72cm

Оно безобразно — это всё, что волнует Донхёка, когда он кликает «Добавить в корзину» в двадцать минут третьего ночи и делает глоток из второй банки пива по счёту. Когда на горящем экране его ноутбука всплывает электронное письмо с подтверждением заказа, он пробегается по нему раздражёнными от сухости глазами и думает, что это его самое лучшее вложение; одно большое «идите на хуй» всем, на кого он сейчас злится. Во-первых, потому, что кресло расшито в лоскутном стиле (в детстве мама не разрешила ему покупать слишком пёстрые вещи), во-вторых, оно из твида (его коллега терпеть не могла эту ткань) и в третьих, оно совершенно не в стиле Донхёка (Марку всегда не нравилось, когда он изменял себе в чём-то). Это, пожалуй, самое уродливое кресло, известное человечеству, и если уж говорить объективно, он отдал за него слишком большую сумму. Хоть и вебсайт утверждал, что оно входило в список Специальной Супер Распродажи. Несмотря на завышенную цену, картонная коробка, в которой прибыло кресло, вся измята. Но всё это не имеет значения, когда нож Донхёка наконец вгрызается в скотч, прорезая упаковку, а накопившийся гнев выплёскивается в типичной манере катарсической распаковки. Но поскольку Хёк не вчера родился, он совсем не удивляется, когда жизнь в очередной раз даёт ему понять, что не всегда всё складывается так, как он того хочет. И понимание это приходит к нему с глухим стуком кресла о дверной косяк спальни, в которую он пытается его протолкнуть. — Ширина кресла — семьдесят два сантиметра, а ширина моей двери — внимание! — всего семьдесят. Смех, раздавшийся по громкой связи, ещё больше омрачает хмурый вид Донхёка и заставляет пожалеть, что Джемин не стоит сейчас рядом, а иначе он ущипнул бы его в отместку. Вместо этого он яростно откусывает кусок сырного сэндвича — заслуженного перекуса после того, как потратил полдня, пытаясь затащить кресло в свою комнату. Всё, в чём он убедился на данный момент — это то, что кресло не разбирается; попытки поднять и наклонить его вбок не делают погоды; все его запросы в «Google» в конечном итоге оказываются пустой тратой времени. Джено веселился, наблюдая за ним из уютной гостиной, пока наконец не попытался найти более полезное занятие, предложив помощь. Когда они всё-таки сдались, тот приготовил Донхёку сырное угощение, которое сейчас жуёт, сидя, скрестив ноги, в тесном коридоре, ведущей в его спальню, и смотрит на загородившее вход кресло. На нём лежит телефон, из которого раздаются бесполезные комментарии Джемина. — Почему ты не сверил измерения перед покупкой? Донхёк запихивает остатки сэндвича в рот, и, недовольно поморщившись оттого, что он остыл, отвечает с набитым ртом: — Это кресло. Прошу прощения, что предположил, что оно должно поместиться в дверь. Он щурится, смотря на несчастную мебель, словно она способна почувствовать его осуждение, после чего тянется вперёд, дабы вытереть руки о сиденье в каком-то самосаботажном желании отомстить, краем уха слыша, как Джемин предлагает «просто оставить кресло в гостиной». И, признаться честно, это было бы хорошим решением. Если бы он жил один, разумеется. Донхёк переводит взгляд на дверь Джено, и, зная, что их разделяет лишь тонкая стенка, а его сосед — мастер подслушивания, повышает голос и раздражённо жалуется: — А мне Джено не разрешает! — Да брось, — неверяще произносит Джемин, — насколько же уродливым может быть это кресло? — Наиуродливым, — выкрикивает Джено из своей комнаты. Через четыре дня, Донхёк мирится со своей мамой после того, как та обещает, что постарается не вмешиваться в его жизнь, а девушка, с которой он работал по выходным и которая вечно приписывала себе его идеи, — увольняется. Когда он возвращается домой в тот вечер и вся его злость рассеивается, а кресло — всё еще стоит у его комнаты, Донхёк думает: «Оно меня бесит», — а потом: — «Марка бесило бы, что оно меня бесит». Единственная эмоциональная связь, которая у него теперь осталась с этим креслом — это мысль о том, что оно не давало бы покоя его парню (похоже, совсем скоро бывшему парню). Донхёк просто везунчик.

