Сё:ганаи

            Иголки сосны плавно падали на берег моря, не спеша оголяя ветки сверху. Неким из упавших удавалось опуститься именно в воду, уносящую их в неведанные дали. Мацуэ сидел и чётко видел параллель между этими иголочками и им самим. Они тоже вырвались из семьи, поддавшись пению волн. Возможно, им не было так же плохо с родителем, как Мацуэ, но он наверняка знал, что иголки, как и он, не сомневаются в правильности своего решения жить самостоятельно.       Ничего не могло нарушить покой юноши, сидя под большой сосной, он лишь думал, как прекрасно море после шторма. Берег полностью смыт, и иголкам есть куда падать. Пусть они думают, что они первые такие. Мацуэ тоже было весело предполагать, что только он один такой смелый.       Юноша сидел, перебирая пальцами свои длинные чёрные волосы. Раньше отец постоянно грозился состричь, находя их слишком женственными, не понимая, что нет ничего более мужественного, как бороться с угрозой быть избитым собственным родителем, но всё равно отстаивать свои интересы. Тем более, эти волосы были памятью о его погибшей матери, которая каждый день в детстве расчёсывала своего маленького сына.       Полностью погружённый в свои мысли, разнежившись под августовским солнцем, Мацуэ не с первого раза заметил, как волны укачивают на себе не только морскую пену, но и чьё-то тело. Спохватившись, он оторвал высохшую ветку сосны и побежал ближе к телу.       — Хватайся! — крикнул юноша в надежде, что человек ещё в сознании.       Тот не реагировал. Тогда Мацуэ отбросил всё ненужное и быстро нырнул в объятия моря. Вода его встретила холодным приветствием. Море было после шторма, поэтому ещё не успело поддаться согревающим беседам с солнцем. Юноша старался не думать о пронизывающем все конечности холоде, прилагая все силы на то, чтобы спасти человека. Мацуэ не знал, почему так волнуется о жизни незнакомца, когда всё своё существование только и мог, как думать о собственной защите.       На своих руках, борясь с ещё не полностью успокоившимися волнами, юноша нёс незнакомца.       Уже на берегу, их встретил золотой песок, и Мацуэ уложил, как он после уже рассмотрел, красивого юношу на ковёр из сосновых иголок.       — Спасибо тебе, прекрасная спасительница, — первое, что сказал Тэё, когда смог на долю секунды открыть глаза.       — Спасительница?       После Мацуэ и Тэё ещё долго вспоминали с усмешкой этот случай, когда парень перепутал Мацуэ с девушкой из-за длинных волос.       Тэё рассказывал, что он был путешественником, и свой путь он теперь наверняка решил, что закончит именно здесь. Тогда Мацуэ лишь мог догадываться, что это именно он стал причиной того, что для Тэё теперь важнее быть с ним под этой сосной, чем все неизведанные красоты этого мира.       Через время им всё же удалось заполучить сердца один одного, выйдя замуж под этой сосной, поклявшись друг другу в вечной верности. В горе и радости оставаться вместе. Сосна стала свидетелем их клятвы. Тогда боги решили, что они подождут, пока те состарятся, а затем заберут их к себе на небеса, чтобы влюблённые смогли навечно радовать верховных светил своей любовью.       Но у судьбы другие планы даже на богов. Через девять лет к ним заявился старик. В местности, где никогда никого не бывает, Тэё воспринял пожилого мужчину, как вечного странника, заблудившегося в постоянных поисках прекрасного. Он был настолько жаден, что не смог оставить свою страсть к чему-то неизведанному и через многие годы. Тэё был поражён и вдохновлён, поэтому сразу пустил старика к себе домой. Мацуэ был около моря, нежившись, как некогда давно, в первых лучах утреннего солнца.       Юноша думал о том, что именно сегодня, четвёртого августа они встретились с его возлюбленным, и что судьба была невероятна мила с Мацуэ, ведь он тогда уже решил, что проживёт всю жизнь сам с собой. Но лишь один поцелуй удачи сделал его счастливым на долгие годы.       Не сумев справиться с нахлынувшими нежными чувствами в одиночку, юноша побежал скорее в дом, ему жизненно необходимо было утонуть в объятиях мужа, успокаивающих тревожное сердце парня.       — Тэё! — крикнул Мацуэ, только забежав в дом.       Сердце остановилось ровно в тот момент, когда увидел лужу кровавой воды из головы его любимого. Казалось, что море вытекло из своих берегов в их дом и под светом сгораемых свечей, окрасилось в такой вульгарный цвет, совсем неподходящий к царившей мирной и спокойной атмосфере этого дома.       — Тэё… — на этот раз интонация была совсем другой.       На место переполняющей разум любви, пришла горечь и боль из-за разорванного сердца. То, что когда-то казалось милостью богов, а именно соединившиеся сердца, навечно став одним целым, чтобы они чувствовали друг друга, всегда зная, что внутри другого — сейчас это стало проклятием.       Мацуэ смог оторвать глаза от Тэё и перевести взгляд на старика, держащего в руках разделывающий нож для рыбы. Парень узнал бы его из тысячи.       — Отец… — последнее, что удалось вымолвить Мацуэ, когда он почувствовал, как сердце Тэё остановилось навсегда.       Вслед за одним супругом ушёл и другой.       Никогда, как в тот день, боги не были злы на своих же детей. Они забрали последние годы отца Мацуэ, сделав его морской пеной, не давая шанса на новую жизнь или вечный рай, о котором он и через вечность не сможет даже подумать. Боги забрали у него возможность фантазировать о чём-либо хорошем, навсегда превратив его в штормы и пену после них.       Над Мацуэ и Тэё они долго плакали грозами, штормами, землетрясениями и не прекращающимися дождями. В том августе больше никогда не светило солнце. Боги не хотели показывать ему, что последнее, кого оно согревало был мёртвый, но такой влюблённый Мацуэ. Боги слышали его мысли перед смертью: он клялся звёздам найти Тэё в следующей жизни, наплевав на обещание богов быть с ним после на небесах. Всё это было четвёртого августа — день самого сильного звездопада. Звёзды и море, отражающее их, слышали клятву и пообещали богам, что помогут двум влюблённым вновь встретиться.       Верховные выполнили его просьбу. Отойдя от горя, они переродили своих любимых творений через несколько веков…

      ***

      Чан резко просыпается. Он хотел отдохнуть между съёмок, но странный сон вымотал его ещё больше.       Бан Чан — студент предпоследнего курса японского института движущегося изображения. И сейчас он подрабатывал моделью в немом кино у своей одногруппницы. Везде летели вспышки, сыгравшие не последнюю роль в том, чтобы разбудить парня.       — Чани, — тянула гласные милая девушка, — уже почти всё, соберись.       Бан кивнул и прошёл на своё место.       — Он и правда хорош, — послышались голоса за камерой.       Во время съёмок можно было спокойно разговаривать, ведь на монтаже весь звук полностью уберётся, оставив лишь волнующую тишину.       — Мог бы стать моделью, не ломал бы так голову с режиссёрским экзаменом.       Но как бы парню хотелось, чтобы они все замолчали. Он так устал, и эти съёмки —его отправная точка подальше от Токио. Знает, что свободный у него лишь август, но это хотя бы что-то после нескольких лет беспрерывного нахождения в чей-либо компании.       Сделав всё, что от него требовалось, Бан пошёл умываться. На его губах был блеск, который неприятно щипал кожу.       — Пойдёшь с нами отмечать последний день съёмок? — в уборную зашла режиссёр сегодняшней площадки; пока Чан опирался ладонями об умывальник, девушка подошла ближе и положила голову ему на плечо, смотря, как мило они отражаются в зеркале. — Все очень бы хотели тебя там видеть, — режиссёр кладёт руки ему на талию, обнимая парня сзади, — особенно я.       Чан не знает, почему стал настолько брезглив к своему окружению, но после таких жестов ему хочется принять обжигающий душ, полностью содрав с себя все прикосновения. Кажется, за сегодня к нему дотронулось полсотни людей: сосед, будивший с утра, толкающие люди в метро, визажисты, стилисты, актёры. Теперь ещё и режиссёр.       — Извини, Цумики, — он медленно убирает с себя чужие руки, — не сегодня.       — Какие-то срочные дела? — делает вид, что её не задел этот жест.       — Я уезжаю из Токио.       — На выходные?       — До сентября.       — Но у тебя съёмки с Масаки, — режиссёр со старших курсов, успевший уже в институте добиться признания.       — Я её отменил.       — Но что ты творишь? Это же была такая хорошая возможность, чтобы о тебе узнали?       — Как о ком? — раздражается Чан, старавшийся до этого сохранять спокойствие.       Цумики прикусила язык. Хотела выпалить «как об актёре», но вовремя вспомнила, что Бан вообще-то всё ещё её одногруппник и такой же режиссёр, как и она.       — И я о том же, — медленно успокаивается Чан, понимая, что тратить последние силы на раздражение и агрессию к человеку, которая этого не заслуживает, он совсем не может.       — Мы поговорим, когда ты вернёшься? — последнее, что слышит Бан, когда выходит с уборной.       Он игнорирует этот вопрос, а отвечать дурацким «посмотрим» или «не знаю» совсем не хочется. Цумики — всё ещё его друг. И разрушать дружбу или вступать в отношения, заведомо обречённые на провал, Чан так же не готов.       Казалось, что эти несколько лет, проведённые в университете, полностью сломали его. Парень не знал, что чувствует, не всегда понимал, о чём конкретно думает. Лишь редкие сны о море, сопровождающиеся запахом сосен, не давали ему покоя. Он знал, где есть такое место, в котором он найдёт ответы. Возможно, он просто устал. Может, ему снится это, потому что месяц отдыха за городом расслабит его, и Чан снова вернётся в Токио с новыми силами и идеями, вдохновившись культурой места из его детства.       Вещи были сложены с вечера. Бабушка и дедушка, в чью деревню он направлялся, были предупреждены за неделю. Сейчас Бану оставалось лишь смотреть за окно своей машины, которую он не заводил уже год, просто из-за просьбы друзей ездить вместе с ними в университет в общественном транспорте. Тогда Чан повёлся на их рассказы, что ничего не вдохновляет режиссёра, как люди и то, что их окружает; а если он закроется за затонированными окнами, то кнопки управления и руль напрочь увезут вдохновение на скорости сто двадцать километров в час.       Но именно люди его и забрали. Он даже с утра не мог побыть один, поэтому уже целых несколько часов своей езды Бан наслаждается дорогой под свой любимый плейлист. Появилось время подумать обо всём на свете. Он знает, что поступил очень недальновидно по отношению к своей карьере. Если бы не повезло стать выдающимся режиссёром, то мог бы попытать счастье в актёрстве. Все говорили ему, что он может прочувствовать сцену как нельзя лучше самого режиссёра, поэтому ещё молодые деятели в этой области брали его, зная, что он золотой ключ, открывающий им лёгкую дорогу в кино или на экзамен. Дело ли в том, что преподаватели его любили или у него и правда был талант — Бан ответить не мог. Актёрство вещь непростая, поэтому думать о ней, когда желаешь отдохнуть — совсем не хочется.       Вид через окно был до ужаса притягательный. Огромный красный мост, а под ним разливной канал, отражающий закатное солнце. По обе стороны дороги невысокие горы, заросшие долголетними зелёными деревьями. Пейзаж захватывал своей кинематографической красотой, а чайки, кружившие над водой, уносили его мысли в далёкие дали.       Наверное, было совсем ошибкой смотреть на кого-то, чьи крылья пахнут свободой и отсутствием тревог. Чан думал, что, может быть, в следующей жизни все его проблемы решат птицы, полетев с ним далеко-далеко, кружить над морем. Сейчас он лишь кричит, чтобы его подождали, но они совершенно его не слышат и опять улетают, позабыв про парня. Может, это месть юноше за то, что так редко звонит родителям или бабушке с дедушкой, ссылаясь на слишком плотное расписание. Вот сейчас и птицы улетают от него, всем видом показывая, что Бан никак не вписывается в их график. Парень не понимает, как за такое короткое время все его ценности могли разрушиться: ему больше не нужны ни деньги, ни слава, ни узнаваемость среди уважаемых ему людей. Он совсем не понимает, зачем это всё, если он душой одинок. Чан сам подписал себя стать заложником своего окружения, которое искало в нём лишь выгоду, зная, что они ничем не отличаются, и, если от них кому-то что-нибудь надо будет — они будут лишь рады, ведь востребованность — это самое ценное, что есть в индустрии кино.       К сожалению, Чан очень поздно понял, что такая жизнь ему в тягость, и терпеть потребительское отношение он больше не может. Знает, что по-другому нельзя, но такой образ жизни забрал у него самое ценное, что когда-либо у него было — свободу мыслей, а вместе с ним и свою индивидуальность, помогающую ранее создавать ему нечто особенное.       Бан прекрасно знает, что птиц тошнит от таких, как он. И сейчас, если он наберёт в лёгкие кислород и смелость, то птицы лишь помогут склевать его упавший с высоты труп.       Чан останавливает машину на обочину и выходит. Ему необходим свежий воздух. Собственные мысли заставили его рыдать, отняв возможность нормально вести машину, заполнив глаза мокрой пеленой, и избив лёгкие, что парню совершенно нечем было дышать. Бан жадно глотал воздух, находя в себе последние капли желания продолжать жить. Он всё ещё хватается за любую возможность всё исправить, в частности, своё состояние. Знает, что сбежать от всего — не всегда может помочь, но так, он хотя бы успокоит свою душу, думая о том, что он пытался, когда будет решать вопрос о дальнейшем своём существовании.       Чан медленно успокаивался, и лишь одинокие слёзы всё ещё скатывались по мокрым щекам. Он не жалеет себя. Думает, что не хотел бы, чтобы бабушка и дедушка видели его таким потерянным глубоко в себе. Они виделись в последний раз, когда ему было пятнадцать, и тогда Бан, несмотря на подростковый период, был добрым и светлым мальчишкой. Он любил бабушкины сказки, широко улыбаясь, слушая легенды их деревни. Громко смеялся над рассказами дедушки с его молодости. Сейчас дедушка стал главой деревни и был серьёзным человеком, но перед своим внуком всегда оставался просто заботливым старшим. Тогда и бабушка, и дедушка думали, что они могут просто заботиться о внуке, не воспитывая и без того хорошего мальчика. Они оба верили, что внук растёт правильным и хорошим человеком, не догадываясь, что что-то может так сильно изменить тот светлый образ, оставшийся в воспоминаниях родных Бана.       Парень пообещал, что он постарается хотя бы притвориться, что всё хорошо, и не будет закрываться в себе, тревожа тех, к кому приехал.

