Из глубин твоего сознания

      Кровопролитная война квирков закончилась. Япония разрушена, и правительства других стран высылают в поддержку средства и ресурсы. Прошло всего несколько дней с падения Все-За-Одного и Шигараки, и на улицах Японии все еще царит хаос. Погибли злодеи, герои, обычные люди. Первое время былые места сражений были покрыты кровью, грязью и разнокалиберными кусками бетона, в которые превратились здания. Теперь же с улиц бережно унесены остывшие тела и смыты алые разводы. Города все еще покрыты густыми слоями пыли, но выжившие ведут активные работы по восстановлению окружающей среды.       Бакуго Кацуки идет с букетом цветов к мемориалу. Здесь людно, очень людно. Кто-то плачет, кто-то молча горюет, кто-то молится прямо у памятника со слезами благодарности на глазах. Никто не осмеливается говорить громко, только несколько человек шепотом перебрасываются фразами, чтобы не мешать остальным погружаться в свои мысли. Все спасены, но какой ценой.       Бакуго кладет цветы на постамент, аккуратно укладывая их между множества других. Мемориал завален венками и открытками, свечами и амулетами. Люди скорбят и благодарят павших героев за подаренный мир.       Когда Кацуки выпрямляется, его взгляд притягивает список имен, выгравированный на мемориале. К горлу подступает ком, когда он видит знакомые фамилии. Множество, множество знакомых имен. Список такой длинный, что Бакуго не может дочитать его, начинает кружиться голова. Он опускает глаза, горько хмыкая про себя — если бы не Эджшот, здесь сейчас было бы его собственное имя.       Мысли прерывает неторопливый шорох шагов из-за спины. Кто-то идет к нему, но Кацуки не оборачивается — знает, что это не может быть враг. Не здесь, не сейчас, не для него. Он смотрит на последнюю фамилию в списке, когда слышит тихий, ожидаемый им голос. — Ты тоже здесь, Каччан.       Бакуго оглядывается, и его взгляд встречает глубокая зелень глаз. Множество мелких морщинок расходятся лучами от уголков глаз, словно подсвеченные солнечным светом, намекая на улыбку. Деку всё такой же бледный, с яркими веснушками на щеках. И, хоть он пытается приветливо улыбнуться, Кацуки все равно видит печально опущенные уголки губ до безумия уставшего человека. Ладони Изуку слегка дрожат, и из-за этого Бакуго слышит, как обертка от цветов в его руках соприкасается с одеждой и систематически шуршит. — Привет, герой, — так же тихо отвечает Бакуго, и Мидория едва слышно фыркает. — Как твое здоровье? — спрашивает Деку и проходит вперед, устраивая свой букет прямо рядом с букетом Кацуки. — Получше твоего будет, — ворчит Бакуго и окидывает весь силуэт Деку оценивающим взглядом. — Я в порядке, — возражает Изуку, но Кацуки ему не верит, — Как там Эджшот? — Уже почти размером с младенца. Когда он вылез из меня, на ладошке едва поместиться мог. — Я рад, что он не погиб, — прямолинейно говорит Деку, глядя в землю. — Я тоже, — кивает Бакуго в ответ и несколько секунд они молча разглядывают мемориал.       Мидория то и дело пытается спрятать руки в рукавах пиджака, но Кацуки всё равно замечает, как из-под неаккуратно замотанных бинтов выбивается изуродованная кожа пальцев. Он нервно бьет Деку по краю рукава, и глухой шлепок отражается от стены мемориала. — Это последнее, чего тебе нужно стыдиться, — сквозь зубы говорит он, глядя Изуку прямо в глаза, — Ты, черт возьми, спас нас всех. — Прости, Каччан, — Мидория морщится, но оставляет попытки скрыть раны под одеждой. — И от этой привычки тоже избавляйся, — бурчит он, — Не дело постоянно извиняться по пустякам. — Хорошо, — шепотом соглашается Деку и на этот раз улыбается почти искренне. — И вообще, чего ты шляешься тут один? Я думал, Двумордого с собой притащишь, ему полезно хоть иногда из своей конуры вылазить. — Каччан… — оторопело говорит Мидория, и его глаза расширяются до размеров двух чайных блюдец, — Ты что, не знаешь?.. — Не знаю чего? — поднимает бровь Бакуго. — Шото в коме.       Слова Изуку эхом отдаются в голове, и Кацуки ощущает, как от его горла отрывается тяжеленный груз и плюхается прямо на дно живота. Он недоверчиво смотрит в глаза друга детства, и его взгляд как будто говорит: «Врёшь, врёшь, врёшь!» — Деку… — заговаривает он, и его голос предательски дрожит от шокирующей новости, — Ты чего удумал? Я же своими глазами видел его после войны. — Он провел на ногах целый день, — торопливо начинает объяснять Мидория, все еще не пришедший в себя от того, что Каччан не знал, что произошло, — Помогал уносить убитых и раненых, доставал из завалов пострадавших. А потом… Потом он потерял сознание прямо посреди улицы. Упал и не встал. И… — Почему я не знал? — спросил Бакуго, не гладя на Деку.       