Карман

Я спрячу тебя в кармане,

Хочешь?

Я сидел на бордюре, подперев голову кулаком, и смотрел перед собой. Был уже поздний вечер, сумерки устало укладывались на город, укрывая его потемневшим небом. Кто-то проходил мимо, не обращая на меня никакого внимания, будто я был призраком. Порой именно так я себя и ощущаю – бестелесным воплощением, полупрозрачной насмешкой и невысказанными словами, которые умершая душа уже не сможет донести до кого бы то ни было. Такая вот романтизированная самоирония. Остаётся лишь потешаться над своими ошибками с истёкшим сроком годности. Временами я думаю, что именно я хотел бы исправить. Ответ на этот вопрос является причиной, почему я сижу здесь уже битый час. Под окнами его квартиры на холодном тротуаре, пребывая в слепом ожидании. Он и не знает, сколько раз на самом деле я приходил сюда, когда его не было дома, сколько раз точно так же сидел в размышлениях, а после поднимался и уходил, не давая и шанса последовать за мной. Как ушёл из Портовой Мафии, как уходил всегда после использования Порчи и бесцельных препираний. Задержись я хотя бы на секунду дольше, я дал бы нам шанс, который заведомо был проигрышным. Ветер поднимает вырванную страницу газеты с земли, которую кто-то не позаботился выкинуть в мусорку. Я провожаю взглядом испещрённый мелкими иероглифами лист бумаги, пропитавшийся влагой от земли. Он вздымается вверх, куда выше моей головы, пролетает всего в метре от меня и уносится дальше. Приземляется в стороне и замирает, будто ничего и не было. Я слежу за ним ещё некоторое время, будто пытаюсь уличить в преступлении, а потом поднимаю глаза выше. Чуя стоял у первого подъезда, перекинув через плечо укороченный пиджак, и тоже пристально смотрел на страницу газетёнки. Я понял, что стоит он там уже давно. Я это знал. Ждал, когда он подойдёт, прогонит меня или как все остальные сделает вид, что меня не замечает. Хотя на него больше походил вариант с кулаком в лицо и громкими ругательствами. Но он продолжал стоять на расстоянии, не поднимая на меня глаз. В какой-то момент я подумал, что лучшим вариантом будет уйти и сделать вид, что меня здесь и правда не было. Это было легко. Мы оба всегда это умели: делать вид, что нас не было. Был только я и только он, но никаких нас. «Двойной чёрный» начинался там, где Чуя взывал к Порче, и заканчивался там, где я касался его, используя свою способность. Потому что это было легко. Я улыбнулся, стоило ему сдвинуться с места и остановиться рядом. Смотрел он на дверь своего подъезда, избегая моей въедливой улыбки. В такие моменты это она скорее контролировала меня, чем я её. Появлялась она рефлекторно, со скрипом и совершенно не искренне. Мало кто мог уличить меня в этом. Чуя мог. Чуя делал это всегда и даже сейчас, удостоив меня всего одним косым взглядом. Может, именно поэтому при нём моя улыбка так часто испуганно сбегала с лица. — Чего припёрся? — Заблудился. Мы оба знали, что я вру. Мы оба делали вид, что верим в это. Потому что это было легко. Легче, чем объяснить, почему я здесь. Легче, чем было поверить в настоящую причину моего прихода. — Здесь не приют для бездомных, — Чуя придержал рукой шляпу, чтобы её не унёс поднявшийся вновь ветер. Спрашивать его о том, почему он не использовал для этого свою способность, мне никогда было не нужно. Я прекрасно понимал, что делать этого лишний раз он не хочет. Так же, как и я. — Что, даже на чай по старой дружбе не пригласишь? — Я не пью чай, идиот. — Я знаю. Код на двери я ввожу сам. Всегда хотел это сделать. Нажать на нужные цифры в нужной последовательности своим пальцем и показать, что знаю его. Знаю нужный этаж, до которого поднимаюсь первым, знаю номер квартиры и код от неё тоже. И Чуе, вошедшему за мной следом в собственную квартиру, это известно. Потому что был я здесь далеко не первый раз. Что-то всё-таки изменилось. В гэнкане появилась новая пара туфель, с вешалки исчезло пострадавшее в последней стычке пальто. На полке на одну шляпу стало меньше, и на её место отправилась другая с головы Накахары. Он сразу же отправился на кухню, не дожидаясь, пока я сниму обувь и небрежно сброшу пальто у зеркала. Я делаю это намеренно. Чуть позже Чуя вернётся, аккуратно разгладит на нём складки и повесит его на вешалку. Стоило мне заострить на