      ***

      Собравшись с силами, Чан доезжает до внушительного здания. В детстве дом казался огромным, и Бан думал, что сейчас он будет намного меньше, но он ошибался. Дом по-прежнему, все ещё невероятно большой. Парень совершенно не понимает, как два старика могут за ним ухаживать уже столько лет, что он до сих пор выглядит невероятно впечатляющим и красивым.       Дом был двухэтажным, но из-за комнаты прямо под крышей, внешне казалось, что этажей чуть ли не три. Он был в традиционном стиле, хотя крышу со временем пришлось перекрасить в тёмно-зелёный, но так он выглядел даже лучше. Через окна террасы на втором этаже подъезжающую машину увидела бабушка и побежала скорее вниз.       Бан мысленно улыбнулся мягкому трепету внутри, согревающему остывшие чувства. Всё-таки он безмерно скучал по ним.       — Чани! — крикнула женщина в годах, она выглядела моложе, чем было на самом деле, поэтому бегала с такой же скоростью, как молодая, набросившись на шею Бана.       Прикосновение этой женщины совсем не жгли.       — Я тоже очень скучал, ба, — говорит в шею Бан, вдыхая чуть не позабытый запах дома и уюта, обещая себе, что не даст волю грустным эмоциям.       Бабушка слегка отстраняется, берёт его лицо в две ладони и внимательно рассматривает с чуть слезливым взглядом.       — Ты стал совсем красавцем.       — А улыбка всё та же, — выглядывая с порога, говорит дед.       — Дедушка, — ещё шире улыбается Чан, тем самым подзывая мужчину в годах.       Обнимаясь, Бан ловит себя на мысли, что больше всего он боялся увидеть их двоих глубокими стариками, но всё, что изменилось с их последней встречи — пару седых волос.       — А вы всё ещё незаконно молодо выглядите, — решает озвучить свои мысли Чан.       — Поэтому ты должен как следует поблагодарить нас за хорошую генетику, — шутит дед, — хотя бы приезжать к нам почаще и говорить, как мы хорошо сохранились.       Бабушка и Чан смеются.       Когда дело уже шло к вечеру, и вещи все были разобраны, Бан узнал, что дом всё ещё в отличном состоянии, потому что они здесь устроили небольшой бизнес, сделав его отелем в сезон туризма. Сейчас там никого не было, но в середине весны или в начале лета они всегда нанимали малое количество людей, помогающие вести дело.       — Не могу поверить, что ты согласилась водить сюда незнакомых людей, — уже за чаем говорит парень.       — Я не долго думала, ведь туризм помогает в том, чтобы люди не забыли о нашей деревне.       — Она же очень большая, плюс здесь есть море, как о ней забудут?       — Многие дети, выросшие здесь, уехали учиться в города, поэтому вряд ли сюда вернуться.       — На пенсию выйдут и точно не захотят оставаться в большом городе.       — Хочешь, чтобы эта была деревня стариков?       — Если старики будут такие же, как и вы, то очень даже не против, — подлизывается Чан, зная, насколько бабушке приятно слышать о том, как она хорошо выглядит.       Дальше разговор зашёл о Токио, и Бан всеми силами пытался не отвечать односложно, чтобы его ни в чём не заподозрили. Получалось скверно, особенно, когда он пытался свернуть русло их разговора снова в другую сторону. И, к счастью, у Чана это получилось. Думать о том, что, возможно, бабушка догадалась о скверном настрое внука к городу, Бану совершенно не хотелось.       — Помню, кода ты был маленьким, постоянно просил меня за чаем вечером рассказывать тебе легенды нашей деревни.       — Я совсем этого не помню.       — Конечно, ты же был совсем крохой.       — Расскажешь ещё раз?       Бабушка глянула на календарь, висевший на стене. Четвёртое августа.       — Есть одна, связанная с сегодняшней датой. Сейчас молодёжь совсем не ходит смотреть на главный звездопад года, а ведь мы с твоим дедушкой именно там и познакомились. Сына главы деревни, конечно, знали все, и я в том числе, но я специально старалась делать вид, что мне он совершенно не интересен.       — Слишком большая конкурентность?       — Это твой дед так сказал? — опешила бабушка из-за шутки внука. — Он любит болтать языком, — уже смягчилась и тоже улыбалась, — понятное дело, что за ним кто-то и хотел бегать, но у него просто не было на это времени. Его отец, как ты знаешь, как и он был главой деревни, и тогда дел было ещё больше, поэтому гонял своего сына на все важные дела, не давая ему толком времени провести с друзьями. Лишь на главных праздниках, на которые собиралась вся деревня, он мог по-настоящему расслабиться.       — Как вы познакомились?       Бабушка ностальгически улыбнулась.       — Под звёздами, — просто ответила, выдавая глазами всю романтичность истории. — Он подошёл ко мне и сказал: «Я загадал у звёзд тебя, как будешь исполнять их волю?».       — Смело.       — И не говори, я тогда вообще опешила от такой наглости. Возможно, я и смогла бы ему что-то ответить в том же стиле, но твой дедушка уже победил. Он не был тем, кто не пропускал ни одной юбки, у него никогда не было той, кого он водил на море или ещё что-то вроде этого. Он был холоден со всеми, а со мной совершенно другим. Сейчас ты его знаешь, как добряка, но тогда он был упрям и твёрд. Сейчас я понимаю, что мне стоило бы поломаться — набила бы себе цену, — оба смеются, понимая, что такое мышление к ней пришло после просмотра многочисленных современных дорам по телевизору в гостинице, где был ресепшен, за котором женщина сидела, принимая в свой дом туристов, разбавляя досуг просмотром различных каналов.       — Ещё как набила, — входит дед на кухню после того, как закончил все свои дела. — я и в прошлом году пытался заговорить с тобой, но ты сделала вид, что не услышала и убежала, заставив думать о себе целый год.       — Конечно испугалась, ты себя со стороны видел? Угрюмый, холодный, ни с кем не общаешься. Мне тогда было всего шестнадцать лет, а ты на целых три года старше, кто знает, что тебе нужно было.       — Откуда тогда в семнадцать набралась смелости заговорить с таким пугающим парнем?       Чан сидел и смеялся, наблюдая за этими двумя, так тепло как сейчас, ему не было долгие годы. Он бы хотел, как можно подольше продлить этот момент.       — И что ты думаешь, Чани? Даже после этого ещё целый год просто иногда виделись. Никогда и за руку не давала себя взять, — дед накрывает своей ладонью бабушкину, намекая, что даже через года, ему всё ещё недостаточно внимания своей любимой.       — А кто сказал, что звёзды выполняют загаданное так скоро? В этот праздник они лишь обещают, что ты можешь встретить свою истинную любовь, если в прошлой жизни был хорошим человеком.       — В этом и заключается легенда? — уточняет Чан.       — Когда-то давно в этой деревни около моря жили возлюбленные: Мацуэ и Тэё. Они были любимчиками богов, поэтому, встретив свой несчастный конец, но прожив до этого достойную жизнь, смогли у звёзд и моря вымолить встречу в следующей жизни. Говорят, это всё было в самый главный звездопад года, так и появился местный праздник, куда идут все одинокие.       Легенда казалась юноше смутно знакомой.       — Ты сказала, что сейчас его почти никто не отмечает, — говорит внук, глядя в собственное отражение в кружке зелёного чая.       — Почти вся молодёжь уехала, а у всех остальных уже есть муж или жена. Одиноких у нас почти нет, вот и в празднике почти нет смысла. Он теперь стал важен лишь для тех, кто и правда встретил под звёздами свою судьбу.       — Я схожу посмотреть, — заявляет Бан, — может, там будут друзья из детства.       — Ты ещё кого-то помнишь?       — Конечно.       Парень допивает чай и поднимается, направляясь ко входу.       — Не думаю, что буду поздно.       — Хорошо, — у бабушки загорелись глаза; почему-то именно в этот момент Чан больше всего был похож на её мужа в молодости.

