить их долгожданное воссоединение. Афина манит его пальцем. Это уже не приказ, и он мог бы воспротивиться — но он не сопротивляется. Садится рядом с ней, сложив скованные руки на коленях, как прилежный ученик: Афина снова окидывает его взглядом. Интересно, кто из них двоих предпочитал быть принимающей стороной? Она ярко воображает себя Элидибуса, со всей этой его надменностью и красотой, с раздвинутыми ногами, с искусанными губами, умоляющим трахать его как можно сильнее и глубже — и в животе появляется сладкое, тянущее тепло. С другой стороны, Эрихтоний всегда был бесхарактерным, всегда был никем — разве позволит хоть кто-нибудь ему себя оседлать? Наверное, Элидибус все же был сверху. Хотя жаль, картинка уж очень хороша. Она берет его пальцами за шею, снова целует, опрокидывает спиной на плиты пола. Нащупывает рукой все еще довольно вялый, несмотря на все ее предыдущие старания, член, начинает ласкать — грубо, стараясь не столько доставить ему удовольствие, сколько добиться чисто физиологического возбуждения. Элидибус морщится, но его тело реагирует нужным образом — член наливается кровью, твердеет в ее ладони, бледные щеки покрывают неравномерные красные пятна. Элидибус молча смотрит ей в глаза, и взгляд у него нечитаемый. Афине хотелось бы другого, и, немного подумав, она произносит: — Проси меня. Проси, чтобы я тебя трахнула. Непроницаемый лед в его голубых глазах ломается, они на миг вспыхивают чистой ненавистью, губы дрожат в попытке сдержать рвущиеся наружу слова, — но он все еще не может противостоять прямому приказу. — Пожалуйста, — шепчет он так тихо, что ее ухо еле улавливает это. Афина смеется. — Нет. Отчетливее. — Пожалуйста, трахни меня, — ровным голосом произносит он. Его грудь часто вздымается и опускается — то ли от возбуждения, то ли от внутренней борьбы, его твердый член призывно торчит. Он в полной ее власти, он сделает все, что она повелит — точно так же, как только что сказал то, чего не хотел говорить. Может, действительно заставить его лизать? Или поставить на четвереньки и отыметь сначала пальцами, а потом и чем посущественнее? Или снова связать цепью, возбудить до предела и оставить так, не давая разрядки? Это все такие соблазнительные возможности, что Афине почти жаль, что у нее так мало времени. Зато появляющиеся перед внутренним взором картины неплохо возбуждают ее саму: между ног становится влажно, она задирает полу робы, касается себя пальцами — и ее потряхивает от этого прикосновения. Элидибус наблюдает за ней, его взгляд слегка затуманен — как будто, сказав вслух, он отпустил себя, позволил себе возбуждение, признал его. Афина седлает его бедра, направляет его член внутрь, постанывая по мере его проникновения. Начинает двигаться, толкаясь коленями в его бока. Он лежит под ней, не касаясь ни ее груди, ни бедер, его возбуждение выдают только румянец и ускорившееся дыхание — но Афина все равно знает, что он не забудет это. Она двигается в своем темпе, так, как нравится ей, не заботясь о его удовольствии, поднимается и опускается, позволяя ему проникать на всю длину, а потом почти покидать ее тело. Возбуждение поднимается медленной волной, затапливает ее, она стонет, не сдерживая себя — и в тот же миг на губах Элидибуса появляется тонкая, змеиная улыбка. — Знаешь, — говорит он спокойно, как будто не его член сейчас внутри нее. — Ты можешь вынудить меня умолять, можешь трахнуть, можешь даже заставить кончить. Но чего ты не можешь — так это убедиться, что в момент оргазма я представляю себе именно тебя. Он закрывает глаза. Его слова — правдивые слова — задевают ее так сильно, что она не может сдержаться — вцепляется обеими ладонями в его шею, сжимает так сильно, что он начинает хрипеть. Оргазм накрывает ее, Афина со стоном, сильно сжавшись вокруг него, кончает. Его тело выгибается под ней, но он так и не открывает глаз.   Афина наблюдает за ними издали. Эрихтоний хватает Элидибуса за руку, заглядывает ему в лицо, о чем-то взволнованно говорит. Тот поднимает на него взгляд, и его лицо меняется. Уходят надменность, холод, отстраненность, черты смягчаются, даже улыбка становится какой-то особенно теплой и ласковой. «Дурак, — думает Афина. — Тысячи лет прожил, ума не нажил. Было б там кого так любить». Прежде, чем пойти вслед за Эрихтонием к остальным, Элидибус бессознательным движением накрывает ладонью ожерелье синяков на шее. Афина улыбается.