Exception

      Нил быстро научился не просить о близости. Это было одной из первых вещей, которые он усвоил, когда это — «это» не «это», цитируя Эндрю, но они учатся справляться с определением — началось. Нил мог бы дать Эндрю знать, чего сам хочет, намекнуть так или эдак, предложить всего себя, но он никогда не просил. Ни о поцелуях, ни о прикосновениях, ни о чем-то большем. Эндрю быстро закрывался, когда слышал требования, если не получал достаточно стимула для обратного. Он действовал только в рамках обещаний, договоров и сделок. Эндрю мог принять Нила, мог принять то, чего Нил хочет, но он все еще был Эндрю Миньярдом и он все еще делал то, что хочет он.       И все же, для каждого правила всегда были исключения. Эндрю пошел бы на попятную, возведи он вокруг себя стены, однако, сочти он нужны нужным, поступил бы и более бессердечно. Эндрю, несмотря на приложенные усилия доказать обратное, не был бессердечным. Кто-то мог бы поспорить, кто-то сказать: «Больше нет», но Нил давно понял — он никогда таким и не был. Вопрос лишь в том, считал ли он, что Нил достоин увидеть его таким. Вот бы Эндрю защищал ворота точно так же, как и защищал самого себя — думал порой Нил с тоской.       «Достойность» для Эндрю проявлялась в двух вещах: во-первых, либидо Эндрю победило в схватке с его обыденной скукой и отвращением к поступкам Нила. Во-вторых, эта странная штука в глубине его души отреагировала на полную беспомощность Нила и не затыкалась, блядь, пока Эндрю не делал все именно так, как она требует. Эндрю прикидывался, что не чувствует этого, не чувствует вообще ничего, но Нил не был таким уж идиотом. Эндрю сказал, что ему плевать, что ненавидит Нила, что он бесполезный, «ничто», мученик, экси-наркоман. А, когда дело дошло до этого, инстинкт защитника Эндрю заставил его стать свирепым и буйным, как бы он не презирал эти чувства. Он бы не признался, что ему не плевать, но уже просто не мог остановиться.       Были ночи, — вскоре после обмена комнатами Аарона и Нила, — когда Нил мог уснуть в одной кровати с Эндрю просто потому, что тренировка выматывала до изнеможения, а подняться по лестнице на верхнюю кровать казалось квестом. Стоило Эндрю привыкнуть к дополнительному весу в постели, — который не связывал, не ломал и не говорил, что ему должно нравиться, — эти вещи стали такими же естественными, как и восход солнца. Ники и Кевин не спрашивали и не создавали проблем на ровном месте, — пара едва соприкасалась даже на двухместном матраце, — не говоря уже о том, чтобы навязывать собственное мнение. Нил сомневался, что Ники будет против, но уточнять не стал. Большее, чем контакт рук или сон спина к спине заставили бы Эндрю схватить Нила за волосы и вывести их вдвоем из комнаты.       Нил не принимал на свой счет и Эндрю никогда не утверждал подобного — они оба это знали, и знание позволяло понимать друг друга.       Но были и другие ночи — редкие ночи, когда Нил хотел притвориться, будто ничего не было. Будто он не вскакивал от кошмара, полного воспоминаний о связывании, ожогах и наказаниях просто за само его существование. Везло, если он успевал лишь наполовину сесть, ведь Эндрю подрывался вместе с ним, раздраженно хватал за горло и вжимал обратно в матрац. И реже — сон заставлял вскрикнуть, приняться размахивать кулаками в попытках отбиться от едва знакомых лиц мужчин и женщин, стремящихся ему навредить, а затем прийти в себя, желая подавить любой звук из горла.       Эндрю был начеку, но ни разу не жаловался, не говорил ничего, кроме: «Заткнись, черт возьми» или «Возвращайся спать, пока я тебя не убил», когда приходилось хватать Нила за дергающиеся запястья и пытаться уложить обратно в кровать. Нил ждал, когда же Эндрю скажет не ложиться с ним больше, однако каждую последующую ночь Эндрю выжидающе смотрел на него, — пока тот не занимал вторую половину кровати, — будто не имеет ни малейшего понятия, как пользоваться этой чертовой постелью без Нила на ней.       Нил привык получать не так много информации по-существу от Эндрю, как только их игра в правду закончилась, поэтому не спрашивал, а просто безмолвно подчинялся каждую ночь — кроме случаев, когда Эндрю сдавался первым. Он не был уверен, рады ли видеть его в те ночи, но не хотел рисковать перелезать через Эндрю, чтобы добраться до своей половины постели и потерять хоть дюйм доверия, за которое боролся зубами и когтями. Это была граница, обозначенная Нилом для самого себя и он поклялся ни за что ее не пересекать.       