birds of a feather.

Едва слышный, но тем не менее, всё же заметный чуткому слуху звук царапающего металла по дереву абсолютно не напрягает. Доносится он из коридора за пределами комнаты, и Сугуру бы насторожился, не почувствуй он проклятую энергию Сатору даже тут, растянувшись на кровати в спальне.  А так только лёгкая тень досады едва ощутимо касается где-то изнутри — ну вот, дверь в спальню придётся менять. Она красивая, как и всё в этом доме, а Сугуру на красоту падкий. С тех пор, как он смог себе позволить купить или насильно забрать всё самое лучшее или красивое, и подавно перестал себе отказывать в возможности украсить собственное жилище.  Самый красивый элемент для своего дома он, однако, не смог ни купить, ни забрать силой — Годжо Сатору, самая прекрасная вольная птица, тут появляется нечасто. Исключительно по собственному желанию, и пусть эти визиты в последние пару лет участились заметно на фоне изначальных встреч раз в полгода (когда особо везло), для Сугуру их всё равно катастрофически мало. Сатору хочется забрать только себе, но нельзя — едва тот почувствует, что его ограничивают, как тут же вырвется. В лучшем случае от этого дома останется пустое пространство, в худшем же и от самого Сугуру тоже.  Тихий смешок вырывается безотчётно и совсем не в тему. И спустя секунду дверь с тихим скрипом открывается медленно-медленно, а Сугуру едва заметно морщится — звук неприятный. Дверные петли нужно смазать. Ну да ладно. Дверь всё равно придётся менять, ровное полотно наверняка испорчено безнадёжно — блестящее лезвие ножа, запачканное брызгами то ли настоящей, то ли искусственной крови, ведёт по кромке двери, мерцая в свете пляшущих в полумраке комнаты языков пламени из камина — осень выдалась холодная, а Сугуру мерзлявый.  Как замечательно, что Сатору хватает совести и воспитания не телепортироваться непосредственно в кровать или просто в спальню Сугуру.  Внутри просыпается любопытство и даже лёгкая пелена сна спадает — уже поздно, Сугуру его особо не ждал и почти успел уснуть. Сатору в оружии не нуждается, что за игры?  Но он продолжает молчать, делая вид, что не замечает появления второго человека в доме. Возникает неожиданное, почти что детское желание притвориться спящим. Что тогда Сатору сделает? Убьёт его? От поехавшего крышей сильнейшего ожидать можно чего угодно. И собственная гордость приятно чешет за ушком где-то внутри — это он сделал Годжо Сатору таким. Юного шамана, подающего такие огромные надежды всему магическому миру.  Пусть и не сразу. Пусть Сатору тогда за ним не пошёл, но он пришёл позже. Пришёл с потускневшим взглядом грустной собаки, потерявшей ориентиры в жизни, а потом он обрёл хозяина в виде уверенного в своей правоте и своём деле Сугуру, который благосклонно дал ему место у собственных ног.  А потом он сбежал. Позорно, весь перепуганный, но спустя полгода поскрёбся в его дверь снова. И ещё. И через новые полгода — опять. И каждое появление Сатору в жизни Сугуру будто возрождает его из пепла. Дарит новые силы бороться, потому что Сугуру знает — с ним тот, кто ему нужен и всегда был нужен.  Но теперь Сатору играет. Прячется за дверью, и Сугуру не знает, что на этот раз привело его сюда, может только гадать. Самый вероятный вариант — снова кого-то убил, не сдержавшись. И с тех пор, как Сатору оставил за спиной весь магический мир, Сугуру уже со счёта сбился, сколько раз грел его в своих объятиях после очередного убийства, стоило только эйфории отпустить Сатору, которого первые несколько раз откровенно трясло до тошноты, и приходилось его отвлекать всеми возможными способами.  В первый раз неуклюжий подростковый поцелуй, слюнявый и невозможно влажный, показался идеальным вариантом.  В третий раз истерику пришлось успокаивать, засунув руку в трусы Сатору. Тот, ещё больше распсиховавшись, принялся вырываться, однако про причину истерики забыл напрочь.  В четвёртый содрогающийся в рыданиях Сатору с кровавыми брызгами на лице, размазанными трясущимися ладонями, залез ему в штаны в ответ.  И уже не один год прошёл, большая часть воспоминаний стерлись, превратившись в нечёткие картинки с безликими фигурами, но эти — никогда. Сугуру уверен, что даже если ему повезёт дожить до старости, он будет умирать и на последнем вдохе видеть, как юный Сатору яростно толкался бёдрами ему в сжатую руку, всё же успокоив свои нервы после истерики.  Спящим притвориться он так и не успевает, слишком отвлёкся на единственные оставшиеся в голове тёплые воспоминания. И он совсем упускает тот момент, когда дверь приоткрывается чуть шире, впуская в полумрак комнаты высокую фигуру. Даже в таком скудном освещении обманчивого огня угадывается разочарование на чужом лице. Впрочем, эта эмоция, как и что-то, сжатое в пальцах не занятой ножом руки, тут же уходит на задний план.  