━━━━━━━━━━━

Люди, которые могли бы помочь с креслом:       1. Джонни Держа в одной руке пищевую плёнку, а в другой — несколько чёрных шурупов, Донхёк безучастно созерцает единственную идею по решению его проблемы, которая пришла в голову его коллеги: кресло, плотно обёрнутое пищевой плёнкой, и дверь его спальни, снятая с петель в попытках выиграть немного пространства. Всё это обеспечивает им один лишний сантиметр, а значит, им не хватает ещё одного. Об этом им напоминают подлокотники, прижатые к дверному косяку, и скошенные ножки, оказавшиеся слишком длинными, чтоб не врезаться в стену. Донхёк переводит взгляд на Джонни, потрёпанного после долгой рабочей смены и целого часа, убитого на махинации с мебелью, и, забрав отвёртку из рук коллеги, подталкивает его в сторону гостиной. — Позже уговорю Джено привести всё в порядок. Включи телевизор, через десять минут повтор «МастерШефа». Люди, которые могли бы помочь с креслом:       1. Джонни       2. Ренджун Прилагая минимум усилий, Ренджун неохотно принимает участие в десятиминутном мозговом штурме по поводу своего промежуточного обзора и просроченной работы Хёка, что в результате ни к чему их не приводит. Сидя на своей кровати, Донхёк глазами прожигает кресло, которое до сих пор стоит у его двери. Сидящий рядом Ренджун кладёт руку на грудь и совершенно невозмутимо произносит: — О нет, тебе придётся избавиться от него. Облом. Справедливости ради, тут Донхёк сам прокололся. Люди, которые могли бы помочь с креслом:       1. Джонни       2. Ренджун       3. Джемин? Донхёк видит проблески надежды, когда Джемин издает восхищённые звуки и протяжное «о-о-оу» словно ему только что подарили коробку с котятами. Именно так Донхёк и подумал бы, если бы не стоял рядом с ним, прямо перед своим несуразным креслом. — Оно настолько уродливо, что это даже мило. Моя бабушка точно купила бы нечто такое, — Джемин легонько пинает одну из деревянных ножек, а затем пожимает плечами. — При условии, что у неё старческий маразм, но— — Ты похоронил мою надежду. Донхёк стирает составленный в уме список, берёт новый лист для размышлений и начинает всё заново. Люди, которые могли бы помочь с креслом:       1. Марк — Что ты делаешь? Донхёк отрывает взгляд от окна и поворачивает голову в сторону источника голоса. Он сидел на кресле, всё так же мешающемся у входа в его комнату, и смотрел на окно, за грязным стеклом которого шёл ливень, однако размытый пейзаж служил лишь фоном для главного объекта его наблюдения, которому секунду назад принадлежало всё его внимание. Донхёк указывает на этот самый объект, дабы показать соседу, и представляет ползущую по стеклу улитку: — Его зовут Ирис. Джено задирает голову, слыша, как из квартиры сверху доносится одноимённый трек группы «Goo Goo Dolls». В поле его зрения вдруг врывается пластиковая метла. Опустив взгляд, он видит Донхёка, стучащего по потолку ручкой метлы, держа её за щётку. Прежде чем он успевает задать вопрос, Донхёк опускает метлу на пол и, прислонив её к стене, в пригласительном жесте похлопывает по ручке кресла. — Это наша с Марком песня, — говорит он. Джено слабо улыбается в ответ на объяснение и, сев на предложенное место, делает то, что у него получается лучше всего — говорит правильные вещи: — Всё у вас наладится, я уверен. Уголки губ Донхёка ползут вверх от обретённого утешения. Он думает о том, как всё-таки хорошо иметь кого-то, с кем можно поговорить о Марке; кого-то, кто знает его парня на уровне приветствий и коротких разговоров. Кого-то, кому необязательно оставаться беспристрастным, потому что этого требует их дружба, как, например, Джемину, подружившемуся с ними обоими после того, как они начали встречаться, и которому приходится становиться мамочкой каждый раз, когда они ссорятся, чтобы никого не обидеть. Кого-то, кто не будет вынуждать себя вставать на его сторону, несмотря ни на что, как, например, Ренджун. (— Если я ещё раз услышу его имя, клянусь Богом… Донхёк прерывает свою тираду под названием: «Марк Ли», и озадаченно хмурит брови. — Вы же друзья. — Да, и мы договорились вместе выпить в воскресенье. Я, блять, терпеть его не могу.) Донхёк тогда улыбнулся Ренджуну и сказал: — Не стоит, это просто глупая ссора. И то же самое он