      ***

      Бан не считал себя обманщиком, но почему-то самым родным соврал уже дважды. Во-первых, он не хотел никого видеть, поэтому поехал на машине специально в место за небольшим лесом, где находилось священное озеро. В нём нельзя купаться по законам деревни, поэтому, если кто сегодня и выйдет ловить свою судьбу, то точно не в этом месте, ведь в этом озере с горя или от счастья не накупаешься. А во-вторых, он никого не помнил с детства. Может, только одного, и то смутно.       Парень оставил машину около дороги и решил дальше идти пешком. Он то ускорялся, то еле перебирал ногами, стараясь очистить свои мысли. Погода была не холодной. Солнце давно зашло, оставляя за собой сумерки. Лишь ветер не давал Чану забыть о реальности. Он развивал его белую футболку, которая так выделялась на тёмном фоне. Бану казалось, что скалам сейчас так же немного прохладно, как и ему. Совсем не из-за ветра. Они так же стоят одиноко, кто-то предрешил их судьбу заранее, что среди них ещё не скоро поплавают люди, лишь потому, что кто-то давно назвал это озеро святым.       Уйдя с дороги, Чана встретил одинокий раскат грома уже в лесу. Парень мысленно смеялся тому, что он проделал такой путь, чтобы посмотреть на звёзды, в то время, когда у неба и туч были совсем другие планы.       Посмотрев насмехаясь вверх, улыбка резко сошла с его лица. Небо было абсолютно чистым. Он не понимал, как такое возможно? Лишь одинокая мысль закралась в его сознание и медленно шептала о том, что невозможно помешать тому, что предначертано судьбой. Парня удивляла то, что в нём остались какие-то меланхоличные мысли, несмотря на то, что ещё в обед по дороге домой он был уже эмоционально выжат.       Выйдя с небольшого леса, Бан наконец-то добрался до озера. Оно осталось таким же невероятно красивым и загадочно манящим, как и в детстве, когда он случайно на него набрёл.       Бабушка была права. Здесь никого не было. Про конкретно это озеро речи не шло, но люди смогли проигнорировать такое потрясающее место в знаковый день. Значит, и возле моря народом не пахло. Чан был рад собственной компании. Казалось, что накопившееся раздражение полностью ушло, стоило весь день посвятить лишь самому себе.       Бан шёл вдоль озера, стараясь не попадать под мелкие волны, мысленно вспоминая слова дедушки, что в этой воде даже рук мочить нельзя. Чан так же рассуждал глубоко в сознании, что это полный бред, ограничивающий свободу человека искупаться в простом озере.       Увидев через мелкие скалы, что около берега, где ещё совсем немного и начинается глубина, лежит человек на воде. Парень рванул вперёд, но затем резко остановился, продолжая медленно идти навстречу. Человек, чьё тело нежно укачивали волны, как ребёнка в колыбели успокаивает мама, был абсолютно свободен от утопления. Чан мог не переживать, что нужно кого-то спасать. Приблизившись ближе, Бан незаметно для себя вошёл заворожённый в воду, а затем удобно присел на скалы, открывая прекрасный вид на юношу.       Словами нельзя описать красоты, что видел перед собою Чан. Казалось, что такая картина была невыносима далека от Бана. Она не была ему знакомой. Точно не в этой жизни. В этом парне было столько свободы и успокоения, что уставшие глаза Чана не были готовы принять такое сразу. Не веря в действительность происходящего, взгляд метался по красивым чертам юноши. То и дело постоянно сбегая на длинные волосы до ключиц, затем на широкие плечи и тело, точно очерченное через намокшую тонкую белую кофту. Казалось, что парень точно знал ответы на все вопросы Бана. Спокойствие и тепло, за которым так гонялся парень, словно были на кончиках пальцев незнакомца. Вдохновение, жившее внутри Чана до поступления в университет, будто уже тогда перебралось в тело этого парня, разрастаясь в нём толстыми корнями, решив, что тот более достоин, и сейчас лишь тихо отзываясь внутри Бана своими остатками. Всё внутри тянуло его к этой картине. Чан был не против отдать весь свой талант этому юноше. Он точно был уверен, что тому будет намного лучше внутри незнакомца. Бан точно мог сказать, что ветер крал у него звуки, которые он смог расслышать, как искусственно-прекрасное тихо-тихо плачет от счастья, когда этому чему-то дали долгожданную свободу. Чувствует, как что-то, сидевшие глубоко в Чане наконец-то хочет быть услышанным, желает, чтобы его обняли, а затем раздали всем тем, кто это когда-то потерял.       Бан знал, что это чувства возрождающегося вдохновения, испытываемое им впервые, можно сравнить лишь со звёздами, падающие в чёрном небе, заново там же сияя ещё с большей силой. Лишь с разбитым сердцем, в трещинах которых проросли прекрасные цветы, заставив источник жизни светить с новой силой.       Парень наконец-то смог открыть рот, когда встретился со взглядом того самого незнакомца.       — Знаешь, спасение утопающего — дело рук самого утопающего, — говорил уверенно, но внутри всё кричало, что Чан сказал это самому себе, ведь этого парня точно не надо спасать.       Парень в воде неожиданно быстро поднимается и подходит к Бану, заставляя того смотреть лишь на него. Внутренняя паника и чувства эмоционального превосходства этого незнакомца заставляют Чана метаться глазами по всему его телу, игнорируя глаза.       Незнакомец берёт одной рукой лицо Бана, заставляя внутренний пыл остыть и посмотреть лишь в глаза. И это работает. Так спокойно, как тогда, Чан никогда себя не чувствовал. Одна влажная рука и спокойный взгляд, заставивший утонуть в чёрном океане, смогли полностью успокоить парня.       Внутри было так тихо, пока они смотрели друг другу в глаза, словно видя там целый сюжет трагедии, некогда, по слухам, случившийся на этом месте.       — Ты? — прервал тишину ночи незнакомец, сам не понимая, зачем сказал это, ведь никогда до этого не встречал парня.       Резко отстранившись, юноша побежал оттуда, как можно быстрее. Бан кинулся за ним, но тот явно был местным и знал берег около озера и лес намного лучше Чана.       Бану больше не удалось увидеть в тот вечер того парня. Придя домой, перед сном он плотно зажимал глаза и раз за разом крутил две картинки, заставляя их навсегда отпечататься на сетчатке: как тонул в двух чёрных омутах, и как рядом в озере отражался непрекращающийся звездопад, словно ночные светила договорились упасть все до одной, чтобы не заслонять вида ещё более дальним звёздам, и стать лично свидетелями, как Боги исполняют своё обещание.

      ***

      Проснувшись, он всю субботу провёл дома. Выезжая из Токио, он брал ноутбук с мыслями не о работе, а просто, чтобы был. Но сейчас Чан благодарит прошлого себя за сообразительность и малое предчувствие, что вдохновение вернётся. Лишь вечером он понял, что целый выходной занимался некогда страстно-любимым делом, создавая анимацию просто того, что увидел с малым, но интересным сюжетом. Бан анимировал весь вчерашний день, поэтому, если когда-нибудь решится его забыть, в чём он очень сомневается, то его воспоминания всегда освежат 2D персонажи.       Из работы, из-за которой уже слезятся глаза, а капилляры намереваются лопнуть, Чана вытащил стук во входную дверь. Парень так заработался, что прослушал, как бабушка и дедушка отлучились по своим делам, поэтому, когда придёт почта, он должен встретить её.       Бан мигом побежал вниз по лестнице, чтобы не заставлять какого-нибудь старика долго ждать. Почему-то сейчас он вспомнил, что в детстве, когда приезжал сюда каждое лето, он так же бежал быстрее всех, стремясь обогнать бабушку с первого этажа, чтобы встретить почтальона. Усмехнувшись, собственным нахлынувшим воспоминаниям, Чан открыл дверь, но не увидел милого дедушку, которого вспомнил пару мгновений назад. Перед ним стоял парень, смутно кажущийся знакомым.       — Чан? Ты приехал?       Бан мысленно пообещал убить себя, если его память не напряжётся и не постарается вспомнить ещё и имя с его детства.       — Чанбин! — парень напротив не заметил выдыхающей интонации, поэтому Бан пообещал позже погладить себя по голове за сообразительность.       — Надо же, ты вспомнил. Сколько ты сюда не приезжал?       — Да ладно тебе, не так уж и долго, чтобы не вспомнить друга, с кем провёл полдетства.       Со Чанбин жил здесь с родителями всю жизнь, у него было здесь кучу своих друзей, но он всё равно предпочитал компанию Чана, когда тот приезжал на лето.       — Ты теперь разносишь почту?       — Сдурел? — смешно крикнул Со, вызывая ностальгическую улыбку у Чана, когда тот понял, что Чанбин совсем не изменился. — Я учусь в Киото. У дедушки болит спина, поэтому я помогаю, устроив на лето ему небольшой отпуск. Пусть лечится.       Бан на секунду задумался, что он вообще-то ни разу не спросил даже у своих: нужна ли какая помощь. Парень думал только о себе, даже не предполагая, что от него может быть польза.       — Тебе ещё много разносить?       — Да не особо.       — Я могу помочь?       Со лишь посмеялся.       — И куда я тебя посажу? На заднее колесо? Я, конечно, очень польщён, что ты решил подсобить старому другу, но давай лучше я к тебе зайду через полчасика? — тут же отвечает на ещё не заданный вопрос, просто увидев вопросительно выражение лица напротив. — Ты же ещё не разучился играть в футбол?       — Вы всё ещё собираетесь?       — А чем тут ещё заниматься днём?       Чан культурно умолчал про то, что приехал отдыхать, но вместо этого работал целый день.       — Ну да…       — В общем, чтобы в шесть часов был готов, — попрощался так Чанбин, после того, как взглянул на часы, — хотя, честно говоря, ты таким красавчиком стал, что уже страшно тебя вести к нашим — последних девчонок заберёшь, — заразительно смеётся и уезжает.

      ***

      Вообще, Бан часто играл и в футбол, и в баскетбол в университете на парах физкультуры, но почему-то всё равно немного переживал о том, что он там никого не знает, да и видеться с кем-то он желанием особо не горел до этого. Сейчас понимает, что это может пойти ему на пользу — просто пообщаться с людьми, которым от тебя ничего не надо, далёкими от мира кино и с совершенно другими интересами.        Чанбин и правда пришёл и забрал Бана ровно через тридцать минут. По дороге они вспоминали их детство, но больше Чану было интересно, чем занимается Со сейчас. Парень рассказал, что переехал в Киото и учится на стоматолога. Пошутил, что вообще-то хотел идти на хирурга, но мама сказал, что пока им всем в семье бесплатно зубы не вылечит — собственного мнения иметь не будет.       Они лишь шутили и смеялись, в моменте Бан поймал себя на мысли, что уже в который раз ощущает себя здесь непринуждённо легко. Думает, что к такому очень легко привыкнуть, но отказывать себе в чём-то или ограничивать он не хочет.       Чанбин привёл его на стадион, и это единственное место, которое и вправду в детстве казалось намного больше, но после токийских площадок, выглядело ненамного, но меньше, чем в воспоминаниях.       Пока Бан был быстро всем приставлен, он заметил, как на верхние трибуны садится тот самый парень.       — Это его друг? — без какого-либо контекста спросил Чан у Чанбина, пока они оба стояли в зоне защитников.       — Ты про кого? — после проследил за взглядом парня. — Если ты про Хёнджина, который с волосами подлиннее, то этот парень мало с кем дружит. Я вижу его каждое лето, когда приезжаю, они с Сынмином не всегда вместе ходят. Говорят, они были одноклассниками и в этом году был их выпускной. У Хвана нет привычки заводить друзей, поэтому сегодня он с Кимом только потому, что сегодня ему скучнее, чем обычно.       — Хван Хёнджин, — будто пробует на вкус его имя, попутно думая лишь о том, что ты всегда ищешь компанию, когда тебе нужно восполнить пустоту внутри, когда что-либо утратил.       Решил так, потому что сам не мог забыть их последнюю встречу на озере, возможно, поэтому Чан так легко и согласился на компанию друзей Со, чтобы постараться не возвращаться мыслями в четвёртое августа снова и снова.       — Странно, что он вообще пришёл туда, где много людей, — вывел его из раздумий Чанбин, — я заметил, что этот парень избегает таких мест.       Бан тоже думал о том, что лучше бы Хван остался в своей собственной компании. Размышлять, почему не хочет видеть его рядом с Сынмином, он отказывался, а с тем, почему он не хочет играть при Хёнджине, всё и так было понятно — Чан будет думать только о том, что он на него смотрит.       К счастью Бана, во время игры он смог абстрагироваться и обо всём забыть, думая лишь о мяче и воротах. Но во время пятиминутных перерывов, когда кто-либо бежал за мячом, которого сильно пнули, и тот полетел за ворота чужого дома, Чан постоянно высматривал на трибунах знакомое лицо. Мысленно успокаивался, когда понимал, что тот не ушёл. Иногда замечал, как они разговаривают с Кимом, думая, а почему тогда с Баном Хван был такой немногословный? Хоть их диалоги были редкими, и по большей степени они просто сидели и наблюдали за игрой, Чану всё равно удавалось думать лишь о том, что они обсуждают его игру. Не знает, откуда такое самомнение, но ему уже ударила в голову бредовая идея, от которой отказаться он уже не в силах.       В очередной такой небольшой перерыв Бан подходит ближе к трибунам, высмотрев в руках Хёнджина бутылку воды. Парень подобрался ближе, но не настолько, чтобы их разговор слышали только трое.       — Не поделишься водой? — он ни капли не хочет пить, да и у играющих парней миллион бутылок с собой, и вообще он, вроде как, помнит, что тут недалеко есть колодец.       — С чего бы вдруг? — мысленно Чан радуется, что тот хотя бы его не игнорирует. — Не заметил, чтобы ты там прям уж так старался.       — Думаешь, сможешь лучше? — внутренний огонь Бана уже было не потушить.       Нельзя ему такое говорить, когда он и правда старался. Особенно нельзя слышать такое от того, ради чьего внимание Чан и напрягался.       — Не играю, — равнодушно произнёс Хван, переводя взгляд на нечто абстрактное рядом, давая понять, что разговор окончен.       Но Бану было на это всё равно.       — Конечно, сидеть и думать, что самый лучший — намного удобнее, — старался говорить уверенно, но не мог не чувствовать на себе и Хёнджине взгляды парней.       — Ты же не поведёшься на этот бред? — Сынмин даёт знать о своём присутствии тем, кто явно забыл, что здесь не только они вдвоём, так же намекая, что это самая простая манипуляция, на которую Хвану лучше не вестись хотя бы ради новых кроссовок Кима.       Но Хёнджин встаёт и направляется прямо на поле, намекая Сынмину, что он с ним, чтобы уровнять количество. Попутно парень прижимает руку к груди Чана через бутылку, отдавая ему так страстно прошенную воду.       — Конечно, поведёшься, — тихо говорит Ким, мысленно оплакивая новую обувь.       Результата не пришлось долго ждать: Хван забивал один гол за другим, принимая подачи Сынмина. В конечно итоге команда Хёнджина выиграла, полностью разгромив Чана и Чанбина.       — Не переживай, Чани, — подходит, к упавшему на траву Бану, Со, — в школе есть сборная по футболу, и эти двое состояли в ней с тех пор, когда я ещё там учился.       — А раньше сказать нельзя было? — с глубокой отдышкой возмущается тот, чья гордость задета.       — Откуда я знал, что ты ни с того ни с сего его провоцировать будешь? Не знал, что вы вообще знакомы.       — Мы не знакомы.       — Выглядели так, будто уже давно недолюбливаете друг друга, — тянется рукой к макушке Чана, делая на голове полное гнездо.       Бан лишь через пять минут не справляется с желанием догнать Хвана, пока ещё не решил зачем, но, когда поднимается, его уже нигде нет.