Ну, право. Сатору еще никогда не появлялся в доме Сугуру настолько обнажённым — в одних только штанах с испачканной чем-то вздымающейся грудью и парой тёмных капель на мышцах живота.  Кровь, запоздало доходит до Сугуру, стоит пятну света от пламени упасть удачно на чужое тело. Брызги небрежные, явно не нарочно испачкался. Тогда, наверное, и на ноже засохшие багровые разводы тоже настоящие.  — Чья это кровь? — лениво, больше для проформы тянет Сугуру. Потому что знает — не его. Никогда не бывает его.  — Не моя, — мгновенно подтверждает его невысказанные мысли Сатору, отчего Сугуру на долю секунды довольно жмурится — оказался прав, как всегда. То, насколько сильно он в Сатору уверен, иногда даже пугает, но в то же время посылает по спине миллионы приятных мурашек.  Людей, которые в жизни не могут быть уверены ни в чём и ни в ком, ему даже слегка жаль. Но только совсем чуть-чуть — на крошечную капельку, безвозвратно потерявшуюся в бездонном океане его презрения к этим никчёмным животным.  В чём-то быть уверенным не может даже он, в завтрашнем дне уж точно. Но в Годжо Сатору он веру не терял никогда с тех самых далёких пятнадцати лет, когда они встретились в общежитии колледжа.  — А… — мысль не формулируется, потому что оторвать взгляд от твёрдых перекатывающихся мышц смерти подобно. И единственная слабость Сугуру лишает его даже дара речи, но об этом знать никто не должен. В первую очередь, никто из его последователей, поэтому про их тайные встречи известно только им двоим, пусть большинство магов и знают на уровне слухов, что Годжо Сатору присоединился к Гето Сугуру, отвернувшись от всех остальных.  Через силу он отрывается от созерцания подчёркнутых пламенем камина мускулов, кивая на что-то чёрно-белое в правой руке Сатору. Тот, уже подошедший ближе, раздосадованно морщится, бросая нож на кровать — оружие встречается с мягким пледом с глухим звуком. А непонятный чёрно-белый объект падает на постель около Сугуру, позволяя его разглядеть. Белая маска с накидкой. Та самая, которые сотнями скупают эти обезьяны в конце октября каждый год. Настолько очевидно испачканная кровью, что сомневаться не приходится, каким образом она к Сатору попала. Ах, да. Память услужливо подкидывает — завтра же Хэллоуин. Сатору, кажется, решил позабавиться.  — Сугуру, ты всё испортил, — фыркает почти что плаксиво, как обиженный ребёнок. — Ты должен был испугаться, а я — спросить, какой твой любимый фильм ужасов. Ну, как было в том фильме, помнишь?  — А потом ты собирался спросить, есть ли у меня парень? — губы сами растягиваются в дразнящей улыбке. И улыбка эта становится ещё шире, когда Сугуру замечает прикованный к своим губам взгляд Сатору — тот, взвинченный, с лихорадочно блестящими глазами, совершенно точно выглядит до невозможности возбуждённым. И даже ответить не считает нужным, лишь утвердительно промычав на прозвучавший вопрос, а затем торопливо лезет сверху на расслабленно откинувшегося на подушки Сугуру.  Остаться равнодушным невозможно даже при всём желании — да и зачем?  — Ты в таком виде по улице ходил? — руки будто сами ложатся на упругие мышцы. Сугуру умело обходит прикосновениями капли крови, разбрызганные по светлой коже, будто краска. И невольно ёжится — он лежит дома в тёплом халате с зажжённым камином, а Сатору с голым торсом щеголял по улице только что, судя по холоду кожи, ощутимому под пальцами. Без бесконечности, запоздало доходит до Сугуру. С ней бы он не был таким холодным — в голову приходит глупое сравнение с лягушкой.  Такой же пучеглазой, как Сатору.  Непрошенная улыбка, растянувшая от этой мысли губы, не остаётся незамеченной. Сатору недовольно цокает, шлёпая ладонью по прикрытой халатом груди, и лишь затем признаётся уклончиво: — Допустим.  И хитрый взгляд выдаёт с потрохами все его замыслы, Сатору не умеет врать. Во всяком случае, не умеет врать Сугуру. И тот насквозь видит чужие мотивы абсолютно каждый раз. — Чтобы все на тебя смотрели? — поддаётся очевидному желанию Сатору вызвать у него ревность, подыгрывает ему. А тот шумно вдыхает, пытаясь скрыть волнение, и нарочито небрежно отмахивается: — Глупости говоришь.  Глупости, как же. Сугуру вжимается затылком в подушку — продолжать играться с Сатору тяжело для собственной выдержки и изголодавшегося за без малого месяц по чужому теплу тела, когда хочется просто избавиться от мешающегося халата, а потом согреться в тёплых объятиях самому и согреть ледяное тело Сатору. Тот вряд ли заболеет, и будь иначе, он бы так легкомысленно не бегал по улице полуголым в приливе непонятного возбуждения и волнения.  