Ночи, полные кошмаров, были для Нила худшими. Он не рассказывал о них лисам, отрицал рядом с Ники и Кевином, даже не признавался Эндрю при свете дня, но не мог скрыть холодный пот, пропитывающий влагой кровать, когда никто, кроме Эндрю, не утешал его. День, когда он осознал, что бывает время Эндрю стать голосом разума в их отношениях, был днем, когда Нил понял — он облажался, но пытался стать лучше. Кошмары сделали его слабым, неловким. Они настигали не так часто, но никуда не исчезали — прятались где-то в глубине мозга, выжидая лучшего момента, чтобы напасть, сделать глупцом: когда Нил испытает стресс.       Возможно они же и смягчили Эндрю. Он не верил в сожаления, но что-то в неизведанном сознании Эндрю не позволяло ему быть первоклассным мудаком всякий раз, когда Нил будил его из-за одного из ужасающих сновидений, просто потому, что чувствовал: так будет правильно.       Однажды Нил проснулся, но не сразу понял, что кошмар был не реальным — должно быть, причина крылась в Мяснике, сидящим на его груди с чертовски острым лезвием клинка. Нилу показалось, что он мог бы обмочиться. Он не засыпал дальше, будто ему только вкололи адреналин и использовали дефибриллятор. Нил дышал быстро и поверхностно — дыхания не хватало, чтобы успокоиться, но хватало, чтобы напомнить: он жив, он выжил.       Мясник — мертв, а Нил — нет.       Нил почувствовал, что готов разрыдаться от облегчения и ужаса, прежде чем смог сдержаться. Нил не назвал бы это плачем. Он даже не уверен, что вообще способен плакать. Слезы не катились по щекам, но тело разрывало от дрожи, а лицо исказилось, и, если это было не плачем, то чем-то схожим. Он перекатился на бок — обратно к холодной стене, которая закрывала пути отступления, ведь с другой стороны был Эндрю, — и попытался в темноте сосредоточить взгляд на парне рядом.       Кошмары сделали Нила глупым.       Эндрю резко открыл глаза, когда Нил начал размахивать руками в воздухе: не делай он этого, Эндрю и не стал бы с ним бороться. Он медленно привыкал к присутствию Нила вблизи.       — Эндрю, — Нил заговорил прежде, чем успел остановить себя. — Могу я?..       Нил не решился озвучить вопрос. Чем больше его интонация походила на просьбу, тем быстрее Эндрю заткнул бы его.       Плевать. Когда Нил плавно потянулся к нему, чтобы позволить вовремя отказаться от контакта, Эндрю ударил Нила в живот, из-за чего тот прохрипел.       — Нет. — сказал он, оттолкнув руку Нила.       Он не любил прикосновения. Нил знал об этом. Пусть попытки и были редкими, они все равно не бывали успешными. Эндрю осознавал, что Нил не попросил бы, не будь это необходимо. Тем не менее, отказ обжег.       Эндрю перевернулся спиной к Нилу, доверяя, пусть это и могло быть губительно. Нил плотно закрыл глаза, надеясь унять дрожь одной силой воли. Ему не нравилось быть слабым даже рядом с Эндрю. Особенно рядом с Эндрю. Он ненавидел призраков прошлого, — мертвого отца, Лолу или Рико, — которые по-прежнему добирались до него. Но здесь — в темной комнате с храпящими Кевином, Ники и спиной Эндрю, — Нил не мог найти в себе силы сдерживаться.       Просьбы никогда не действовали, но что-то надорвалось в Эндрю — он мгновенно вернулся в прежнее положение, толкнул Нила в плечи и сурово скомандовал:       — Переворачивайся.       Нил на секунд решил, будто надоел Эндрю настолько, что тот не хочет даже ощущать дыхание Нила у своей шеи, пока не впечатался во все такую же холодную стену и не ощутил — Эндрю обнял его рукой и прижался губами к плечу.       Эндрю не дал ему достаточно времени, чтобы понять — Нил не в ловушке между тем, как он прижал к стене и сократил расстояние между ними, но это было даже больше, чем Нил ожидал от другого человека. Важнее всего было ощутить безопасность. Защищенность. Нил не мог вспомнить детство с матерью, тем, как она прижимала его к стене и защищала во сне от преследователей. Это не было абсолютно комфортно, но также и не было некомфортно, поэтому Нил не пытался ничего изменить. Не позволил себе обнять Эндрю в ответ, зная — они не договаривались об этом.       Эндрю ни объяснял, ни утешал, а Нил не осмеливался попросить об этом. Он позволил Эндрю нарушить его же правила, чтобы он смог дать Нилу то, в чем тот нуждался. Хотя он ожидал не этого, когда потянулся к Эндрю в темноте, ему все равно было достаточно. Утром ни один из них не стал бы обсуждать случившееся, а правила перенеслись бы на следующий день, но сейчас, пока Нил успокаивался от дрожи, они могли поспать перед утренней тренировкой.