этом внимание, я уверен, он больше никогда бы этого не сделал. На кухне я замечаю новый барный стул. Прошлый мы сломали, когда «пили чай» в последний раз. Такого активного чаепития обитая светлой кожей круглая сидушка не выдержала, сначала покосившись в сторону, а после слетев с болтов, держащих её на тонкой металлической ножке. Чуя всегда любил утончённую мебель. Слишком утончённую. Он опустошил бокал красного за то время, пока я мыл руки, и сразу наполнил его, протянув мне. На мой немой вопрос он пожал плечами. — Второй я разбил. Я не стал спрашивать, каким образом это случилось. Догадался. Чуя никогда не умел сдерживать эмоции при людях, а что он творил, оставаясь со своими всплесками наедине, я только примерно представлял. Когда мы были подростками, с костяшек его правой руки ссадины не сходили почти никогда. Всё, что оказывалось в поле его внимания в порыве гнева, обиды или простого огорчения, неминуемо летало из стороны в сторону. В то время он ещё позволял себе не контролировать способность в такие моменты. Улететь в сторону мог и припаркованный автомобиль, попавший под его горячую руку. Точнее, ногу. — Выглядишь уставшим, — вдруг сказал он куда тише, наблюдая, как я пью вино. Я выгнул бровь, не сдержав удивления. Как по мне, выглядел уставшим я всегда. Вести нескончаемую войну с бушующим потоком мыслей и правда выматывает. Вести её рядом с Накахарой Чуей выматывает вдвойне. Оставив наполовину опустошённый бокал на столешнице, я улыбнулся. Не так, как обычно. По-настоящему. Внешне, наверное, ничем это не отличалось от того, как я улыбаюсь всем, и я мог только гадать, понимает ли это Чуя. — Я просто замёрз. Похолодало. — Там двадцать градусов. — Говорю же, холодно. Чуя фыркнул и облокотился о барную стойку, расстёгивая пуговицы жилетки. Я следил за его пальцами, даже не скрывая вожделенного взгляда. Он перехватил его и спустил жилетку до локтей, глядя мне в глаза. Чуя знал, что мне не требовались слова от людей, чтобы понять их желания. Но иногда мне хотелось, до смерти хотелось, чтобы он об этом не знал. Чтобы попросил меня вслух раздеть его, прикоснуться, поцеловать. Чтобы попросил остаться. Потому что это было единственное, что я не могу сделать без его просьбы. Потому что это не было легко. Расстёгивая его портупею, я потянул за тонкий кожаный ремень. Чуя приблизился и, стоило ему прижаться своими губами к моим, на секунду активировалась моя способность, заглушая его. Нас объял голубой свет, всколыхнув волосы, и исчез. Так бывало, когда мы долго друг к другу не притрагивались. Каким-то образом его Смутная Печаль брала над ним верх, стоило ему вжаться в мои губы. Мне не давало это покоя. Почему? Почему Чуя не сдерживает контроль, выпуская её наружу в такие моменты? Куда легче мне было думать, что он этого попросту не замечает, чем пускаться в новый поток размышлений, которые никуда не приведут. Я всегда отпускал себя, стоило ощутить под ладонями его кожу. Мышцы спины, крепкие, упругие, я мог бы по памяти вылепить из глины с закрытыми глазами, воспроизведя их с непозволительной точностью. Вылепить его лицо я хотел особенно. Тонкий нос, высокие скулы, аккуратные губы, с жадностью вбирающие кожу на моих ключицах – всё это было изучено мной стократно и слишком детально, что даже резкая амнезия не заставила бы меня забыть его лицо. Выйди я из продолжительной комы, я бы подошёл к зеркалу и удивился бы своему отражению, не увидев там прозрачной голубизны глаз, рыжих волос и грозной ухмылки. Потому что лицо Чуи Накахары было единственным, что я помнил бы даже спустя десятилетия беспробудного сна. Мы знали друг друга слишком хорошо для друзей. Мы ими никогда не были. Кем мы были, оказываясь на лежащем на полу спальни Чуи футоне, не ответил бы даже всезнающий Бог, если бы он был. Мне часто снятся сны, где Чуя берёт меня за руку и ведёт вдоль океана по горячему песку. В таких снах на мне нет бинтов, а на нём излюбленных перчаток, которые он порой не снимает даже в постели. По его спине стекает от жары пот, волосы колышутся от солёного ветра, и через каждые несколько метров он оборачивается и смотрит, действительно ли я иду следом. Вокруг нас раскидывается бесконечная гладь воды с одной стороны, с другой – раскалённый песок. Ни начала, ни конца у этого пляжа