Но Сатору так по-детски непосредственно взбудоражен (конечно, если игнорировать выпирающий из штанов член, которым он ненавязчиво потирается о чужой живот), что отказать ему в этом лёгком флирте кажется подобным отнятию конфетки у ребёнка. — А это, — Сугуру практически незаметно указывает взглядом на валявшуюся в полуметре от него маску, но зоркий взгляд Сатору замечает это почти неуловимое движение его глаз, — для ролевых игр? Не замечал за тобой таких интересов.  Молчание в ответ. Сатору лишь тяжело дышит, закусив изнутри щёку, а Сугуру спешит положить на неё ладонь, мягко оглаживая — знает, что от нервов и перевозбуждения Сатору может и до крови прокусить слизистую. Ему, конечно, плевать, он все свои раны мгновенно залечивает. Но вот целоваться с ним потом, чувствуя на языке металлический вкус крови, морально больно — просто потому что это кровь его Сатору. Которого хочется укрыть от всего мира, хоть и бессмысленно, — иногда кажется, что это мир надо спасать от Годжо Сатору. Кстати. — Кровь-то чья? — не удержавшись, Сугуру мажет по упругим мышцам груди пальцем. Капля, попавшая под прикосновение, неожиданно оказывается ещё не засохшей и окрашивает мягкую кожу мазком алой акварели. Остатки хочется слизать с пальца, но мерзко, даже по сравнению с тысячами проглоченных проклятий противно коснуться кончиком языка крови какого-то убогого человека. — Не знаю, чья конкретно, их на той хэллоуинской вечеринке было несколько, я там и прихватил маску, — Сатору беззаботно пожимает плечами, и пока он так спокоен насчёт убитых его руками людей, Сугуру у него спрашивать подробностей не будет. В конце концов, если Сатору перейдёт все возможные границы (хотя, как их определять?), в любом случае, только один лишь Сугуру сможет его остановить.  Конечно, далеко не факт. Но верить в то, что Сатору прекратит марать руки по локоть в крови свыше нужного, стоит только Сугуру встать на его пути, хотелось неимоверно. А пока… Пусть развлекается. Видеть Сатору таким вдохновлённым на новые свершения, таким… счастливым и взбудораженным, приятно неимоверно. Вдвойне приятно после тех бесконечных истерик, сопровождавших первые его несколько убийств.  И, несмотря на изначальное нежелание видеть кровь самого Сатору, изнутри гложет иррациональная мысль слизать с сильного тела его собственную кровь, а не брезгливо морщиться от вида и ощущения чужой, грязной, брызнувшей из тел обычных людей, которые в те мгновения покидали их никчёмные жизни.  В голове мелькает ленивое «интересно, разрешит ли Сатору полоснуть ему по груди тем ножом, всё равно ведь залечит», но тут же отметается в сторону. Потому что ледяные пальцы лезут под халат, отгибая мягкую ткань в стороны, и та неприятно натягивается из-за затянутого пояса, который Сатору развязывать не спешит. Собственное предвкушение пока что удаётся мастерски прятать за внешней незаинтересованностью, и если член предательски не выдаст Сугуру, то можно будет ещё некоторое время подразнить Сатору — это занятие входило в топ любимых дел Сугуру, обгоняя даже встречи с последователями его культа.  Сатору же каждый раз то ли притворялся, то ли действительно не понимал, что безразличие и нежелание Сугуру лишь изображает, так натурально он обижался каждый раз. И Сугуру приходилось замаливать грехи и просить у Сатору прощения в буквальном смысле на коленях. Правда, молча, но задушенное мычание из заткнутой членом глотки вполне можно было принять за то, что Сугуру старательно извинялся, не так ли?  Наглые пальцы щипают за сосок, добравшись наконец, и притворяться незаинтересованным у Сугуру больше не выходит — вырывается громкий вздох, и стоит ему прозвучать в тишине комнаты, нарушаемой только треском поленьев в камине, как глаза Сатору начинают подозрительно блестеть. Будто он что-то задумал.  Мёрзнущему ещё двадцать минут назад телу резко становится жарко, камин хочется погасить. И, возможно, Сугуру смог бы сделать это с помощью какого-нибудь из его бесчисленных проклятий, но он так стремительно теряет контроль над ситуацией и происходящим в его кровати, что сосредоточиться еще и на этом становится нереально. Если ему однажды придётся сражаться с Сатору, то проще будет сразу сдаться. Потому что сопротивляться ему будет невозможно — стоит Сатору только руку протянуть наедине, как Сугуру сдастся. Дотронется до плеча, мягко проведёт кончиками пальцев до запястья, и позорная капитуляция неизбежна.  Его ёбаная слабость. Единственная в мире.  