      ***

      Парни расходятся кто-куда. Многие решают пойти уже домой, но большинство проголосовали, что неплохо было бы искупаться в море. Чана, конечно, тоже захотели потащить с собой. Но Бан вовремя нашёл отмазку, говоря, что устал и валится с ног. Видя, как тот бегал, полностью отдаваясь игре, чтобы выиграть Хвана, парни не сомневаются, что Чану с непривычки нужен отдых.       К слову, Бану совсем не хочется домой, он решает пойти уже по знакомому маршруту. Он и правда много бегал, поэтому следовало помыться, и Чан не может игнорировать такое желание. Знает, что дедушка будет злиться, если узнает, что внук плавает в священном озере, но ключевые слова: если узнает. Кто ему об этом скажет, если здесь почти никого не бывает? Кроме одного парня.       Бан не знает, надеется ли он увидеть здесь Хёнджина или он правда пришёл сюда, не желая с ним встречи. Думать об этом сложно, когда огромное озеро полностью забирает его мысли, унося всё ненужное сейчас с собой по волнам, разбивая о скалы тревоги. Плавая в озере, парень думал, что такие глубокие воды — это именно то, что нужно, когда так много позади, в особенности — горя. Ему не нужна поддержка или слова о том, что всё будет в порядке. Ему нужно что-то глубокое и огромное, что давит своим превосходством, намекая, что его проблемы — это ничто. И если он и чувствует одинокое сиротство, то лучше его в полной мере ощутить здесь, чей вид больше волнует, нежели язвит.       Уже помытый, он сидел всё на той же скале, где встретил его, дожидаясь, пока полностью высохнет. Под звёздами его мысли уносятся далеко-далеко, оставляя лишь странные выводы о том, что одиночество — это то, что больше всего успокаивает сердце. Чан не знает, как это работает, но ещё пару дней назад он был полностью разбит, а уже сегодня был готов сам себя чинить изнутри, ощущая полное спокойствие души, за которым стояла внутренняя сила, которую нужно было в себе лишь рассмотреть.       Если бы ещё кое-что его не волновало, то Бан мог хоть завтра выезжать обратно в Токио с новыми силами и идеями, но он видит чуть поодаль себя Хвана в лунной воде и не может успокоить своё дыхание. Он не может уехать, оставив всё так. Оставив того, кого он будто бы знает.       Чан наблюдает, как Хёнджин ныряет, а затем жадно дышит, оттряхивая волосы. Казалось, что это просто заставляет чувствовать себя живым. Точный ответ знает только сам Хван.       Засмотревшись на лунного парня, Бан ловит в моменте себя на мысли, что тому бы очень пошли длинные волосы. Почему-то Чан точно знает, как бы Хёнджин с ними выглядел. Лишь когда понимает, что они смотрят друг на друга, зрительный контакт заставляет его вспомнить, что именно так выглядел кошмарный сон, который заставил Бана сюда приехать: с красивой гладко-белой кожей, которая, словно, сияла, отражая ночные звёзды. С чёрными, как смоль волосами, кажущимися до одури приятно-мягкими. И тёмными, как сам космос, глазами.       — Привет, ангел с моих кошмаров, — лишь губами шепчет Чан.       В этот же момент Хван снова ныряет под воду, видимо, решил, что не против взглядов Бана на себе. Но проходит сначала одна минута, а за ней догоняют вторая и третья, а Хёнджин всё ещё не выныривает.       Сердце Чана вмиг сжимается, уколов внутри сильным приступом тревоги. Парень не раздумывает и прыгает за ним в воду. Через несколько минут безрезультатных поисков Хвана на дне, Бан услышит голос сверху со стороны скал, на которой он недавно сушился:       — Говорят, здесь как-то давно утопили сокровища. Поныряй ещё, может, что-то да выловишь, — оказывается, Хёнджин просто проплыл под скалами, вынырнув за спиной у Чана.       Бан лишь крепко сжимает челюсть, стараясь не показывать, как раздражён. Лишь кинул на парня не самый дружелюбный взгляд, Чан сам не знает, почему Хван так сильно выводит его из внутреннего равновесия. Думает, что неужели Хёнджин не понимает, как он его напугал.       Выбравшись из воды снова на своё прежнее место, Бан находит Хвана там лежащим с закрытыми глазами, и становится прямо над ним.       — Ты закрываешь свет, — лениво произносит Хёнджин.       — На улице ночь.       — Лунный.       И Чан правда отходит, ложась рядом с ним. Парень попытался заговорить с ним ещё раз, но тот либо притворялся спящим, либо делал вид, что Бан ему совершенно не интересен.       — Я уже второй раз тебя здесь вижу, — не прекращал свои попытки Чан, зная, что, если тот его игнорирует, то Бан может просто подумать вслух о собственных мыслях. — Наверняка, ты считаешь это место своим и раздражаешься каждый раз, когда встречаешь меня здесь.       Неожиданно для Чана, Хван реагирует именно на это. Открывает глаза, поворачивая голову вбок, и сталкивается с таким же спокойным взглядом Бана.       — Присвоить себе целое озеро? — немного охрипшим из-за долгого молчания, но всё ещё очень тихим голосом, произносит Хёнджин. — Я не настолько жадный. Просто люблю воду — в ней нет пыли, — говорит так легко и без пауз, словно, не находит в этом ничего странного.       Хван сказал это честно лишь из-за одной причины, и он был абсолютно прав в своих догадках: Чан не поймёт его слова.       Бан отвернулся, но ещё долгое время чувствовал, как Хёнджин смотрит на его профиль, почти не моргая.       — Это всё сё:ганаи?       — Сё:ганаи? — шёпотом повторил за ним Хван.       — Извини, но у меня не получится тебя игнорировать, так, как здорово это выходит у тебя. Есть вещи, с которыми просто ничего не поделаешь. Когда жизнь становится тяжёлой, и мы обвиняем себя в том, как всё обернулось, то бабушка часто говорила на это всё простым словом.       — Сё:ганаи, — повторил Хван, сам прекрасно зная смысл этой фразы.       — Она описывает непредсказуемость жизни и отсутствие контроля за ситуацией, есть вещи, которые мы не в силах остановить или изменить, — Чан совсем немного помолчал прежде, чем снова посмотрел на Хёнджина, — нашу встречу мы не могли изменить или отстрочить, она случилась именно так и тогда, когда должна была.       — Называешь меня своей судьбой? — но не слышит ответа на свой вопрос.       Бан и сам не знает, точно ли это просто судьба или его сны правдивы.       Хван вздыхает и закрывает глаза, отворачиваясь к звёздам.       Чан чувствует, как сон медленно догоняет его сознание. И Бан поддаётся ему, когда чувствует, что Хёнджин не шевелиться — а значит и не уходит.       Хотя бы несколько часов, но Чан спал спокойно, словно кто-то охранял его, не позволяя кошмарам приблизиться. Во сне он летал между звёзд и видел, какую-то смутную историю сверху. Он никогда и не вспомнит, про каких людей она была, но точно помнит, что ему было тепло и весело. Словно, он был той самой звездой, которая взорвалась до того, как тех, за кем она наблюдала, догнала судьба, нарекая других звёзд-соседок на долгие миллионы лет страданий по своим любимым.       Проснувшись поздней ночью, Хвана уже рядом не было.

