Хижина на краю

      Мальчик торопился. Он не понимал, куда и зачем идет, лишь чувствовал, что должен спешить, что времени мало, и если он не успеет…       Что будет если — он не знал. Не знал и не помнил, ни мира вокруг, ни себя в нём, но повинуясь какому-то звериному чутью просто шёл и шёл вперед, понимая, что его спасение там, далеко, на самой вершине холма, в маленькой, забытой богами, страшной избушке на самом краю мертвого леса.       Воздух пах сыростью и подгнившей прелой листвой, холодом мертвой земли и гнилью. Северный ветер, разыгравшийся в этих неприветливых призрачных землях, гонял по холмам еще не сгнившие листья и сухие ветки, завывал на разные голоса — казалось, сама земля стонет от его леденящей кровь песни.       Мальчик шел, но иногда его ноги, сами собой, срывались на бег. Он спотыкался, оскальзываясь на мокрых черных камнях, тут и там опасными кочками выглядывающих из совсем еще тонкого раскисающего снежного наста. Они глухо стукались друг о друга, вылетая из-под стертых кожаных подошв давно потерявших вид драных сапог. Мальчик запинался, пытаясь удержаться покрасневшими руками, цеплялся за ломкие хрусткие сучья, острыми пиками торчавшие из омертвевшей земли. Они удерживали от падения, но ранили больную от голода и мороза кожу, оставляя на тонких бледных пальцах маленькие красные капли. Снег серыми клочьями облеплял лицо и сразу таял, оставляя на мокрых и грязных щеках мальчика неровные дорожки.       Северный ветер, найдя себе игрушку, рвал и выкручивал волосы, выбившиеся из давно полысевшего, когда-то шерстяного шарфа, и они холодными мокрыми червяками лупили по лицу. Плохонькая одежонка не защищала от холода и пронизывающего ветра, но мальчишку это не останавливало, он неумолимо то бежал, то шёл вперед.       И добрался. Перед ним предстала старая хижина шамана, спрятанная в сухом поредевшем терновнике. На ощетинившихся крупными шипами ветках, оплетенных мокрой паутиной, еще остались маленькие чернильно-синие плоды. Кусты непроходимой колючей изгородью укрывали это место от случайных непрошенных взглядов. Но листва уже облетела и сквозь плотные переплетения узловатых вздыбленных ветвей можно было увидеть собранную из каменных глыб хижину, с маленьким слюдяным оконцем, укрытую ворохами мокрой коричневой соломы. Из трубы жилища туманным облачком выбивался дымок, уходящий в низкое серое небо.       На пороге безмолвно стоял высокий человек. Его волосы рвал ветер, ноги были босы, а крепкую белую грудь лишь слегка прикрывала ткань нательной рубахи. Но человек, казалось, не чувствовал холода — он, не мигая, смотрел, как мальчик, уже почти надорвавшись, делает последние, самые тяжелые и невозможные шаги, но не двинулся с места.       Мальчик бы увидел все это, если бы мог.       Но он не мог.       У него не было глаз.       — Ты пришел?       Но мальчик не ответил, он рухнул в поймавшие его сильные теплые руки и потерял сознание. Человек передернул плечами, крепче прижимая к себе свою ношу, развернулся и скрылся за стенами каменной хижины…       В очаге уютно потрескивали дрова, тусклым светом освещая затерявшуюся в небытии хижину, где-то далеко на востоке красным заревом разгоралась заря. Мальчик совсем недавно очнулся. С наслаждением он зарывался в мягкую белую шерсть, утыкался носом, чтобы надышаться горячим жаром и запахом зверя. Израненные сучьями и ветками пальцы играли длинными мягкими прядями, переплетая их между собой и закручивая, щекоча и лаская.       Мальчик находился в объятиях большого белого льва.       — Ты видишь? — Лев лучше бы промурлыкал, но мальчик не понимал львиного языка, а на человеческом сейчас получалось грубо и нескладно, большая львиная глотка не могла вместить в себя всех этих звуков, чавкающих как камни, брошенные в лужу.       Мальчик кивнул и улыбнулся.       — Вижу, — он сел и заглянул в холодные как льдины, серые, как грозовое небо, идеальные глаза льва. Прижался головой к белой гриве. — Вижу. Ты опять меня спас.       — И буду всегда, — Лев все же не выдержал и заурчал, громко и возбужденно, подставляя свою огромную голову ласковым касаниям маленьких ладоней.       Счастливо.       Понимая, что, нарушив правила теперь опять целый год будет страдать.       Полгода будет рыскать по пустоши мертвого леса в обличье льва, не имея возможности оборотиться в человека и вернуться в хижину на краю, а когда наконец накопит силы и сможет принять человеческий облик, еще полгода пройдут в мучительном ожидании. И страхе. Что мальчик не придет. И счастье, если вдруг проклятие каким-то образом исчезнет, и он не придет. Больше не придет. Никогда.       Лев большим мягким языком лизнул тонкую, только начинающую наливаться взрослостью шею.       — Солнце уже взошло, моё сокровище. Тебе пора.       — Да, я знаю.       Мальчик встал с лежанки, слишком маленькой для льва, но слишком большой для худенького нескладного подростка, натянул на голые ступни свои рваные грубо сшитые кожаные сапоги и пошел к выходу, зная, что Лев не сможет проводить, не сможет ещё долго смотреть в сторону человеческого мира. Взявшись за железный ржавый крюк на двери мальчик вдруг обернулся и через мгновение уже был рядом, зарылся носом в теплую мягкую шерсть, чтобы еще секунду, еще миг обнимать, еще мгновение помнить…       Он медленно переступил порог. Пройдя с десяток шагов непонимающе обернулся, пытаясь понять, где он находится. Взгляду открылись скалистые холмы да опушка черного мертвого леса.       Он долго шел по мерзлой земле в свою деревню, оскальзываясь на кочках черных камней и хватаясь за хрусткие сучья, пиками торчащие из омертвелой земли, которые больно ранили покрасневшие, замерзшие руки и не мог понять, как он тут оказался, зачем спускается сейчас со страшного холма, на верхушке которого уже так давно нет человеческой жизни, а лишь только ужасы мертвого леса. Зачем он ходил туда? Зачем…