Желание отправить Сатору помыться, чтобы грязная кровь не пачкала нежную, как самые дорогие шелка, кожу, гаснет с каждым движением юрких пальцев под халатом. Вспышка ревности заставляет сердито выдохнуть — только он, Сугуру, может касаться Сатору. Никак не эти красные капли, тем более, если вспомнить, из чьих тел эта кровь.  Хочется не сдерживаться и нарочито небрежно, будто Сугуру абсолютно плевать, сказать что-то вроде «Будь добр, в следующий раз активируй бесконечность, ты грязный, мне не нравится».  Но внутри просыпается злость на самого себя. Просто потому что это было бы мерзкой ложью, ещё более мерзкой, чем эти алые мазки и брызги. А желание, чтобы это всё же была кровь Сатору, становится всё сильнее — её бы он попробовал. Это совсем не то, как когда Сатору прокусывает собственный язык или щёку, затем делясь металлическим вкусом с Сугуру. Представленная в мыслях картина обнажённого идеального тела, испорченного лишь подсыхающими каплями, неожиданно сильно возбуждает. Или дело только в том, что Сатору беззастенчиво трётся до сих пор скрытым в штанах членом о его живот?  — Ты сегодня какой-то слишком спокойный, — всё же подмечает Сугуру, придерживая ладонями чужие бёдра от лишних движений — совсем не хочется, чтобы Сатору кончил так быстро. Это они уже проходили, и не раз, разморившегося Сатору потом не растолкать, приходилось додрачивать себе самому. — Чувствую подвох.  Тот факт, что Сатору в принципе нашёл в себе терпение попробовать поиграться с беззастенчиво стащенным у трупов реквизитом, уже казался подозрительным. Обычно практически каждый его визит буквально с порога превращался в активные прелюдии, плавно переходящие в кровать, где Сугуру приходилось гасить его взбудораженное состояние после очередного убийства, жадно подмечая, как в объятиях Сугуру тело Сатору расслабляется, а зрачки в блестящих глазах, будто не замечающих ничего вокруг, плавно сужаются.  Сегодня же всё иначе. Это приятно будоражит и настораживает одновременно.  — Я, — едва слышный выдох касается слуха Сугуру. — Я, кажется, привыкать стал. К этому всему.  Внутри Сугуру, словно вязкий мёд, растекаются умиротворение и удовлетворение. Он так долго этого ждал, почти десять лет.  И вот теперь почти Сатору полностью его. Не осуждает, не критикует, хотя он и раньше не. Но до этого каждый раз с трудом удавалось сдерживать то и дело пытающееся промелькнуть во взгляде беспокойство, когда трясущийся от мыслей о собственных поступках Сатору громко стучал кулаком в дверь или нагло телепортировался прямо в прихожую.  — Ты слишком громко думаешь, — не выдержав чужой отстранённости, Сатору чуть больнее нужного проводит ногтем по соску. По тому, за который буквально за минуту до этого ущипнул, и полнейшее отсутствие совести в смеющихся глазах заставляет хитро прищуриться — блять, ну откровенно нарывается же.  — Я думаю о том, как ты сядешь на мой член, — выходит чуть более хрипло, чем ожидалось, но мелькнувшая в глазах Сатору растерянность того стоит. Он шумно сглатывает и взгляд отводит — смущается он иногда абсолютно неожиданно.  Знать, о чём на самом деле думал Сугуру, ему вовсе не обязательно.  Пальцы цепляют пуговицу на брюках Сатору. Только дразнят — а тот уже взволнованно замирает в ожидании продолжения. Какой же он всё-таки иногда ведомый и нежный. И даже красные росчерки на груди не портят образ смущённой монашки.  Образ этот был бы вполне успешным и убедительным, если бы Сугуру не знал, каким Сатору может быть на самом деле. Двойственность его натуры иногда поражала — из жалобно стонущего под весом Сугуру тела он мгновенно превращался в того, перед кем хотелось раздвинуть ноги или как минимум послушно открыть рот. И сейчас он быстро осознаёт, тонко чувствует настрой Сугуру. С самым невинным видом сползает чуть ниже, заставляя замёрзшие до этого (и уже почти успевшие согреться от возбуждения их обладателя) пальцы на ногах того поджиматься в нетерпении — больше, чем отсасывать Сатору, Сугуру любит только когда Сатору отсасывает ему.  Потому что Сугуру благодаря технике способен без каких-либо проблем пропускать в глотку чужой член. А Сатору так возбуждающе давится в жадном стремлении дотянуться губами до лобка, чтобы носом уткнуться в тёмные волоски, что иногда хочется просто вцепиться пальцами в жёсткие пряди на затылке настолько, чтобы глаза заблестели ещё больше от выступивших слёз. И для Сугуру каждый раз, как первый, хотя первый раз, когда Сатору смущённо коснулся губами его члена, остался где-то далеко позади за вуалью прошедших лет.  