      ***

      С утра сжимающиеся виски заставили пожалеть Бана о интервальном сне. Особенно ему не понравилось, что, придя домой под утро, он решил, что поспать до обеда — это хорошая идея.       — Приходишь домой под утро, а как только просыпаешься, за тобой опять приходят? — с такими словами встречает парня на кухне бабушка.       — Кто-то приходил?       — Ага, — за столом сидит Чанбин и мило машет ему рукой, в то время как другой аппетитно угощается бабушкиными блинчиками.       Быстро поев и собравшись, они вышли. Чан, как обычно, дружелюбно, защурился из-за дневного солнца, мысленно ударив себя, виня, что забыл в Токио очки.       — Бабушка сказала, что я стану таким же хулиганом, если стану водиться с вами, — улыбается парень, замечая, как на лице Со появляется коварная улыбка. — Разве вы хулиганы?       — Ещё какие, — подмигивает.       Сначала Чан подумал, что это была лишь шутка, ведь они несколько часов просто разносили с Чанбином почту. Именно благодаря этому, он узнал, где живёт Хёнджин. Из-за рассказов Со по спине Бана пробежал холодок, ведь парень жил лишь с отцом и старший Хван был рыбаком. Вся эта история казалась Чану до одури знакомой. Мысленно он понадеялся, что в этой жизни Хёнджину достался хороший отец, ведь со стороны казалось, что всё довольно неплохо: востребованная профессия в этих местах, красивый дом, находящийся прям перед закатным солнцем. Если бы не дурацкое предчувствие внутри Бана — он бы сразу оставил тревожные мысли о том, что история циклична даже для тех, кому дали второй шанс.       В августе уже начинает рано темнеть, по сравнению с другими двумя месяцами лета, поэтому, когда в девять часов вечера они с Чанбином идут под школу, где учился Со, уже начинаются сумерки. Подходя ближе к самому зданию, Чан увидит, что на широких скамейках сидит большая компания из парней и девчонок. Среди них он сразу же высматривает Хёнджина с его бессменной компанией.       — Видимо, Сынмин на него положительно влияет, раз тот соглашается везде с ним ходить, — комментирует Чанбин, после того, как проследил, куда направляется взгляд Бана.       — Зачем мы все здесь собрались? — для приличия интересуется Чан, прекрасно зная, что ему отсюда уже никто не даст уйти.       — Как зачем? — шуточно пихает парня локтем в бок. — Хулиганить, — даёт многозначительный ответ Со.       Всё оказалось довольно сноснее, чем мог предположить вначале Бан. Дедушка одного из парней в их компании — сторож школы. Тот явно сказал, что сам сегодня за ней присмотрит, тем самым выманив ключи от большого здания, чтобы с друзьями в темноте поиграть в прятки.       «Видимо, помогать старшим — в крови у жителей деревни», — мысленно съязвил парень.       После того, как решили, кто будет искать: выбор пал на невысокую девчонку с длинными чёрными волосами и милой улыбкой, которой доставалось много внимания от Чанбина, — Чан сразу же ушёл искать место, скрывшись от всех глаз.       Хёнджин тоже не успел проследить, куда тот направился. Он точно не знал, хочет ли он снова его случайно встретить или нет. Парень уверен лишь в том, что если это и правда судьба, в чём не уверен даже тот, кто чаще его находит, то она обязательно столкнёт их, как бы невзначай.       Хван сразу решил, куда пойдёт, знал одно надёжное место. Сынмин еле уговорил его пойти вместе с ним, но в его словах не было просьбы, чтобы Хёнджин не прятался так, чтобы его не находили, поэтому Хван решает, что никого не обидит, если про него на время забудут.       Войдя в знакомое место и закрывая дверь, он оказывается не один.       На учительском столе, открыв лицо лунному свету так, что Хёнджин может видеть лишь профиль, сидит он. Хван мог поклясться, что это не может быть случайностью, что он нашёл Чана именно там, куда Хёнджин намеревался пойти с самого начала. Он бы и дальше развивал эту мысль, если бы всё его сознание не захватил прекрасный образ, который ему посчастливилось наблюдать перед собой. Парень сидел с закрытыми глазами, подставляя нежную кожу серебряному свету, словно, ночное холодное светило может его согреть. Казалось, что Бан знает какой-то важный секрет вечно грустной луны, и чтобы парень никому его не разболтал, она делится последним теплом, которое смогла своровать у солнца за долгие миллиарды лет. Хван думал, что если посмотрит на него ещё немного, то точно сможет прочесть его мысли о том, что слухи про луну рассказало ему само солнце, которым он был поцелован, откуда тогда у него такая солнечная улыбка? Если это секрет про то, что луна влюбилась в солнце, то кто этого не знает? Даже Хёнджину было понятно, что она не могла не влюбиться в то, что всегда было рядом, освещая её каждую ночь.       Хван неосознанно делает шаг вперёд, поддаваясь мысли, что он никогда не видел ничего красивее.       — Я нашёл тебя, — не может заставить себя замолчать.       — Не ты водишь, — Чан переводит взгляд на него, и на миг Хёнджин ощущает, как ток ударяет по задней части колен, заставляя сделать ещё один шаг.       Хван подумал про вечно опаздывающий дождь, которого так всегда не хватает в такие моменты. Он бы точно помог Хёнджину заглушить его неспокойное сердце, стуча своими каплями по подоконникам.       Хван решает, что надо надеяться лишь на себя, поэтому, прилагая все усилия, отводит взгляд от Бана.       — Уходи, это моё место.       — Я первый сюда пришёл, — Хёнджин даже и не надеялся, что тот сдастся с первого раза.       — Я здесь с первого класса итальянский учу, поэтому о первенстве не тебе говорить.       Чан лишь тихо смеётся.       — Попросишь уйти на итальянском — тогда подумаю.       — Bello al chiaro di luna, vattene da qui , — даже не задумываясь, быстро произносит Хван.       — Pensi che io sia bello? — Бан всё так же тихо смеясь, пытается повторить акцент Хёнджина.       Хван замер, но сказать ничего не успел, так как они оба услышали шаги за дверьми. Не долгая думая, оба кинулись в место, где меньше всего шансов быть найденным — учительский стол.       — Стол тоже только один? — немного раздражённо выпаливает Хёнджин.       — У меня не было времени подумать, — Хван старался подавить в себе улыбку, из-за того, что Чан, поразговаривав на итальянском совсем немного, уже ругается так же, как и они.       «Хорошо, что хоть руками не машет», — думает, что Бана сдерживает лишь отсутствие места.       — Веришь в удачу? — спрашивает Хёнджин, попутно не понимая, откуда в нём проснулся адреналин, ведь он пошёл именно в этот кабинет, точно зная, что здесь проблема с замком и открыть его можно только с внутренней стороны или же, если у тебя есть ключ.       Чан улыбается, понимая, что тот имеет ввиду, но, устроившись поудобнее, насколько это возможно, решает признаться:       — Удачи не существует. Думаю, любой успех — это лишь следствия чего-либо, — тут же сталкивается с непонимающим взглядом.       Хван не понимает, почему он это вообще начал именно сейчас, а не то, что он имеет ввиду. Но Бан всё же решил продолжить:       — Думаю, что в прошлой жизни я спас котёнка из огня или был чьим-то хранителем, а, может, вообще и умер ради кого-то, — Чан внимательно посмотрел на парня. — уверен, что только так можно объяснить то, что я сейчас сижу здесь с тобой.       Хёнджин прищуривает глаза, не знает почему, но всё внутри него кричит о том, что он не должен поддаваться Бану.       — Видимо, в прошлой жизни я был бесом, раз заперт здесь с тобой.       Чан улыбается, разгладившееся лицо Хвана, с которого полностью ушло раздражение, полностью его выдаёт.       — А я думаю, что в прошлой жизни ты не пил, не курил и спасал раненных птиц, — чуть наклонил голову в бок, — или ещё кого-нибудь с крыльями.       Хван лишь внимательно на него посмотрел.       — Возможно.       На миг Бан потерялся в собственных догадках: Хёнджин согласился с ним, потому что правда так думает, или потому что их не застукали. Задумался настолько сильно, что услышал лишь конец фразы:       — … как хочешь. Resta qui, angelo spezzato, — поднялся с их места и вышел из кабинета.       Игра продолжалась и дальше, но Хван постоянно опережал Чана, будто ускользая из-под пальцев, не позволяя себе быть пойманным. Иногда Бану назло хотелось пойти за парнем, когда была очередь Чана водить, но тот, словно, не дожидаясь, пока Бан досчитает до десяти, уже исчезал, растворяясь в самой тени, что отбрасывали деревья через окна школы.       В тот вечер всё-таки пошёл дождь. Неба полностью залило слезами тротуары дорог, чтобы Бан успокоился, слушая, как небо злится, когда Чан пытается пойти против него и найти того, кого пока не должен.       Парень отпустил эту мысль и смог даже немного повеселиться, но внутренний гнев на то, что он вообще ничего не контролирует, и вся ответственность в руках случая, заставлял постоянно отвлекаться.

      ***

      Следующие несколько дней Бан так же не видел Хёнджина. Парень по-прежнему гулял с Чанбином, иногда даже видя в общей компании Сынмина, но тот, кого он постоянно высматривал, ни разу не появился рядом.       Чан так же много времени проводил сам с собой на озере. Понимает, что подсознательно надеялся, что хоть разочек, но точно там его встретит. Но Хван будто специально его избегает, заставляя Бана винить себя за то, что только его одного непонятно почему тянет к другому парню.       Неделю спустя вечером, накупавшись с утра в море, компания Чанбина вместе с Чаном провожали этот день на веранде дома той самой девчонки, с которой больше всего общается Со. Позже Бан узнал, что они вместе росли и вдвоём поступили в один университет, поэтому стало понятно, почему они так близки. Их компания никогда много не пила, лишь сегодня позволили себе вкусные ягодные настойки своих бабушек и дедушек. Когда Чан сказал своим, куда идёт, и что там будет — бабушка сначала прочла ему нотации, что, если кто-то додумается принести самогон из третьего дома, чтобы он даже не смел его пробовать. И, отправив его в лапы хулиганам, дала ему в руки небольшую стеклянную бутылочку с тёмно-розовой жидкостью, объяснив, что это вишнёвое вино, и он никогда в жизни ничего вкуснее не попробует. Бан поверил, подтвердив всё поцелуем в щёку на прощание.       В тот вечер появился в их компании тот, кто был запрятан в тени закатного солнца. Чан решил, что будет держать себя в руках, не намереваясь подходить, как обычно, первым. Желал иметь хоть немного гордости. Он и так показал этому парню, что тот ему интересен, но не получил и грамма взаимности. Бан решил больше не стучаться в намертво заколоченную дверь. Старался думать об этом, но мысли перебивала статистика о том, что человек может в день врать около двухсот тысяч раз. В том числе себе. Может быть, Чан бы и выбрал свою гордость, если бы не одно «но»: у Хёнджина была разбита губа. И судя по спокойной реакции Сынмина на украшение на лице — это обычная ситуация.       Чан пытался не думать лишь об этом, но мысленно раз за разом просил у звёзд, чтобы они забрали у Хвана боль, а если им некуда её деть — пусть отдадут Бану.       Ночь проходила весело. Хоть все и были выжаты тем, что целый день провели в воде, и предпочитали все сидеть на своих местах, но разговоры были весёлые, а смех такой же громкий и задорный. Это успокаивало Чана, хоть он всё равно с привычным интервалом в пять минут кидал взгляд на Хёнджина, следя за тем, чтобы тот не ушёл. Отчего-то Бану совершенно не хотелось отпускать Хвана домой. Парень чувствовал, что тому там не будет так же спокойно, как сейчас.       В конце под утро, когда многие уже или ложились спать, или шли в тихом темпе домой, Бан был заметно расслаблен, он медленно качался на качелях, чтобы приятный утренний воздух остужал его красные щёки, и курил сигарету, которой с ним поделилась симпатичная девчонка. Парень не был пьян, но уже в открытую наблюдал за Хёнджином, когда тот тоже пойдёт, поэтому, когда Хван всё-таки заявил пару людям о своём уходе, ни для кого не показалось странным, что Чан тоже пошёл домой где-то через секунд тридцать.       В отличии от Бана, Хёнджин был заметно пьянее. Это было видно по его немного приподнятому настроению. Скосив с привычной дороги домой, Хван направился в высокую траву. Сейчас она казалась ему самой мягкой кроватью. А мягкий щекочущий ветерок — невероятно свежим одеялом. Хёнджин никуда не убегает, когда Чан ложится рядом. Он чувствовал, что тот за ним шёл, поэтому специально свернул. Знает, что только в мягкой траве, где редко ступает нога человека, есть для них двоих место.       — Я не должен был рождаться здесь, — заговаривает первый Хван, раскинув широко руки, что правая ладонь приземлилась прям на, поднимающуюся из-за ровного дыхания, грудь Бана.       — Чем тебе не нравится Япония? — думает, что тот точно не про деревню, ведь она слишком маленькая для такого широкого жеста.       — Я не про страну. Время — оно не моё.       — Видишь себя джентльменом Англии девятнадцатого века? — парень открывает глаза и переводит на Хвана, понимая, что не может сейчас бороться с разноцветными кругами перед глазами, которые точно заставят его тут заснуть.       Лишь взглянув на эту довольную улыбку, которую Чан видит впервые, предположил другое:       — Хотя в Лондоне ты был бы бродячим котом.       — Прошлое мне неинтересно, — не находит остроумие Бана забавным, — я бы подождал, когда мир сгорит дотла, и люди перенесут свои души на сиди-диски и отправятся бродить по космосу.       — Мы бы не встретились.       Хван поворачивает голову и смотрит Чану прямо в глаза, замечая там печаль, вызванную лишь воображаемым желанием Хёнджина.       — Ты тогда был бы большой планетой, в которую я врежусь, вдоволь побродив по космосу, и разобьюсь.       Хван не договаривает о том, что он нуждается в таком длинном путешествии, чтобы ему было, что рассказать Бану. Может хоть так интерес Чана к Хёнджину будет хоть немного оправдан.       — Так тебе видеться наша встреча?       — Нет, — на одном выдохе говорит Хван.       Хёнджин хочет ещё что-то добавить, но Бан его перебивает:       — Кто это сделал?       Хван смеётся.       — Что изменится, если я скажу? Побежишь за меня драться?       — А ты бы этого хотел? — Хёнджин отрицательно качает головой, но взгляд всё равно весёлый. — Значит, не буду ни с кем драться.       — Тогда зачем спрашиваешь?       — Хочу убедиться.       — Будешь говорить загадками — и такой же синяк появится у тебя, — говорит спокойно, но по тону понятно, что Хван не шутит.       Хёнджин чуть поднимается и просто садится, возвышаясь тенью над Чаном. Не давая себя запугать, Бан так же поднимается и садится напротив парня.       — Убедиться в том, что даже у богов не получилось сделать так, что те, кто приносил тебе одни страдания, навсегда останутся морской пеной. Поэтому я могу изменить лишь то, что предложу тебе уехать вместе со мной.       Хван замирает. Теперь он точно не может отрицать сам себе, что им двоим дано знать о друг друге намного больше, чем кому-либо в этом мире.       — Ты меня не знаешь, — словно, из последних сил пытается себя убедить, что это всё не может быть правдой — у двух разных людей не бывает одинаковых снов.       — Знаю тебя так же хорошо, как и это место, — Чан заботливо убирает прядь волос за ухо Хёнджина, стараясь хоть как-то успокоить его внутреннее сомнение, чтобы его прекрасное лицо вновь разгладилось.       Это помогает, но на место тревожного взгляда приходит абсолютно пустой. Хван не может поверить в то, что Бан тоже чувствует, что они знакомы, и он угадал про отца, но в этой жизни Чан совершенно его не знает. Не знает, каким он стал.       — Знаешь меня, говоришь, как и это место? Как давно ты приехал, напомни?       — Я знаю, с какой стороны здесь рассвет, — и для Хёнджина это было сто процентным попаданием, хотя бы потому, что он убрал прядь волос за ухо Хвана, потому что точно знал, что через минуту взойдёт солнце именно напротив сидящего Хёнджина, и сможет осветить его лицо, — знаю, что каждый раз солнце просыпается здесь, а засыпает обратно возле твоего дома. А ровно в полночь луна находится прямо над озером, где мы встретились. Этого недостаточно?       — Достаточно того, что я знаю, что ты уедешь в конце августа, если не раньше, а я не хочу быть лишь летним развлечением. Я не приятное коротание августа, со мной вообще не весело, поэтому давай уже перестанем постоянно находить друг друга.       Хван резко встаёт, вновь намереваясь сбежать, но Чан успевает схватить его за руку. Бан встаёт и обнимает того, тот не вырывается, заметно расслабляясь в руках Чана.       — Один танец, — довольно странная просьба для пяти утра.       — Ты страннее, чем я, — заключает Хёнджин.       — Не обманывай себя: людей, страннее чем ты, не бывает.       Со стороны они выглядели, как два чудака, кружа в зелёном поле в тишине. Но оба точно слышали музыку, создаваемую ветром, первыми птицами и пением кузнечиков на расе.       — Если однажды силы совсем закончатся, если ноша семьи будет такой тяжёлой, что ты больше не сможешь справляться в одиночку — приходи ко мне, ладно?       — Сначала спаси самого себя, — шёпотом отвечает Хван, отгоняя все свои внутренние рефлексы, чтобы они не кинулись вытаскивать Чана с глубоко моря своего одиночества.       Хёнджину снова удаётся перебороть самого себя, и он уходит, оставив Бана совсем одного. Снова.