Как так вышло, что он сам проходил реабилитацию в течение нескольких дней и ни разу не удосужился столкнуться хоть с кем-то, кто знал, что случилось? Кацуки вспоминал, усердно вспоминал, и в его голове всплыл образ Киришимы. Он приходил к нему в больницу, спрашивал, как проходят процедуры, как скоро его бро снова сможет стоять на ногах. И ни разу, ни единого разу он не заикнулся о Тодороки. Неужели думал, что Бакуго и так хватает переживаний? Он мысленно проклял лучшего друга за бездумное самоуправство. Он еще с ним поговорит. О, еще как поговорит. — Где он сейчас находится? — В ЮЭЙ, — сразу же ответил Изуку, и его лицо вновь стало невыносимо грустным, — Там лежат сейчас те, кому… Ну, кому не нужна экстренная помощь. — А Исцеляющая Девочка? — Ее причуда не сработала на Шото, как и на других людей в коме. Всё же она не всесильна. Но ее до сих пор мотают по всему городу, потому что ее квирк способен буквально ставить на ноги после физических увечий. Она истощена, но всё равно старается каждый день помогать хотя бы небольшой группе человек. — Бедная старуха, — пробормотал Кацуки, — Она и так пахала за троих в ЮЭЙ. Кстати, в основном, из-за тебя. — Ну Каччан!.. — шикнул на него Деку, впрочем, не найдя слов в ответ, потому что Бакуго прав. — Черт возьми, — вдруг сокрушенно сказал Кацуки и возвел глаза к небу.       Он ожидал услышать что угодно, но не это. Хоть у них с Тодороки и не было особенной связи, как у того же Мидории с ним, слышать это все равно было больно. Их отношения с Шото стали заметно теплее после пересдачи экзамена на временную лицензию, но они так и не успели стать друзьями. Да и, честно говоря, в те времена было не до заведения друзей. На носу была война, уже тогда умирали герои. Бакуго вдруг стремительно окинул взглядом список имен на мемориале, ища имя Ночноглаза. И нашел. Хорошо. Хоть он погиб и не в войне, но умер за то же, что и остальные. За то, чтобы они стояли сейчас с Деку на мирной земле. — Каччан, ты в порядке? — осторожно спросил Мидория, дергая за рукав рубашки.       В былые времена Бакуго с воплями вырвал бы руку и приказал задроту не прикасаться к нему. Но сейчас… Изменилось всё, изменились все. На ребячества нет времени и сил. Вместо этого Кацуки мягко похлопал Изуку по плечу, успокаивая. — В порядке, просто не ожидал услышать что-то подобное.       Мидория понимающе кивнул, а затем махнул рукой и отступил на шаг назад. В свете воскресных сумерек Деку казался каким-то маленьким и одиноким. Бакуго ощущал его печаль всей душой. Хоть битвы и остались позади, впереди ещё больше неизведанного. Потери не обратить, город не восстановить за день с нуля. Они нужны друг другу, как никогда. — Мне уже пора, Каччан. Я обещал маме зайти перед ужином.       Кацуки посмотрел, как Мидория обводит прощальным взглядом мемориал и цветы под ним. Уверенно сделав еще шаг назад, Деку отступил в толпу, снова махнув перебинтованной рукой. — Не пропадай, Изуку, — сказал ему напоследок Бакуго, — Если захочешь поговорить или встретиться, я, так и быть, тебе отвечу. — Спасибо, — улыбнулся Мидория и благодарно склонил голову.       Деку уже смешался было с толпой, но вдруг обернулся. — Приемные часы в госпитале ЮЭЙ с 10 утра до 20 вечера. Кроме воскресенья. Если… Если захочешь повидаться с ним.       Бакуго кивнул, и Мидория тут же растворился в воздухе. Постояв еще немного в окружении аромата цветов, Кацуки тоже решил, что ему пора уходить. Он достал из кармана телефон и открыл календарь. Воскресенье, 6 вечера. Сегодня ему уже не успеть, да и все равно его никто не пустит в выходной. Что ж, делать нечего.       Когда Кацуки дошел до метро, он резко остановился. Куда ему теперь идти? Все эти дни он жил в больнице и ему было запрещено покидать её стены. Впрочем, у него было целых два варианта. Он мог поехать домой или вернуться в общежитие. В его голове всплыл образ ЮЭЙ. Это его настоящий дом, место, где он обрёл самые лучшие воспоминания в своей жизни. И сейчас это место частично разрушено. Он не был даже уверен, что кто-то из его одноклассников сейчас ночует там. Его сердце ещё раз больно сжалось, когда он представил, как Тодороки лежит там один на больничной койке, и только аппарат жизнеобеспечения поддерживает его силы. Нет, не сегодня.       Кацуки уверенно зашел в метро и отправился туда, где его точно ждали. К матери и отцу. В нескончаемом потоке беспокойных мыслей он едва не пропустил свою станцию. Дома его встретили крепкими объятиями и слезами счастья. Мицуки пыталась накормить сына ужином, но Бакуго кусок в горло не лез, и, заручившись поддержкой отца, он умудрился уговорить мать оставить его в покое.       Он поднялся по лестнице в свою комнату и закрыл дверь. Кацуки улыбнулся тому, что его постель была аккуратно застелена, а комната сияла чистотой. Его здесь ждали. Он устало опустился на кровать и подумал, что заслужил полежать 5 минут в тишине. Спустя недолгое время, он не заметил, как провалился в сон, сжимая в ладони рубашку на уровне сердца.