Сатору, так и не расстегнув уже откровенно давящие штаны, сползает ещё ниже. Пальцы нагло скользят под полы халата, с нажимом оглаживая напрягшиеся бёдра с проступающими мышцами, и хочется сжать этими бёдрами его шею, чтобы не дразнил. Пойдя на поводу у внезапного желания, пытается нырнуть головой под халат, но безуспешно — тот распахивается, являя взору Сугуру белоснежную макушку. Идеально чистые пряди кровью почему-то не запачканы, и это кажется неправильным — будто Сатору использовал бесконечность на своём теле выборочно. Но вероятнее то, что убивал тех людей он уже в маске и та чёрной тканью защитила волосы от разлетающейся всюду крови.  — Ненавижу этот гель для душа, — ворчит Сатору едва слышно, уткнувшись носом в паховую складку. От шевеления его губ Сугуру неожиданно становится щекотно, но рвущийся с губ хохот обрывается коротким смешком. — Почему это?  — Перебивает запах твоего тела. Совсем его не чувствую, — кончика носа продолжает щекотно касаться чувствительной кожи, опаляя её рваным дыханием. И желание поёрзать становится практически непреодолимым, но Сугуру держится.  — Ты можешь приходить почаще, глядишь, однажды и застанешь меня потным и немытым, — тихий голос неосознанно приобретает игривые нотки. Сугуру шутит, зная, что не позволит Сатору коснуться своего грязного тела — ощущение липкого пота он всегда стремится смыть при первой же возможности, так оно раздражает.  И поэтому к ночным визитам Сатору он готов всегда.  Сатору же лишь насмешливо фыркает, игриво касаясь кончиком языка мышцы, выступающей на бедре. Полы халата уже откинуты в стороны, и Сугуру ощущает себя голым, как никогда.  — Я бы тебя всего облизал, от кончиков ушей до кончиков пальцев на ногах. Будто в доказательство, мокрый язык широко проходится по внутренней поверхности бедра, заставляя Сугуру отвести его в сторону, открывая больше доступа. Мурашки бегут от поясницы вверх и хочется этот язык переместить на член — тот уже безнадёжно стоит, блестящий на головке каплей смазки.  Щёки Сугуру опаляет жаром стыд от того, как легко он заводится от прикосновений Сатору. И даже на долю секунды любопытно становится — это он такой легковозбудимый и у него быстро встанет на любого любовника или же дело в Сатору?  Кроме Сатору, его за всю жизнь никто не касался. И проверять не хочется.  Влажные касания языка, то и дело проходящегося по бедру, словно Сатору поставил целью вылизать каждый сантиметр тела, заставляют раздвинуть ноги ещё шире. И уже собственные слова  Сугуру о том, что он думает об оседлавшем его член Сатору, никакого значения не имеют — теперь хочется ощутить чужой член внутри.  Мокрые звуки и холодящий кожу бедра воздух заставляют рефлекторно толкнуться бёдрами вверх. В пустоту, и Сатору тихонько смеётся.  — Так сильно хочешь меня?  — Не представляешь, насколько, — выдыхает Сугуру, жмурясь — довольный Сатору продолжает вылизывать уже и без того влажную кожу. — Ты как собака, фу.  Глаза он так и не открывает, выгибаясь в спине. Вид светлой макушки, дразняще касающейся кончиками волос его возбуждения, грозится довести его до оргазма слишком рано.  Сатору на пару секунд отстраняется, но, прежде чем разомлевший Сугуру успевает отреагировать, разгорячённой кожи касается холодное лезвие.  Глаза распахиваются сами, а Сугуру встречается настороженным взглядом с широко раскрытыми блестящими глазами Сатору. Того снова накрыло.  — Боишься меня? Тут артерия, — замешательство, мелькнувшее на лице Сугуру, не осталось незамеченным. Лезвие плашмя проходится по бедру — не больно абсолютно, но неприятно. Хотелось бы вернуть ласковые касания языка. Такому Сатору страх показывать нельзя, Сугуру знает. Страх в воздухе он чует, как акула чувствует в воде кровь.  Сугуру ему доверяет. И пусть возникает дискомфорт от разворачивающейся ситуации, он находит в себе силы мотнуть головой, снова откинувшись на подушку. Давление лезвия ослабевает. — Не боюсь, ты же знаешь, — звучит мягко. — Но мне бы не хотелось, чтобы ты порезал меня ножом, испачканным чужой кровью. «Кровью мерзких людей», — хочется добавить. Но ему нужно погасить это опасное возбуждение Сатору, а не раздраконить его ещё больше.  Несколько секунд — и нож громко падает на паркет. Сугуру выдыхает, расслабляясь окончательно.  — Прости меня, — извиняющийся Сатору ласков до невозможности. Покрывает кожу торопливыми поцелуями, стирая с неё чувство пробежавших от вида и ощущения ножа мурашек. Быстро-быстро целует его бёдра и низ живота, умело избегая текущего смазкой члена. — Ты меня простишь?  И ответ Сугуру всегда «да». Даже если этот нож оказался бы прижат к его горлу, а Сатору бы шепнул короткое «прости», прежде чем перерезать горло, он бы простил. Потому что это его Сатору.  — Конечно, — вырывается хриплое, когда трясущаяся от эмоций рука зарывается в жёсткие пряди. И Сатору послушно поддаётся ей, тянущей к члену, обхватывая головку влажными губами.  Сугуру не сдерживается, толкаясь бёдрами навстречу. Знает, что Сатору вытерпит покорно любую грубость, и натягивает за волосы его голову на член, чувствуя, как чужое горло сопротивляется неожиданному вторжению — Сатору не успел настроиться и давится, жмурясь.  Но не сопротивляется.  Через пару движений подстраивается под нужный темп и уже сам жадно насаживается ртом глубже, а затем закашливается, выпуская член изо рта — и Сугуру давится воздухом сам, когда покрасневшие губы соскальзывают с блестящего от слюны ствола. На это он мог бы смотреть до скончания веков.  Сатору недовольно стряхивает с затылка его ладонь, перенимая инициативу окончательно — обхватывает увитый венами член пальцами, двигает сжатым кулаком пару раз по слюне, а затем снова касается губами. Заводит головку за щеку, следом снова пропуская в горло. И сглатывает, опускаясь ртом до конца. Шумно дышит носом, задержавшись в таком положении, а Сугуру выгибается в спине — кончить хочется неимоверно.  Больше, чем жить.  — Хватит, — вырывается едва слышно, но Сатору улавливает, выпуская изо рта твёрдый ствол. Трётся о влажную кожу носом, и Сугуру хочется его просто ударить по довольному лицу — невозможно, блять, это терпеть.  Спускается ниже, обхватывая губами сначала одно яйцо, а следом второе. И нервно толкает рукой в бедро — не больно, но в себя Сугуру приходит. — Перевернись, мне неудобно, — попутно развязывает пояс халата. Помогает Сугуру поменять положение, одновременно с этим стягивая с его плеч мешающуюся ткань.  Недовольное шипение вырывается у Сугуру — с эрекцией, измученной старательным ртом, лежать на животе неудобно. И приходится встать на колени, почти сразу с громким выдохом дёрнувшись вперёд — то, что Сатору захочет его вылизать, было вполне ожидаемо, но касание языка всё равно оказалось внезапным и слишком настойчивым.  Тихий скулёж сдержать не удаётся, когда Сатору грубо дёргает за бёдра, возвращая Сугуру обратно. А наглый язык проходится между ягодиц, заставляя хотеть больше и больше.  — Сравнивал меня с собакой, а сам скулишь, как последняя шавка, Сугуру, — голос Сатору, до невозможности довольный, режет слух. Руки жадно мнут ягодицы, разводя их шире, а Сугуру ощущает, как краска смущения заливает щёки. Живо представляет, как от сжимающихся пальцев на коже остаются следы — хоть и временные.  И ответить ничего не успевает — мокрый язык снова касается ануса, надавливая и растягивая. Между желанием уйти вперёд и насадиться на чужой язык разрывает на части, но Сугуру выбирает середину. Остаётся стоять на дрожащих коленях, уткнувшись лицом в сложенные на подушке руки, и закусывает губу — собственные принципы не позволяют теперь показывать Сатору, как ему приятно.  Точно не после его комментария. И Сатору замечает, прерывается на секунду, чтобы бросить вопросительно: «Тебе не нравится? Молчишь» и затем продолжить с нажимом касаться языком ануса, затем присоединив прикосновения пальцев — без предупреждения нажимает одним, проникая внутрь на фалангу.  Изначальное желание Сугуру взять сегодня Сатору снова жалобно трещит где-то на задворках сознания.  Тихие задушенные выдохи, в отличие от стонов, сдержать гораздо труднее. И Сатору улавливает их, растягивает губы в довольной улыбке, вжимаясь лицом между ягодиц, пока грубые пальцы снова мнут упругие мышцы, следом спускаясь на бёдра.  — Придушишь меня своими ногами когда-нибудь? — Внезапный вопрос смешит, вызывая улыбку — он думал об этом буквально с десяток минут назад. Сатору совершенно точно знает, какие у него сильные ноги, и желание сжать его шею бёдрами так, чтобы сломать к чертям, отпечатывается где-то в списке «дел на будущее». Всё равно Сатору не умрёт от такой ерунды.  От пальцев, скользящих внутрь по слюне, становится откровенно некомфортно. И приходится наобум дёрнуть ногой, чтобы привлечь чужое внимание — та успешно врезается куда-то в сильное тело, судя по ощущениям. — К чёрту иди со своими вылизываниями, возьми смазку, — хрипотца из голоса не исчезает даже когда Сугуру старается прокашляться. Сатору слишком много, само его присутствие так близко будто встаёт поперёк горла — и это странно, ведь ни одно проклятие ему поперёк горла никогда не вставало. И, казалось бы, он в жизни ничем давиться не должен, но от ощущения Сатору за своей спиной он давится будто загустевшим воздухом и кашляет.  — Разве у тебя в запасе нет какого-нибудь мерзкого проклятия с кучей слизи? А помнишь то, которое тогда мы… — Заткнись, — уши, кажется, краснеют. Иногда Сугуру проклинает память Сатору — ну, так нагло и бессовестно вспомнить и озвучить, как им в девятнадцать взбрело в голову приобщить к сексу какую-то мерзкую херню, неделей ранее поглощённую Сугуру…  Очередной мстительный пинок летит в бок Сатору, когда Сугуру падает с ослабевших коленей и тянется к тумбе за смазкой. Тот уже хохочет, абсолютно не скрываясь, и ловко ловит летящий в лицо тюбик, свободной рукой звонко шлёпая по чужой заднице.  Когда Сугуру сердито оглядывается через плечо, ударить по сияющему лицу ему хочется ещё больше, чем до этого. Рассыпавшиеся по плечам и лицу волосы раздражают кожу, вызывая желание их собрать, но даже минута возможного промедления кажется непозволительной роскошью. Сатору наваливается сверху, неприятно проезжаясь тканью так и не снятых штанов по голой коже. И стоит пальцам, уже липким от смазки, снова скользнуть между ягодиц, растирая лубрикант по анусу, как Сугуру недовольно виляет бёдрами.  Насколько это получается с придавившим его двухметровым телом.  — Разденься, — и плевать, насколько капризно это звучит. Ровно так же плевать на тихий смешок в затылок, но Сатору послушно отстраняется, стягивая свою одежду вместе с бельём. Ткань безнадежно пачкается смазкой с пальцев. А горячая грудь снова прижимается к спине, и Сугуру передёргивает плечами — шумное дыхание в затылок посылает по телу новую волну возбуждения.  — Мне невероятно льстит, каким требовательным ты становишься, когда появляется перспектива получить мой член в задницу, — практически урчит в ухо, заставив Сугуру повернуть голову. — Такой холодный глава культа днём и такая податливая прелесть ночью.  Безумно хочется уколоть в ответ, что с Сатору ситуация та же — за переключениями его настроения Сугуру иногда просто не успевает. Он может прийти едва ли в слезах, с покрасневшими глазами, в неверии от совершённого двадцать минут назад собственными руками убийства, а через каких-то несколько мгновений превратиться в невозможно внимательного любовника.  Или в наглого издевающегося ублюдка, как сейчас. Небрежный шлепок по бедру намекает раздвинуть ноги. Сугуру морщится, двигаясь — лежать на собственном стояке неудобно, пытается снова встать на колени, но Сатору не даёт. — Лежать, — шепчет на ухо, нарочно касаясь губами, затем переходя на чувствительную шею. И Сугуру сжимает зубы — когда ему подвернётся шанс, он отомстит по полной.  Внутрь снова погружаются пальцы, вызывая желание потереться членом о постель. И, будто прочитав его мысли, Сатору выпрямляется и кладет вторую ладонь ему на поясницу. — Ну уж нет, мы так не договаривались, — тянет издевательски, разводя пальцы. Сугуру вздрагивает, громко выдыхая, когда это движение повторяется снова и снова. Пальцами сжимает подушку, а хочется сжать чужую шею.  И когда это распирающее давление и то и дело касающиеся простаты пальцы уже становится невозможно терпеть, Сугуру сдавленно выдыхает, а вместо пальцев ощущается влажное прикосновение горячей головки. Сатору замирает, так и не войдя, а затем тянется рукой к так и валяющейся на кровати белой маске. — Боже, не смей, — выдыхает Сугуру. — Не хочу ощущать себя, как в дешёвом порно. Имей уважение к тому, с чьего трупа ты её снял на ёбаной хэллоуинской вечеринке. Сатору не дотягивается, замирая на полпути. Смеётся тихо и возвращает руку на член, помогая себе преодолеть лёгкое, но ощутимое сопротивление Сугуру. Плавно скользит внутрь, неторопливо, но настойчиво, а Сугуру закусывает губу, вдавливая лицо в подушку — ещё сильнее зажатый между телом и кроватью член уже ощущает весьма заметный дискомфорт.  — Сатору, ты такая сука, — практически выстанывает он в подушку, глубоко в душе желая задохнуться. И захлёбывается стоном, когда голых плеч неожиданно аккуратно касаются мягкие губы. Будто удар тока — слабый, но тем не менее, пробирает до каждого самого мелкого нерва.  И от того, как невесомо и ласково Сатору пересчитывает губами родинки на коже, пока медленно покачивает бёдрами, становится дурно. Такой нежности от него Сугуру в свою сторону ощущать не хочет никогда.  Потому что душу начинает разрывать от давно забытой подростковой влюблённости.  В их ситуации любить нельзя. Можно заниматься безэмоциональным сексом, можно оставлять на телах тёмные следы от зубов и губ, можно манипулировать друг другом, можно ревновать ко всем и каждому. Но никаких бабочек в животе быть не должно, никакого желания просыпаться в объятиях друг друга по утрам, и уж точно никаких ласковых поцелуев в основание шеи, которые ему сейчас дарит Сатору.  