      ***

      Чан опять не видел Хвана несколько дней, но уже по собственной инициативе. Всё это время Чанбин был занят, поэтому они не проводили вместе время, а оставшейся компании Бан предпочёл работу над анимацией. Как ни странно, но несмотря на немного скверное настроение, больше похожее на безразличие, в нём было полно вдохновения.       После очередного нахождения дома за компьютером десяток часов подряд, Чан решил проветриться на свежем воздухе. Бабушка и дедушка уехали в город за покупками, они готовились к осеннему сезону. У школьников начинаются каникулы, а это значит, что родители повезут их на море, поэтому дедушка решил, что к открытию отеля они должны подготовиться основательно. Бан предлагал помощь, но они заверили, что справятся сами.       Медленно побродив по местности, Чан решил, что уже вдоволь погулял. Возвращаясь домой, на крыше высокого дома парень заметил знакомую фигуру.       — Не знал о таком твоём хобби, — говорит Бан даже не догадываясь, как тот туда забрался.       Хван на него лишь внимательно посмотрел.       «Не делает вид, что меня нет на моей же территории — и то хорошо», — пронеслось в голове Чана.       — Что ты тут делаешь? — неожиданно для себя, устало спрашивает Бан.       — Держи друзей близко, а врагов ещё ближе.       — Мы враги?       — Не друзья.       — Я могу стать твоим другом, — говорит, но внутри понимает, что не хочет этого.       — Не можешь.       — Почему? — Чан не то, чтобы прям собирался, но резкий ответ Хёнджина ему совсем не понравился.       Бан не знает, как парень забрался на крышу, не входя в дом, и он совсем не хочет повторять этот подвиг, поэтому залезает на верх через лестницу в доме.       Чана тут же встречает невероятный вид закатного солнца. Из-за того, что дом находится на самой высокой точке в деревне, то отсюда можно увидеть все дома — здесь они кажутся совсем мелкими.       — Пыль, — произносит Хван, читая мысли Бана, отпечатавшиеся на его лице.       Чан тут же вспоминает слова про воду.       — Люди для тебя пыль? — предполагает после того, как устроился рядом, чтобы их плечи соприкасались.       — И ты ей станешь, когда уедешь, — не отрицает Хёнджин.       — Сейчас я не пыль?       Хван долго на него смотрит, прежде чем спокойно признаться:       — Сейчас ты океан.       Затем снова отворачивается. Бан прекрасно знает этот взгляд: он говорит о том, что Хёнджин сейчас уйдёт. Поэтому Чан, недолго думая, накрывает его ладонь своей, намекая Хвану, что его намерение раскрыто, и Бан хочет, чтобы тот остался.       — А если ты уедешь вместе со мной: мы оба станем пылью или двумя океанами?       — Лучше бы ты продолжал быть тихим, — не даёт залезть себе в голову.       — Останься, — вслух высказывает своё желание.       Сейчас не темно, и они не увидят, упала ли звезда в этот момент, чтобы сверху услышали его, но Чан очень надеется, что Хёнджин не уйдёт.       Хван вздыхает и ложится на спину, заводя руки за голову, чтобы было удобней.       В ту ночь Хёнджин и правда остался с Чаном. Они сидели на крыше, наблюдая за медленным появлением звёзд, мысленно играя наперегонки, кто заметит первым ночное светило, вышедшее из света. Некоторым из них миллионы лет и у таких небесных долгожителей явно происходит сейчас дежавю, наблюдая за этими двумя.       — Космос ты тоже считаешь лишь бесконечной пылью?       — Нет, в нём таится нечто большее, — Бан заинтересовано повернул голову в сторону Хвана, — в нём скрывается разгадка, почему я не могу не находить тебя даже через сотню лет.       — Ты тоже это чувствуешь, — в голосе не было вопросительной интонации, он давно понял, что Хёнджин тоже обо всём догадался.       — Уверен, в прошлой жизни я был более достоин тебя.       — Жаль, что ты не можешь взглянуть на себя со стороны.       — Красивое лицо — не навсегда, а вот стать достойным человеком в этом мире у меня не получилось. Надеюсь, Чани из прошлой жизни простил меня за это.       — Мы ещё очень молоды. Всё можно исправить, — Бан и не вспоминал до этого, что вообще-то он не сильно, но старше Хвана. — Ты только закончил школу — всё впереди. Ещё успеешь наделать ошибок, поэтому не вини себя за что-то незначительное. Через пару лет ты будешь смеяться над своими словами.       — Зачем ждать, если я прямо сейчас могу снова поклясться тебе перед звёздами, что ещё раз найду тебя в следующей жизни, когда ты будешь чуть более досягаем.       — Я прямо здесь, — сжал его ладонь сильнее. — Не нужно ждать следующей жизни, ведь в этой нашёл тебя именно я, а значит и добиваться тебя буду тоже я. Поэтому расслабься и просто позволь залезть тебе в сердце, — они оба немного помолчали, переваривая сказанное, — позволь мне начать.       Хёнджин замер, и Чан расценил это, как приглашение. Парень чуть приподнялся, накрывая свободной ладонью щёку Хвана.       — Я никогда не был уверен в правильности своего выбора, как сейчас. И ни в жизни не ощущал, что должен бороться за своё, бросив на это все силы.       Бан медленно наклонился, смотря, как в глазах Хёнджина отражается всё звёздное небо, а затем медленно целует его в уголок рта. Прикосновение тёплых губ еле ощущается. Гораздо заметнее покатившаяся слеза из мокрых глаз Хвана.       — Не надо, — Чан совсем не понимает, почему должен остановиться, — ты как весенние воды: с наступлением нового сезона убываешь, — Хёнджин заглянул глубоко в глаза, намереваясь высмотреть все ответы.       — Я не оставлю тебя.       — Останешься в деревне без перспектив?       — Заберу тебя с собой.       Хван отвернулся обратно к небу.       — Звёзды, вы слышали?! — привлекая внимание Хёнджина обратно, говорит громко Бан. — Я никогда не оставлю твоё главное творение!       Хёнджин нахмурился. Чан и правда считает его таким? Видит в нём что-то? Для него он не безнадёжен?       — Звезды, — обращается уже к их главным свидетелям Хван, — тогда я обещаю, что исполню обещание, которое дал вам и ему тогда в безлунную ночь!       Бан широко улыбается, зарывшись в шее Хёнджина и обнимая того так крепко, насколько хватит сил.