говорит Джено, но так как тот не находится в неудобном положении и не собирается выпивать с Марком в воскресенье, Хёк позволяет своим плечам поникнуть, а голосу — звучать так же мрачно и уныло, как он чувствует себя на самом деле, когда повторяет: — Самая тупая ссора на свете. Он поднимает обе ноги на сиденье кресла, притягивает колени к груди и обнимает их руками, вновь устремляя взгляд на окно и ползущую по нему улитку. Его голос затихает, едва ли не пропадая под звуками проливного дождя и музыки соседа сверху. — Он уже сто раз видел, как я выступаю. Почему меня так волнует сто первый? Джено решает сделать очевидное наблюдение, как всегда полный сочувствия, когда говорит то, что они оба знают — правду. — Не похоже, что всё из-за того, что он забыл о твоём фортепианном концерте. Вот именно здесь плюсы непредвзятости Джено заканчиваются, а минусы — начинаются. Ему не нужно выдумывать что-то, давая Донхёку передышку, потому что он не лавирует между молотом и наковальней. Однако он также не входит в группу поддержки Хёка чисто из слепого доверия, поэтому нельзя поделиться с ним тем, что уже несколько дней вертелось на кончике языка, нельзя просто взять и выпалить: «такое ощущение, что я его почти не вижу, а когда вижу — его даже нет рядом». Вместо этого Донхёк выбирает молчание и благодарит звёзды за отличные навыки соседа в невербальном общении, потому что тот больше не давит на него. Они возвращаются к теме: «Ирис и ливень». — Не слишком ли это типично? — задумчиво произносит Джено. Продолжительность их молчания равнялась количеству времени, которое потребовалось улитке, чтобы проползти половину оконного стекла. Внезапно оторванный от своих мыслей, Донхёк чуть выпрямляется, выпуская одну ногу из рук и касаясь ей пола. — Ты о чём? Джено приподнятым подбородком указывает на потолок, туда, откуда доносится уже второй припев песни. — «Iris». Для парочки. — А, — Донхёк моргает, откидываясь на спинку кресла. Его пальцы цепляются за торчащую нить на боку ручки кресла, связывающую два лоскутка: за белую линию между ярко-красным и неоново-зелёным квадратом. По мере того, как нить распутывается, распутываются и воспоминания, которые он ищет и всё-таки находит. — У Марка есть один из альбомов этой группы и он заел в стереосистеме его машины. Каждый раз, когда я врубаю её, включается эта песня, если не переключиться на радио. Она всегда играет на фоне, когда мы вместе катаемся. Донхёк утыкается подбородком на всё ещё согнутую ногу, и глазами пробегается по слизистому следу, который Ирис оставил позади себя. — Она играла, когда он приехал за мной на наше первое свидание. Во время нашего первого поцелуя, — он корчит лицо, двигая плечом вверх-вниз. — Пара-тройку инцидентов на дороге. Джено тихо смеётся, перекидывая руку через спинку кресла и сжимая его плечо. — Как мило. Нить распутывается достаточно, чтобы обвить её вокруг указательного пальца, как цепочку навязчивых мыслей, одна за другой всплывающих в голове Донхёка: Марк умеет шить; он мог бы заново сшить лоскутки вместе. Он мог бы взглянуть на это кресло всего один раз и тут же понять, как именно его вместить в дверной проём, и он не стал бы дразнить его по этому поводу — лишь посмеялся бы по-доброму и сказал что-то вроде: «ну вот и всё, жучок, принимай работу». Донхёка уже неделю никто так не называл. До конца песни остались считанные секунды, и он боится остаться наедине с шумом чуть затихшего дождя и сочувствующей рукой Джено на своём плече. Улитка вот-вот достигнет края окна и ускользнёт с поля его зрения. — Будет ли это слишком жестоко посадить Ириса в аквариум? Джено задумчиво мычит в ответ. — Насчёт этого не знаю, но держать домашнюю улитку точно странно. — Но он ведь уползёт так, — то ли жалобно, то ли возмущённо хныкает Донхёк. — А может, останется, — в качество утешения предлагает Джено. — Может, — соглашается Хёк и, вспомнив, что Джено — не Джемин и не Ренджун, последний раз даёт себе зелёный свет, тихо бормоча: — Я люблю Ириса. Сосед снова сжимает его плечо. — А ему ты это говорил? Песня завершается. Наступает секундное молчание, после чего с верхнего этажа доносятся приглушённые нотки песни «Lovebug». Метла Донхёка оставляет дырку в их гипсокартонном потолке.