нет. Мы могли бы в любой момент остановиться, но Чуя неумолимо тянет меня за собой. И я всегда иду, никогда не спрашивая его, зачем. Зачем он меня держит. Зачем куда-то тащит. Зачем оборачивается и широко улыбается мне, играя сощуренными от слепящего солнца глазами. В таких снах я никогда не хочу знать ответы. Я просто хочу чувствовать его руку в своей до момента, пока не проснусь. В реальности он сжимает мои руки по-другому, куда грубее. Его сильная ладонь обхватывает мои запястья, пригвоздив к простыни, а вторая рвано сдёргивает с шеи бинты. Его резкость, пылкость и пляшущая во взгляде страсть доводят меня до дурмана куда сильнее вина. Чуя Накахара – единственная в своём роде молекула этанола, сбивающая меня с ног с первого глотка. Всякий раз мне кажется, что я не достоин его внимания, заботы, мелькающей в осторожных жестах и взглядах, которые я якобы не замечаю. Боюсь, что это всё кончится раз и навсегда, стоит мне обозначить, как много он для меня значит. Чуя привык, что я прихожу и ухожу. Он не гонится за мной, не ищет меня, дожидаясь, когда я приду сам. Знает, что приду. Но он не знает, почему я прихожу. Почему обнимаю его в постели, прижимаясь разгорячённой грудью к чужой, почему мои пальцы дрожат в его волосах, почему мой голос срывается, стоит ему ускориться, почему я до последнего сжимаю его рёбра коленями, не выпуская из хватки. О таком сложно сказать. А между нами всё легко. Если не думать. Ночь – единственный свидетель того, что происходит между нами. Кажется, что мы сами забываем об этом на утро, делая вид, что всё нормально. Что все друзья так делают. Разругиваются вдрызг при посторонних, работают вместе при острой необходимости, спят друг с другом и молча расходятся. При этом я уверен, я точно знаю, что у Чуи больше никого нет. Мне хочется в это верить. Хотя даже если бы у него кто-то был, я бы всё равно продолжал приходить к нему. Он засыпает почти сразу. Я же никогда рядом с ним не сплю. Не позволяю себе упустить возможность просто пялиться на него, лежащего рядом голым и измотанным, укрытым по пояс тонким одеялом. Я могу предсказать, что через час он высунет из-под него правую ногу, согнутую в колене, уберёт одну руку под подушку и откроет рот, начиная громко сопеть. Когда я только обнаружил эту его привычку, мне было дико смешно. Из его рта может вытечь слюна, он может перейти на храп, напоминая обожравшегося ленивого мопса. Спал Чуя всегда крепко. Возможно, только при мне. Мне нравится так думать. Он никогда не просыпался от поцелуев в лоб, которые я оставлял на нём, от копошений в волосах и поглаживаний по голому плечу. Хотел бы я эгоистично спрятать его в свой карман и держать от всех поодаль только при себе одном. Но, вот незадача, карманы мои давным давно прохудились. Я поднялся с первым лучом солнца, заглянувшим в спальню. Я всегда ухожу до того, как Чуя просыпается. В первый раз я задержался дольше, и между нами возникла необъяснимая неловкость, после чего я решил, что оставаться дольше нужного не стоит. Потому что так легче. Легче уйти, не оставив сообщения, своих следов и напоминаний того, чем мы занимались ночью. Я собираю разбросанные по комнате вещи, попутно одеваясь. Наматываю на запястья и шею скомканные бинты, скрывая последствия слабостей. Их видел лишь Чуя, лишь он их касался и обводил влажными губами, заглядывая после в глаза. Я видел сотни вопросов в голубых озёрах, я сглатывал сотни ответов, в глубине души желая, чтобы он спросил, и молясь, что не спросит никогда. О каждом его шраме, причинах их появлений я знал, тоже проводил по ним пальцами, чувствуя, как напрягаются под кожей чужие мышцы от моих касаний. Не найдя галстук-боло ни на полу, ни на узком столе, я прошёл в просторную кухню-гостиную. У Чуи дома всегда царил порядок – он просто не успевал разводить бардак, как я сам делал у себя. У меня там чёрт ногу сломит, хотя моя квартира и была в три раза меньше накахаровской. На широком диване перед телевизором я обнаружил аккуратно пристроившийся сборник хайку. Обложка в твёрдом переплёте была чёрной с невесомым рисунком золотых линий. Не сразу я заметил закладку, едва выглядывающую меж страниц. Я открыл книгу в заложенном месте, и сразу мне на глаза бросилось трёхстишие Такахамы Кёси, которое Чуя обвёл карандашом.