      ***

      Чан уговорил Хвана остаться с ним ещё на один день.       Немного поспав, Хёнджин проснулся первым. Не зная, чем себя занять, обратил внимание на ноутбук, стоящий на столе открытым. На нём не было пароля. Значит Бан ничего не скрывал. Именно такой вывод сделал парень, пока вместо того, чтобы зайти на привычные сайты, ему открылось видео. Это была работа Чана. Анимированная встреча двух парней в озере, игра в прятки, встреча нового дня, лёжа в траве. Оно не было озвучено, но дурак поймёт про кого это, если просто взглянет. Хван пересмотрел много аниме, стараясь избегать романтику, но это было что-то по-настоящему стоящее.       — Что смотришь? — подходит сзади Бан, обнимая за плечи.       Хёнджин уверен, что парня разбудил его стук сердца.       — Это твоя работа? — понимает, что резко закрыть ноутбук и быстро отъехать на стуле назад — не вариант для того, кто уже замечен.       — Пока ещё просто учёба.       — Что б все так учились, — бубнит под нос Хван.       — Тебе нравится?       Хёнджин промолчал, думая о том, что по нему и так было заметно, что он в восторге от работы обычного студента. Да и зачем говорить, если Чан ещё может зазнаться.       — Ты попросил меня, чтобы я остался с тобой ещё на день.       — Речь шла о сутках.       — Что поменяется?       — Ты согласен на всё? — хитро улыбается Бан.       — Конечно, нет, — пихает того ногой в бедро.       — Скажи, что для тебя под запретом.       Хван внимательно на него смотрит, а затем немного раздражённо заявляет:       — Просто скажи свои планы, и, если они мне не понравятся — я откажусь.       — Я хочу украсть тебя на сутки, чтобы съездить с тобой в город и просто провести время вместе.       — В Токио? — напрягся парень.       — Нет, до него слишком далеко ехать, приедем только под ночь и будем ужасно усталыми, чтобы сделать нечто большее, чем просто завалиться спать.       — Если просто в ближайший город — ладно.       Собирая элементарные вещи с собой, Чан много спрашивал про Хёнджина, задавая наводящие вопросы, почему тот решил, что он не достоин Бана. Оказалось, всё из-за того, что он не стал сдавать экзамен, решив, что поступление ему не нужно, они давно договорились с отцом, что младший продолжит его дело.       — А ты сам чего хочешь? — посреди рассказа задал вопрос Чан.       — Я люблю воду, а не её обитателей.       У Хвана явно есть особенная привычка отвечать на прямые вопросы абсолютно странно, заставляя собеседника желать узнать его получше.       — Куда бы хотел поступить?       Бан не получает ответа, в моменте сам понимая, что вопрос был глупым. Очевидно, Хёнджину ещё в детстве рассказали его судьбу, поэтому не было никакого смысла даже мечтать о чём-либо другом.       Чан посмотрел, что до ближайшего города ехать полтора часа. Он больше не хотел спрашивать Хвана о чём-либо, парень желал узнавать его постепенно, чтобы тот через время смог отрыться Бану.       Именно поэтому он не спрашивает, какая музыка нравится Хёнджину. Чан усаживает парня на диван, даёт ему второй наушник и включает свой плейлист, но не говоря Хвану об этом. Тот пусть думает, что Бан включает рандомные треки, судьба которых лежала в руках двух парней: попасть им в плейлист поездки или нет.       Чан не создавал отдельный плейлист, он удалял из своего, что не нравилось Хёнджину. Они послушали первые пятнадцать секунд около пятисот треков, потратив на это около двух часов, но у них целый день впереди, а сейчас только раннее утро, а проведённое таким образом время они запомнят надолго. Чтобы не надоедало слушать и решать, они разговаривали обо всём на свете, иногда посреди диалога Хван вставлял «добавляй», а затем вновь продолжал слушать или говорить. Если Хёнджин не произносил этого слова — Бан удалял этот трек. Чану нравилось, как Хван угадал именно то, что он давно подумывал убрать из своих сохранённых треков, но раз за разом передумывал из-за совершенно ненужных сейчас воспоминаний. Они сидели полукругом, их ноги были переплетены, а взгляды направлены друг на друга. Бану хотелось видеть все эмоции и чувства Хёнджина, отражённые на его лице, на его песни. Чан всегда был человеком, который умел и любил лишь слушать, но именно с Хваном, ему постоянно хотелось видеть и смотреть на парня.       Когда они были полностью готовы к выезду, Хёнджин переоделся в вещи Бана: белую футболку, в которую был одет Чан в их первую встречу, чёрные джинсы остались Хвана, а вот обувь — белые кроссовки найк, так же были Чана.       — Неплохо выглядишь, — заметил Бан после долгого оценивающего взгляда.       — Замолчи.       Хёнджин отвёл взгляд, но Бан не позволил ему думать о чём-либо другом: он притянул парня за край футболки, заставляя снова перевести взгляд на себя.       — Что? — решился спросить Хван после долгого молчания, когда ответов во взгляде напротив так и не нашлось.       Чан лишь помотал головой, пытаясь сдержать широкую улыбку.       — Просто не верю, что украл тебя у воскресенья, — Бан не хотел озвучивать это вслух, ведь парень всегда мог сбежать, а это последнее, чего хотел бы Чан.       — Пошли уже, — Хёнджин потянул того за собой, словно, это он сядет за руль.       — Умеешь водить? — уже около машины спросил Бан.       — Хочешь на меня всё спихнуть?       Чан оценил этот ответ, как «нет».       У парня была красивая чёрная машина. В моменте Бан задумался о том, как она подходит Хвану. Всё, что окружает Чана в Токио очень сильно подходит Хёнджину. Такие мысли и выводы тешили парня, заставляя думать, что переезд не окажется трудным, и Хван быстро привыкнет.       Всю дорогу Бан ощущал на себе взгляды младшего. Тот отрывал глаза от парня только тогда, когда Чан сам на него смотрел. Он не стал включать кондиционер — решил, что открыть окна со свежим воздухом будет намного лучше. И угадал. Не может представить, что видел, что-либо более притягательное, чем то, как волосы Хвана поддаются потокам ветра, а сам парень подставляет лицо утреннему солнцу.       — Я не помню взял ли кое-что, — прервал тишину, наполненную приглушённой музыкой, — посмотри в сумке на заднем сиденье.       — Что именно? — хоть и задал вопрос, но всё равно потянулся назад.       Порывшись пару минут, Хёнджин достал полароид.       — Значит, взял. Мне подарили его на День рождение. Я даже никогда им не пользовался, перед отъездом из Токио закинул в сумку, даже не думая.       Хван немного порылся в бардачке и нашёл небольшую верёвку, чтобы прицепить камеру. Затем неожиданно для Чана повесил тому на шею.       — Я сегодня отвечаю за фотографа?       — Хочу потом посмотреть на сегодняшний день твоими глазами.       Бан рассмеялся, думая лишь о том, насколько Хёнджин жадный на объяснения своих чувств и мыслей.       Приехав в город, Чан первым делом оставил машину на ближайшей парковке.       — Я впервые в Йокогаме, — признался Хван, когда они медленно шли вдоль воды, наблюдая за огромными белыми суднами.       — Врёшь, — хотел было нахмурить брови, но лёгкость ветра в лицо и расслабленная атмосфера намекали парню, что младший говорит правду. — Ни разу не приезжал сюда, чтобы сходить на свидание? — шутит парень.       Хёнджин лишь внимательно посмотрел на Бана. И Чан мысленно радуется, что сам точно знает о невинности Хвана, но внутри прошлось нечто электрическим током из-за мысли о том, что Хёнджин вообще-то мог встречаться с кем-то в школе или просто в деревне. Он не настолько асоциален, если у него есть тот же друг Сынмин. Незаметно для Бана, собственная шутка больше разозлила его, чем рассмешила.       — А всё-таки… — начал было осторожно Чан.       — Меня никто не крал у воскресенья, — он говорил на языке Бана так, чтобы у того не оставалось вопросов.       Бан незаметно от Хвана улыбнулся, якобы высматривая что-то в другой стороне.       — Я ещё и завтрак у тебя украл, поэтому пошли поедим.       В Йокогаме была отдельная улица с разными национальными кухнями и местным стрит-фудом. Чан решил провести Хёнджина по всем: начиная с Токаэна, взяв там булочку с мясом и курицу по-тайваньски, заканчивая в ресторане с названием «всё как на картинке» домбури с морепродуктами.       Хорошо поев, Хван с замиранием сердца уставился на открывшуюся перед ним картину: вдалеке над городом ехали воздушные кабины, всё выглядело просто невероятным. Парень рядом считал точно так же: то, как пропадает безразличие с лица Хёнджина — можно считать поистине совершенным видом, поэтому, не медля ни секунды, Бан быстро делает снимок.       Чан быстро берёт того за руку и ведёт в сторону захватывающего вида. Уже внутри кабинке Бан садится на сторону Хвана.       — Перевешивать же будет, — напоминает тому Хёнджин.       — Это не так работает.       Смотря в одну и ту же сторону, Чан просто на интуитивном уровне чувствовал, что вид не будет настолько захватывающим, если он не будет держать Хвана за руку. Быстро найдя ладонь парня, они переплели пальцы.       — Ладони мокрые, — будто извиняется за свои руки Хёнджин.       — Волнуешься?       — Только что поддался тебе.       — Думал, что смог бы меня игнорировать всё лето?       — Невозможно игнорировать мысль, что тебя окружил огромный океан, когда ты только-только вошёл в воду.       — Так только у тебя, — не скрывает, что находит мышление Хёнджина уникальным явлением. — Думаю, что обязан показать тебе океан. Когда увидишь его своими глазами в какой-нибудь Австралии обязательно расскажешь ощущения.       — Я уже их знаю, — после вопросительного выражения лица, которое он буквально чувствовал затылком, когда наблюдал за видом города, продолжил: — будет тоже самое, когда впервые увидел тебя. Дыхание собьётся, словно давая понять, что всю жизнь до этого дышал неправильно и надо учиться заново, а сердце начнёт стучать быстрее в раз шесть, пока удары не перекричат шум волн от воды в ушах. Захочется тут же сбежать туда, где всё идёт своим чередом, потому что знаешь, что проведёшь в этой особенной воде хотя бы минуту и всё: не выйдешь никогда, навсегда пожелав стать пеной или рыбой, которой выделено пару мгновений по сравнению с возрастом океана, чтобы провести время с ним.       Каждое слово, произнесённое Хёнджином заставляло Чана думать, насколько первое впечатление друг о друге было схожим и различным одновременно.       — Я не против на старости лет сойти с ума и заболеть какой-нибудь шизофренией, — улыбается Бан. — Кажется, что только тогда я смогу хотя бы на миллиметр приблизиться к тому, как ты видишь этот мир, когда буду лежать под морфием в самом конце и видеть, как в воздухе летают рыбки, отгоняя от меня эту нежеланную пыль.       — Считаешь меня сумасшедшим?       Чан отрицательно мотает головой.       — Лишь до безумия особенным.       Хван сильнее сжал руку парня. Ему на физическом уроне причинило бы боль, отпустив он ладонь Бана — того, кто понимает его на все сто процентов. Как солнце понимает, насколько нужно и опасно для земли; как луна осознаёт свою важность для климата земли и для вдохновения художников, музыкантов и трогательных романов; так и Чан должен понимать, насколько он активирует пороки Хёнджина, но в то же время спасая тоскующую душу парня по его Тэё.       После небольшой поездки парни шли просто куда глаза смотрят, мысленно соглашаясь, что зайдут туда, что привлечёт обоих, а пока просто наслаждаясь прогулкой и компанией друг друга. В этот день не было жарко, а солнце постоянно играла в прятки с ними в облаках, иногда подсматривая за теми, кого часто грела на берегу моря, не веря, что такое случается.       — Я придумал, — немного восторженно говорит Бан, — ты поступишь в Токио на инженера и соберёшь такой фотоаппарат, который всё буде фотографировать твоими глазами.       — Зачем так умудрятся, если есть ты, который может сделать анимацию по моим словам. Или если не будешь справляться, то поступлю на твой же факультет и сделаю всё сам.       — Ты бы хотел учиться со мной? — Чан говорит спокойно, но внутри целый смерч, забирающий в воронку все органы, лишая его правильного жизнеобеспечения, награждая его сбитым дыханием и, словно, остановкой сердца.       Хёнджин понимает, что просто поддержал шутку Бана, но, глядя на Чана, он понимает, что если бы это оказалось правдой, то всё изменится. И эти изменения пугают, но остановиться ты уже не можешь.       — Видеть тебя в коридоре, вместе обедать, просить у тебя советы или конспекты, а потом вдвоём возвращаться домой и делать домашку, — парень задумался. — Звучит странно для нас.       — А что нестранно тогда?       — Высматривать тебя в коридоре или столовой, ловить взгляд на общей лекции, восхищаться лучшим студентом на факультете, мечтая и боясь одновременно, чтобы ты меня заметил.       — Даже в самых смелых мечтах ты хочешь держать меня на расстоянии?       — Будь ты немного приземлённее — я бы думал по-другому.       — Не верю, что слышу это от тебя, — выделяет последнее слово Бан.       — Я обычный, просто ты на меня смотришь по-своему.       Чан поворачивает голову и перед ними комната зеркал. Кажется, что они подумали об одном и том же, поэтому ничего не обговаривая, зашли внутрь. Несмотря на воскресенье из людей был только пожилой администратор, продававший билеты. Видимо, место не пользовалось особой популярностью, а может дело только в неудачном расположении, ведь обычно такие комнаты только в парках развлечений. Чана и Хёнджина эти вопросы совершенно не волновали, поэтому они, глядя на слабо освещённое красной подсветкой помещение, зашли внутрь, разойдясь по разным углам.       Комната дарила разные ощущения, они не страдали клаустрофобией, поэтому раз за разом сталкиваясь с собственным отражением вместо прохода дальше — их совершенно не пугало. Наоборот, это место дарило столько покоя. Оно заставляло понять себя, посмотреть со всех сторон на собственное тело, а некоторые давали возможность подсмотреть в собственную душу, словно со стороны.       В какой-то момент оба были уверены, что наконец-то нашли друг друга. Смотря в глаза, одновременно протянули руку, и сердце пропустило громкий удар. Парни по-прежнему стояли напротив зеркала, но в отражении видели один другого. Проводя пальцами по хрупкому стеклу, они ощущали, как забрались в тела друг друга. Чан знал, что точно понять Хёнджина он сможет только если станет им. Так же думал и Хван. В определённый момент мысли начали сбиваться, абсолютно не понимая, где думал один, а где говорил у себя в голове другой. Может, это всё разыгравшееся воображение, но Чан точно знал, что Хван его слышит. Как и тот слышит, о чём думает Хёнджин.       Они говорили до этого о общем университете, хотя сами на интуитивном уровне понимали, что есть иное место — лишь для них двоих. Они точно знали, что существуют на свете земли, где море всегда будет омываться в лучах солнца и в свете луны; где цветы будут сохранять одну и ту же форму, забыв, что они должны вянуть; где они буду смотреть на солнце, а с глаз не будут лить обжигающие слёзы из-за огненного света; где они смогут разговаривать со звёздами на одном языке; где навсегда останутся молодыми и влюблёнными, забыв о старости тела и души. Парни знают такое место. Это был подарок всевышних до того, как случилось то, что оттянуло этот момент, заставив прожить ещё одну целую жизнь, пока они смогут до скончания веков и до самой смерти Бога наслаждаться лишь друг другом.       Развернувшись, они столкнулись, это ощущалось словно удар, выбивший их из тела другого и поместив обратно в своё. Парни упали в объятия друг друга.       — Ничто не заберёт тебя у меня, — словно с надрывом и шёпотом говорил Хван, пока Чан нежно выцеловывал созвездия на его шее.       Хёнджин, словно, проживая мысленно тот момент, когда такой же красный цвет окрасил некогда пол их дома, снова окутывался в тот ужас и разрыв душ. Бан сумел его успокоить, несмотря на то, что у самого всё болело от страха, что может случиться всё что-угодно, но больше всего на свете он желает никогда не потерять этого парня, что точно предначертан судьбой.       Вечером они пошли в гостиницу, что снял Чан на одну ночь.       После Бана в душ пошёл Хван, а как только вышел с полотенцем, обмотанным вокруг бёдер и в футболке Чана, услышал очередной щелчок камеры.       — Ещё не закончились катриджи?       — Пару ещё есть, — отвечал Бан, одновременно перебирая уже сделанные фотки, где в кадре они вдвоём, и доставая с рюкзака купленные вещи, одной из которых оказалась рамка для фотографии.       Один снимок показался ему более привлекательным: на нём Хёнджин улыбаясь смотрел на Чана, пока тот обнимал его за спину и широко смеялся от того, что Хван его незаметно щекочет. Без раздумий именно эту фотографию он поместил в рамку.       — И что ты с этим собираешься делать? Поставить на полку? — незаметно подсмотрел Хван, в глубине души надеясь, что эта фотка будет вечно жить на одном из стеллажей в доме Чана.       — Почему нет? — пожимает плечами, хотя мысленно уже знает, где она будет стоять.       Пока Хёнджин вытирал полотенцем волосы, заметил, что объектив камеры вновь направлен на него, но в воздухе, словно, что-то изменилось. Он не мог понять почему он стоит в нескольких метрах от Бана, но слышит его тяжёлое дыхание так, будто он дышит прям над ухом Хвана.       Чан замечает некую перемену в поведении и взгляде парня. Не понимает, почему тот резко остановился. Но дальнейшие плавные движения начинают разговаривать с Баном вместо Хёнджина: на нём была запасная растянутая футболка, которую Хван стянул с себя через голову, кротким движением поправляя длинные волосы. Чан тяжело сглотнул, но не убрал фотоаппарат. Наоборот — сделал ещё один снимок. Следом за футболкой Хёнджин накрыл своими длинными пальцами и края полотенца, обмотанного вокруг красивых бёдер, а затем медленно распутал, чуть небрежно кинув на кресло рядом. И Бан сделал фото полностью обнажённого Хвана.       — Жарко, — Хёнджин сказал так, будто за ними кто-то наблюдает, и перед этим «кто-то» надо обязательно объясниться, хоть, откровенно говоря, в целом мире он замечал только Чана.       — Очень, — смог повернуть язык после ощутимого табуна мурашек по всему телу. — Поможешь? — намекал о том, что если парню жарко, то у него быстрее получится нагреть фотографии полароида.       Хёнджин подошёл совсем близко, оставляя совсем неприличное расстояние между ними, взял последний вышедший снимок и начал его греть. Чан сидел и смотрел на парня снизу верх, внимательно рассматривая каждый миллиметр лица и тела.       — Прекрасный, — признался вслух, когда столкнулся с вопросительной интонацией в немом взгляде Хвана. — Господь явно постарался, когда создавал такое совершенство, — Бан почти невесомо провёл подушечками пальцев по его бедру, словно знакомясь с диким котом, который, несмотря на своё одиночество, оставался породистым и очень гордым.       На проявленной фотографии Хёнджин увидел собственное тело, только на этот раз ему удалось посмотреть на самого себя глазами Чана. Но как уже происходило ни один раз: Хван снова влюбляется не в себя, а во взгляд Бана — в то, как бережно Чан смотрит, словно видит в Хёнджине самое ценное и дорогое, что у него есть.       — Уверен, что в прошлой жизни ты мне тоже не оставил и шанса, — полушёпотом говорит Бан, пока Хван откладывает фотки, что были в руках старшего.       Затем парень поднял в аккуратном жесте Чана на ноги и, глядя в глаза, словно, спрашивая разрешения, стянул с него его футболку.       — Уверен, что прошлый Бан Чан без особого зазрения совести влюбил в себя прошлого Хван Хёнджина, — парирует младший.       — Обвиняешь меня во всём? — тепло улыбается парень.       — Мы оба виноваты, что были созданы друг для друга.       Бан бережно берёт его лицо в свои ладони и медленно покрывает поцелуями всё лицо.       — Избегай глаз, — тихо-тихо шепчет Хван, — поцелуи ресниц к расставанию.       — А в сердце и на устах лишь ты.       Чан прекрасно понял намёк. Опалив дыханием рот, Бан медленно накрыл губы парня своими. Оба почувствовали, будто всплеск детских эмоций, когда оживают легенды, сны или мечты. Чан смог дотянуться, чтобы выключить основной свет и погрузить комнату в яркое свечение звёзд. Парни видели, как глаза смотрят один на одного звёздным светом, в которых они искали созвездия в те секунды, когда отрывались подышать. И именно тогда дышали обжигающим ветром, не давая замёрзнуть из-за открытого окна и не сгореть от накалившейся атмосферы.       Каждый миг был наполнен хрупкой красотой тел и душ. Они целовались так долго, что то, что они испытывают друг к другу, можно было чувствовать и осязать, летающим в воздухе.       Хёнджин медленно снимал всё с парня, оставляя его нагим перед собой и подсматривающим лунным светом. Хван стремился подарить поцелуй каждому миллиметру на теле Чана.       Постепенно они заполняли глухую ночь тихими стонами, словно подпевая лёгкому шуму ветра, который начался сразу, как они начали говорить звуками тел.       Несмотря на мягкость и воздушность чувств, Чан явно чувствовал ещё нечто гладкое и в то же время липкое.       То, что происходило, было странным, заставляющим думать и хотеть, чтобы ночь никогда не заканчивалась, а их тела никогда не уставали.       — Мне так хорошо, — лишь слышал Хван, когда после заслуженной, по его мнению, боли, пришло сладкое и горячее ощущение внутри.       Затем Бан делал всё, чтобы Хёнджин повторил тоже самое. И у него это получалось с невероятной лёгкостью.       Тела сливались в единое целое всю ночь, купаясь в облаках аж до самого рассвета. Парни не смогут вспомнить, когда ещё им было так хорошо. Единственный спор, на который у них хватило бы сил — люди не умеют летать. Всю ночь они доказывали обратное.       Когда все оставшиеся силы были положены на то, чтобы заново вдвоём принять душ, они снова вернулись на кровать, где Чан целовал Хёнджина, пока тот не уснул.