━━━━━━━━━━━

В его голове крутилась ещё одна мысль, когда он покупал кресло. Оно было уродливым и вбирало в себя всё то, что терпеть не могли люди, на которых он злился, и один из лоскутков выглядел, как одеяло Марка. Тёмно-синяя ткань с тонкими белыми полосками: некоторые ближе друг к другу, некоторые — дальше, образуя беспорядочный узор, который Донхёк никак не мог понять. Это одеяло вечно соскальзывало с кровати, когда они спали, в результате оказываясь скомканным у их ног или полулежащим на полу, оставляя одного из них лёгкой добычей зимнего утреннего холода. Донхёк помнит, как оно обвивало плечи Марка в особенно холодные дни; помнит, как сам просыпался под ним, внезапно решив вздремнуть; помнит, как Марк собирал его в руки, заявив, что будет спать на диване, когда они ссорились на прошлой неделе перед сном. В одну минуту они лежат под одеялом в полудрёме, чья-то голова прижимается к чьей-то груди, а рука перебирает волосы; Марк наивно спрашивает: «А что будет в следующую субботу?», когда Донхёк мельком упоминает этот день, и вот они уже соревнуются, кто кого перекричит. — Извини. Совсем из головы вылетело, — слабо произносит Марк, с трудом приподнимаясь на кровати, совсем одурманенный сном. Разбуженный бодрящим раздражением, Донхёк выскальзывает из-под одеяла, с гораздо большей легкостью становясь на колени на кровати, и сонными глазами прожигает Марка, смотря на него сверху вниз. — Хватит извиняться, — обрывает он его на последнем слоге, и они оба знают, что так будет продолжаться до тех пор, пока не завершится их накаляющийся спор. — Мне всё равно, что у тебя там вылетело. Извинения не прокатят каждый чёртов раз. Марк чуть удобнее устраивается на кровати и протягивает к нему раскрытые ладони, как это обычно делают, когда хотят успокоить капризного ребёнка или отдалиться от бешеной собаки, однако это только подливает масла в огонь. — Мне очень жаль. Донхёк возмущённо вздыхает, с раздражением откидываясь на кровать, отчего та подпрыгивает на месте. — Просто у меня было много дел в последнее время, ты ведь сам знаешь, как занят я был, и— — Не ты один! — тут же бросает в ответ Донхёк, всплеснув руками, прежде чем снова подняться на колени, чувствуя, как что-то внутри него подносит зажжённую спичку к его нестабильности. — Хотя нет, знаешь что? Это мне жаль. Совсем не заметил, что ты настолько занят, что у тебя теперь даже на отношения времени нет, виноват, признаю. Донхёк почувствует укол вины из-за того, как сжались и опустились уголки губ Марка от обиды, только через несколько часов. В семь минут третьего ночи, когда образ расстроенного Марка будет всплывать перед глазами, перекрывая ноутбук c поддержанной мебелью на экране; когда он откроет вторую банку пива и убедится, что его хватка способна заставить содержимое выплеснуться, вскипев из-за чувства вины, сжигающего его изнутри. В данный же момент всё, о чём может думать Хёк — это все те разы, когда Марк откладывал что-то, пропускал, забывал, не был рядом. О том, как он едва ли мог вспомнить последний раз, когда они делали что-то, кроме переписок, звонков и пустых ночных разговоров. О том, как он думал, что, возможно, все те маленькие жесты, которые он всегда считал свойственными только конфетно-букетному периоду, вскоре сходящему на нет, всё-таки останутся в этих отношениях. Ведь прошло несколько месяцев, а Марк продолжал удивлять его. Но вот прошло ещё несколько месяцев и Донхёк никак не может понять, когда же потухли все их искры, и когда его парень стал руководствоваться лишь мышечной памятью. — Не передёргивай мои слова, — упрекает его Марк; сдержанный и собранный до скрежета в зубах. Больше всего на свете Хёк хочет узнать, как разжечь его огнестойкое самообладание. — Это то, что ты имел в виду! — настаивает он, повысив голос и занизив порог своего терпения. Руки Марка опускаются, с шумом падая на его