Сердце моё

Порой беззаботно алеет

Словно маковый цвет…

Я захлопнул сборник, кажется, слишком резко и громко. Покосился на закрытую дверь спальни и прислушался. Хоть Чуя и спал крепко, резкие звуки такого опытного бойца будили в секунду, потому я всегда двигался бесшумно и неощутимо рядом с ним. Я перевёл взгляд на барную стойку и наконец отыскал свой галстук. Хайку мне никогда не нравились. Мне куда ближе была зарубежная поэзия. И я никогда не замечал за Чуей любви к литературе ни в каком виде. Книги у него дома имелись, но они всегда скромно ютились на одной единственной полке в спальне над столом, и я был уверен, что слой пыли на них был толщиной с палец. Не то чтобы я считал его необразованным, хотя частенько журил его этим, особенно в подростковые годы, но литература казалась мне чем-то, что с его образом в моей голове совершенно не вязалось. Он был эмоциональным, но не падким на чувства. Не ранимым. Как мне казалось до этого. Я себя просто обманывал. Смотря на оставленный на столешнице бокал с так и недопитым мной вечером вином, я всё вспоминал, как ушёл от Чуи в прошлый раз. Тогда мы пили из двух бокалов. Тогда мы разговорились о прошлом. Тогда я пошутил, что жалею о нашей первой встрече в трущобах, потому что Чуя разбил мне нос своей ногой. Тогда Чуя был грубее обычного, и тогда я ушёл утром куда раньше. Так почему же он разбил бокал? Заслышав копошение в спальне, я обернулся. Чуя вышел через минуту, застёгивая ширинку на брюках непослушными после пробуждения пальцами. Он широко зевнул, не потрудившись прикрыть ладонью рот, и только после этого заметил меня, застывшего с бокалом в руке. Он остановился, оглядывая меня сонным взглядом. — Ты не ушёл? Я уже успел забыть, как звучит его голос спросонья. Кто-то бы сказал, что это похоже на рык дикого животного, распугивающий всё живое в радиусе километра. Но мне его низкая хрипотца всегда нравилась. Мне нравился его голос, даже когда мы ругались. Особенно когда мы ругались. Мне нравились его руки, сжимающие мою шею или отправляющие на тот свет эсперов, недооценивающих его силу. Мне нравились его волосы, аккуратно обрамляющие лицо или, как сейчас, спутанные до колтунов на затылке моими же пальцами. Мне нравились его глаза. Тут нечего добавить. Если бы это было возможно, я бы утопился в них. — Я люблю тебя. Чуя пошатнулся, как от удара. Как от сильной пощёчины или ножевого ранения прямо под рёбра. Его лицо вытянулось в непонимании. Я же так и стоял на месте, ошеломлённый куда больше, чем он. Я не понимал, как я это сказал. Попросите меня повторить это вновь – у меня не получится никогда. Это сорвалось с губ против моей воли. Прямо как Смутная печаль Чуи, когда я его целовал. — Что?.. Я выронил бокал из руки. Он разбился прямо у моих ног, и я почувствовал, как вино растеклось по полу и пропитало мои носки. Никто из нас не обратил на это внимания, потому что по комнате