      ***

      С утра Бан вместо Хвана находит лишь слега остывшую вторую половину постели. Лёгкое тревожное ощущение он подавляет сразу же, как замечает за разлетающимися бело-прозрачными тюлями лежавшего на террасе Хёнджина. Как только парень вдоволь налюбовался за тем, как внимательно и в то же время умиротворённо Хван наблюдает за воздушным пухом в утреннем небе, Чан прилёг рядом с ним.       — Всё это похоже на сон задумчивого ангела, — признаётся Хёнджин, словно, говорит о бегущих облаках, но Бан не дурак, чтобы понять, что парень говорит не только о них.       — В отличии от нас, ему не снятся кошмары.       — Ты хмурился во сне.       — Наверное, не хотел засыпать, чтобы охранять твой сон, — «и чтобы ты не сбежал», — осталось непроизнесённым.       И у Чана почти получилось, ведь заснул он лишь тогда, когда солнце уже встало. Парень пододвинул Хвана ближе к себе, зарываясь лицом в его волосы и дыша полной грудью лишь его запахом. Ему было так важно почувствовать Хёнджина всем телом и чувствами, чтобы убедиться, что это не шутка фантазии или сон, а правда, в которой они всё ещё вместе.       — Не хочу тебя отдавать понедельнику, — шёпотом признался Бан.       — Я бы навсегда подарил нас двоих воскресенью, — Чан чувствовал, как Хван подарил нежно-долгий поцелуй его шее.       Полежав так ещё немного, заснув на полчаса в объятиях, парни собрались и поехали домой.       — Я зайду за тобой завтра, — обещает Чан, когда они прощаются около машины, только приехав в деревню.       — Ты говорил, что солнце заходит, где я живу, но ты знаешь точный адрес? — спрашивает спокойно, но держит пальцы Бана в своих с неким надрывом.       — Ты живёшь, где и остальные ангелы, — шутит Чан, но по этому довольному выражению лица можно было сказать, чтобы Хёнджин не волновался.

      ***

      Весь оставшийся день Бан провёл со своими родными. Настроение было просто замечательным, настолько хорошим, что его хотелось дарить всем окружающим, запихав в карманы, чтобы у них тоже всё было прекрасно. Для бабушки и дедушки Чана было только в большую радость видеть внука таким.       — Чанни, когда ты собираешься уезжать? — спрашивает бабушка уже поздним вечером, когда чай был допит, а все смешные истории с деревни и Токио рассказаны.       — Не терпится меня уже выдворить? — шутит парень.       — Дурень, я была бы счастлива, даже сказав ты, что остаёшься здесь навсегда.       — Я обещаю, что буду приезжать каждое лето и в январе, — мысленно он знает, что хочет всю жизнь отмечать их с Хёнджином четвёртого августа только на том святом озере. — Но на днях надо будет уже уехать, — Чан очень надеется, что они с Хваном уедут вместе и начнут решать вопросы с поступлением младшего.       Когда он только договорил, за окном послышался раскат грома, который пронзил всё тело Бана тревожным электрошоком. Вмиг в нём поселилось вязкое ощущение того, что что-то не так.       — На днях передавали шторм, — задумчиво произносит старший Бан.       — Если всё было известно давно, значит, рыбаки пошли домой? — замечает, как в руках поселяется мелкая дрожь.       Чан помнит, что во время обратной поездки домой Хёнджин рассказывал, что всю эту неделю отец будет на работе и домой не вернётся. Но если новость о шторме, который мог начаться в любую минуту, была давно, то и старший Хван всё это время был дома и видел, что сына нет несколько дней.       Бан быстро сорвался с места и выбежал с дома.       — Чанни, ты куда?! — лишь успела крикнуть вслед бабушка, но так и не получила ответа, ведь в ушах парня стоял оглушающий крик тревоги, который призывал все силы Чана бежать как можно быстрее к дому Хёнджина.       Дождь ударял тяжёлыми каплями ему в лицо, а начинающий ураган плевал на прогнозы богов, что всё должно было быть хорошо, покорёжив беседки и розы.       Чан не знал, почему так уверен в том, что Хвану нужна помощь, он просто чувствует, что прямо сейчас он должен быть рядом.       Прибежав быстро к его дому, грохот сердца тут же оглушили крики из дома. Парень слышал, как хриплый взрослый голос выплёвывал с ором проклятия. Не раздумывая, он врывается в дом, и перед ним расписана самая отвратительная семейная картина: Хван упал на пол с большим кровоподтёком на губе после оглушительного удара, нанесённым собственным отцом.       Заметив боковым зрением Чана, Хёнджин резко начал что-то чувствовать. Если до этого он уже давно ко всему привык и глядел на пьяные до грани безумства выходки отца холодным безразличным взглядом, то сейчас его лицо украсила тревога. Вмиг в его сознание ворвалось с грохотом в ушах воспоминание о том, что именно его отец убил возлюбленного Мацуэ.       С замахом руки старший хочет нанести удар Бану, подбежавшему к Хёнджину. Увидев это, Хван сам хочет из последних сил подставиться под удар, и когда достигает цели, Хёнджин пытается оттолкнуть Чана. Но с обострившимися реакциями Бана, который заглушён острой яростью к тому, кто посмел сделать его Хёнджину больно, парень толкает с огромной силой мужчину прочь. Чан борется внутри с самим собой, чтобы не оставить его покалеченным, лишив возможности преследовать их с Хваном.       Помогает справиться Хёнджин, который приложив все силы, выводит их с Чаном из дома.       — Всё в порядке, — заверяет его Хван, чтобы успокоить внутренний шторм Бана, который в разы сильнее того, что на улице.       Чан сильнее переплетает их ладони и скорее забирает подальше от этого проклятого дома.       Дальше всё случается в огромной спешке: как они забегают в дом Банов; как собирают вещи; как Чан прощается с родными, заверяя, что его просто по работе срочно вызвали в Токио, и он обещает им позвонить по приезду и ещё обязательно приехать в самом скором времени обратно к ним в гости; как заводит машину; как старший едет на огромной скорости и лишь на середине пути медленно успокаивает своё сердце и разум, когда замечает, насколько долго они молчат.       Бан плавно паркуется на обочине трассы, чтобы не спугнуть Хёнджина резкими движениями. Не выдержав более тишины, парень жарко и со всей отдачей целует Хвана, замечая, что тот словно готов отдать всего себя, сильно сжимая края футболки Чана.       — Хочу, чтобы ты знал, что я никогда не пожалею. Я сделаю всё, чтобы наши жизни были как можно лучше. Я люблю тебя уже вторую жизнь подряд и рад, что смог спасти тебя, как когда-то очень давно это сделал ты.       Хёнджин обнял его на грани удушья, не сумев контролировать свои чувства, показывая, как он счастлив из-за того, что в этой жизни Бан в порядке.       — Обещаю, что буду любить тебя вечно.       И в их случае вечность и правда была найдена, оставив после, лишь навечно стоявшую рамку на полке с их фотографией, где они бесконечно влюблены и счастливы.