колени. Кажется, ещё секунда и он провалится в сон, и гнев Донхёка тут же бросается заполнять пробелы в мыслях Марка: «Эта ссора — пустая трата времени и нервов»; «Хёк снова бесится»; «Так уж и быть, потерплю и будем надеется, он захочет вернуться в кровать, когда закончит». — Прошу тебя, я пытаюсь— — Нет, так не пойдёт, — присев на корточки, Донхёк качает головой, пресекая попытку Марка успокоить его. — Ты не можешь сидеть и делать вид, что ты весь такой спокойный, а я — сумасшедший и раздуваю тут из мухи слона. Хватит любезничать, блять. Кричи, Марк. Тот, отрезвлённый своим замешательством, хлопает широко раскрытыми глазами, в которых отражается вся его потерянность оттого, как всё вдруг пошло наперекосяк, а в руках даже нет руля, дабы вернуть всё в прежнее русло. Он пытается найти слова, одними губами произнося: «что?», после чего повторяет вслух: — Я— Что? Я не понимаю, чего ты— Послушай, давай мы просто поговорим и тогда мы сможем— — Наори на меня! — ещё громче призывает Донхёк. Его сердце бьётся всё чаще и чаще, а лицо вспыхивает гневным румянцем. — Я говорю, что тебе плевать на меня, почему ты не злишься? Марк сидит неподвижно, ошарашенно раскрыв рот, остекленевшими глазами уставившись в глаза своего парня. Донхёк видит, как он тяжело сглатывает, и считает до десяти, прежде чем продолжить напирать: — Давай, скажи что-нибудь. Пошли меня на хуй. Расстанься со мной. Когда в комнате воцаряется тишина, Марк глубоко вздыхает и, спотыкаясь, вылезает из кровати. Он тянется за забытым у изножья одеялом, оставив после себя скомканные простыни, и подрагивающим голосом произносит: — Я не могу разговаривать с тобой, когда ты ведёшь себя так. Я пойду спать на диване. Прежде чем он успевает схватить подушку и отвернуться к двери, Донхёк тоже вскакивает на ноги и подходит к заваленному одеждой стулу в поисках своих вещей. — Не утруждайся. Я ухожу, — приглушённо бросает он сквозь футболку, стянутую вокруг головы. Марк вздыхает, тыльной стороной свободной руки потирая утомлённые глаза. Когда он вновь открывает их, Хёк уже одет и в одной руке держит свою обувь, а другой — тянется к кровати за ключами и телефоном. — Уже поздно, жучок, останься. В спешке натянув кроссовки, Донхёк направляется к двери, наступая на незавязанные шнурки, и напряжённо произносит: — Ты — ёбаный трус. Спокойной ночи. Хлопнув дверью, он оставляет за спиной взлохмаченного Марка, держащего в руках тёмно-синее одеяло с беспорядочным узором, который Донхёк никак не мог понять.

━━━━━━━━━━━

Донхёк крутит в руке свой телефон, включая и выключая его, просто чтобы увидеть уведомления с сообщениями Марка прямо посередине разбитого экрана. «ирис (20:08)» «мы можем поговорить?» «ирис (20:08)» «завтра, после твоего концерта» Он снова выключает его, подбородком утыкаясь в спинку кресла, на котором сидит лицом к своей спальни, подобрав под себя ноги. Краем глаза взглянув на лоскуток с принтом одеяла Марка, он поджимает губы и лениво проводит пальцами по тоненьким полоскам на тёмно-синем фоне. За восемь дней это первый раз, когда один из них решил связаться с другим, и только сейчас Донхёк задумался, почему. Из желания дать другу другу пространство и время побыть наедине с собой? Звучит смехотворно, учитывая их ситуацию и тот факт, что именно в этом и заключалась проблема: слишком много пространства между ними и слишком мало времени, проведённого вместе. Прошла неделя и они вернулись к тому, с чего начали, потому что на самом деле — и на шаг не сдвинулись. Внутренний пессимист Донхёка замолкает, стоит ему поднести телефон к лицу и, включив его, увидеть всё те же два сообщения и заставку с фоткой Марка в круглых очках и с капюшоном худи на голове. Он сидит за длинными столом в ресторане, на фоне друзей и недоеденной еды, повернувшись к направленной на него камере Хёка, и счастливо улыбается, словно оказался на седьмое