Выдавить грубое «прекрати» из пересохшей глотки не получается. Одинокое слово царапает горло изнутри, будто стекло, и Сугуру прикрывает глаза, поддаваясь минутной слабости — в душе просыпается давнее желание чувствовать себя любимым. А Сатору, будто ощутив покинувшее его напряжение, лишь толкается внутрь ещё осторожнее, прихватывая осторожно губами кожу на загривке. Растягивает членом плавно, даже двигается, почти не выходя, и вопреки ожиданиям Сугуру, так и не грубит в своих движениях и прикосновениях ни разу, вызывая у того неприятное пощипывание в носу.  И мысли о том, что если бы он тогда не ушёл, могло бы быть совсем иначе. Так, как сейчас, а не как было последние без малого десять лет. Стоило только Сугуру остаться и сбито признаться Сатору в своей симпатии, попросить у него шанс, который тот ему наверняка бы дал. Но позволять себе думать об этом нельзя. Не сейчас, когда Сатору почти сдался и принял сторону Сугуру окончательно, без каких-либо сожалений, потому что к этому Сугуру шёл все минувшие годы. Он искренне желал, чтобы Сатору был с ним, но не из-за любви, потому что любовь — это слабость, придуманная глупыми людьми. А из-за болезненной привязанности и зависимости, которая даже из Годжо Сатору в итоге сделала такого же монстра, в которого сам Сугуру превратился давно. Движения плавные и пропитанные нежностью настолько, что изнутри разрывает болью. Не физической. — Ты уснул? — Сугуру в итоге не выдерживает и в попытке отвлечься от самокопания подковыривает медленно двигающего бёдрами Сатору. И как бы ему ни было приятно, привыкать и давать себе возможность фантазировать о любви просто нельзя.  Тот, будто действительно очнувшись от сна, сжимает на основании шеи зубы, оставляя отпечаток. И Сугуру болезненно шипит, когда бёдра Сатору впечатываются в него в разы сильнее, чем до этого, а член толкается внутрь до звонкого шлепка кожи о кожу, заставляя заскрести пальцами по постели. Сугуру сжимается, пытаясь приподняться, когда давление на собственный член становится невыносимым. По факту лишь вдавливается задницей в пах Сатору, который глухо стонет и сжимает пальцы на крепких боках, натягивая Сугуру на себя ещё сильнее и одновременно толкаясь навстречу. Через десяток грубых фрикций кончает внутрь, вжимаясь как можно глубже, и от ощущения сбитого горячего дыхания, опаляющего загривок, Сугуру хватает протиснуть под себя руку и коснуться текущей головки, под которой уже намокло покрывало, чтобы кончить следом, сжавшись на чувствительном после оргазма Сатору ещё сильнее.  Тот шумно дышит, снова навалившись на Сугуру всем весом. Не спешит выходить, лишь молчит, потирается носом о вспотевшую кожу на чужой шее, зарывшись лицом в спутавшиеся волосы.  Снова отвратительно нежно. И Сугуру сжимает зубы, пытаясь восстановить дыхание — от собственной беспомощности перед действиями Сатору и от собственных мыслей, которым сопротивляться не может и не особо хочет.  Но нужно. — Эй, слезь, — ведёт плечом нетерпеливо, заставляя Сатору сползти в сторону. Член выскальзывает из Сугуру, и он неприязненно морщится, чувствуя, как сперма вытекает — не то чтобы очень уж противно, но щекотно и хочется вытереть. Однако запретить Сатору кончать внутрь он не может. Потому что те мгновения, когда дошедший до оргазма Сатору замирает и изливается внутрь, Сугуру заботливо коллекционирует в своей памяти — в эти моменты они близки, как никогда.  Взгляд падает на размазавшуюся на груди и животе Сатору алую кровь, которая ещё совсем недавно расчерчивала кожу аккуратными брызгами. Он вспотел, и засохшие капли растёрлись по вздымающейся от тяжёлого дыхания груди. «И по моей спине», — доходит с опозданием до Сугуру. Помыться хочется вдвойне, но разошедшийся в ласках Сатору сползает ниже, куда-то на уровень живота, и перекидывает через него руку, замирая — благо, размеры кровати позволяют и это, хоть ему и приходится подогнуть ноги, спихивая этим движением на пол собственную одежду. Сугуру поддаётся внутреннему желанию положить ладонь на лохматую голову, принимаясь задумчиво поглаживать её. Однажды Сатору окончательно сядет у его ноги, готовый свернуть шею любому, на кого укажет Сугуру.  «И будет это очень скоро», — меланхолично думает Сугуру, прочёсывая непослушными пальцами слипшиеся от пота пряди на чужом затылке, пока Сатору утыкается носом в его бок плотнее и тихо сопит, падая в объятия сна. Совсем скоро Годжо Сатору дойдёт до той стадии привязанности к нему, когда не будет видеть в мире ничего, кроме Сугуру. Он ждал почти десять лет. И ещё немного подождёт.