продолжали летать мои слова. Я люблю тебя. Я люблю тебя уже семь лет. Я люблю тебя, и ты никогда не должен был об этом узнать. Потому что между нами всегда легко. А любить тебя – чертовски сложно. Я сделал шаг в сторону, оставив на полу красный след. Чуя продолжал стоять на месте, а на его лице поселилось совершенно нечитаемое выражение. Его можно было толковать по-разному, но я увидел в этом страх. Иначе и быть не могло. Моё признание означало, что нашей дружбе с привилегиями пришёл конец. Мы, так и не родившиеся, в этот момент умерли. Я прошёл в прихожую и снял с вешалки своё пальто. На меня напало раздражение от собственной медлительности. Неосознанно я ждал, когда Чуя подбежит ко мне, развернёт к себе лицом и скажет: я тоже. Этого не произошло ни когда я надел пальто, ни когда я влез в свои ботинки, ни когда я вышел за дверь и захлопнул её. Только за дверью, прислонившись к ней спиной, я ощутил боль. Не ту, что разливалась по нервным окончаниям от вскрытых вен, и не ту, что волнами заставляла неметь конечности от застрявшей пули. Эта боль нарастала, хватаясь за рёбра, чтобы не провалиться вниз, разрасталась, как снежный ком, с невероятной скоростью скатывающийся с горы. Это похоже на утопление. Когда мозг начинает бить тревогу от недостатка кислорода, заставляя рефлекторно брыкаться в окружающей со всех сторон толще воды. Вот я и утонул в твоих глазах, Чуя Накахара. Я скатился вниз, и в этот момент дверь резко распахнулась, ударив меня по затылку. Я выругался и зашипел – ручка двери прилетела прямо в макушку. Обернувшись, я увидел, как Чуя, растерянно глядя на меня, вдруг неуверенно улыбнулся. Улыбка эта похожа была на пластырь, приклеенный к открытому перелому. — Повтори, что ты сказал, — тихо сказал он. Почесав ушибленный затылок, я нахмурился и встал. Убрал руки в широкие карманы. Чуя легко бы поместился в один из них, подумалось мне. — Не буду. — Почему? — А зачем? — Я громко вздохнул, ощущая вдруг обрушившуюся с плеч тяжесть. В момент я понял, что избавился от необъятных размеров груза, душившего меня по ночам. — Ты и так прекрасно слышал. — А ты, — Чуя отпустил ручку двери, опёршись о косяк и скрестив руки на груди, — ты слышал, что я ответил? Я был уверен, что Чуя ничего не ответил. Такое я бы услышал, даже находясь под тремя метрами земли. Склонив голову к плечу, глядя ему в глаза, я легко произнёс: — Я люблю тебя, Чуя. Он усмехнулся и отзеркалил мою позу. — Я знаю, Осаму. Всегда знал. Спрятанные в карманах руки вдруг потеплели. — Тогда, — я улыбнулся, так, как улыбаюсь только ему и никому больше, — ты не хочешь ответить мне что-то вроде «я тоже тебя люблю» или «пошёл ты к чёрту, придурок»? — Можешь выбрать ответ, который тебе больше придётся по душе. Они означают одно и то же. — И что же они означают? — Что я хочу, чтобы ты остался.

Я спрячу тебя в кармане,

Хочешь?

Никто никогда не узнает,

Я обещаю.