небе. Да, они вернулись к тому, с чего начали, потому что и на шаг не сдвинулись, но быть может, это лишь значит, что они всё ещё там, где Марк улыбается Донхёку, который пытается запечатлеть каждую его улыбку, и они просто-напросто умудрились забыть об этом. С другой стороны, Донхёк, которому улыбается Марк, ещё не называл его трусом и не просил расстаться с ним. Донхёк вновь закрывает глаза, жмурясь до тех пор, пока мелькающие перед глазами белые пятна не смешиваются с синеватой темнотой, создавая ещё один непонятный и непостоянный узор, и решает для себя, что самое главное сейчас — не разбираться, как у них всё обстоит, а понять, что же со всем этим делать. Открыв глаза, он пробегается ими по фотографии Марка, смотрящего на него в ответ. В их отношениях царит беспорядок — что он может сделать с этим? Он дважды касается одного из сообщений Марка, чтобы ответить ему, и пару мгновений хлопает глазами, пялясь на мигающий курсор в строке сообщения, прежде чем быстро напечатать, удалить и снова напечатать ответ, в конце концов остановившись на: «когда ты будешь свободен?». Он убеждает себя, что это самый лучший ответ. Марку необязательно приходить на его концерт, по крайней мере на этот. Донхёк не будет заставлять его сидеть и слушать, как он играет «Зимний ветер» после того, как сказал: «тебе плевать на меня», и до того, как скажет: «прости меня». Он может спустить его с крючка на этот раз и не обижаться. Но если Марк всё-таки захочет прийти — что ж, Донхёк не станет отговаривать его. Раздаётся звук уведомления. «ирис (20:12)» «я приду на концерт» (И Марк пришёл. Сидел на первом ряду и держал в руках букет с тёмно-фиолетовыми цветами. Их аромат остался на рубашке Донхёка, когда он, устав ходить вокруг да около, притянул Марка в свои объятия за кулисами, послав к чёрту и букет, и все свои сомнения.)

━━━━━━━━━━━

— Да уж. Сидя за стоящими на коленях Марком, Донхёк видит, как тот кладёт на пол рулетку, которой измерял дверной проём и кресло, после чего задумчиво склоняет голову набок. Улыбнувшись, Хёк вытягивает одну ногу и легонько толкает его в спину своим ботинком, оставляя едва заметный след на классической рубашке. — Я же говорил, что оно слишком большое, — припевает он, радуясь, что смог одержать победу над скептицизмом своего парня, который придвигается к нему, дабы прислониться к стене коридора рядом с ним. Тот хмурит брови, уставившись на кресло, и начинает дуться. — И сколько оно… стояло тут? Хёк поднимает глаза к потолку, покосившись вправо, и считает в уме: они поссорились поздно вечером в четверг, кресло он заказал в ночь на пятницу, и прибыло оно в субботу вечером. — Неделю? Примерно. Марк поворачивается к нему и стирает с лица просящуюся наружу улыбку, скрывая своё веселье. — И всё это время ты перелезал через него, чтоб войти в свою комнату? Донхёк вспоминает, как всю неделю проползал под ручкой кресла, лёжа на животе, как гусеница, чтобы пробраться или выбраться из своей комнаты, и, подняв руку, почёсывает за ухом. Он надеется, что его «невнимательный парень», никогда не замечавший, что это его обычная реакция на смущение, и сейчас этого не заметит. — Ага. Перелезал. Марк уже совсем не прячет свою улыбку, но — будучи и правда невнимательным или просто услужливым из нежности к нему — опускает голову и решает не комментировать его реакцию. Вновь подняв глаза, он указывает на кресло и говорит: — Никогда бы не подумал, что это в твоём стиле. Донхёк тихо смеётся, осмелившись положить руку на ногу Марка, сжав её. — Просто скажи, что оно ужасно. Разрешаю. — Ну, мне оно нравится. В нём есть некое очарование, — пожимает плечами Марк, толкая Хёка локтём, когда тот бормочет: «некое очарование», пародируя его, насмешливо исказив лицо. Он кладёт руку на руку, лежащую на его ноге, и добавляет: — Просто оно немного не в твоём стиле. Донхёк переворачивает свою руку так, чтобы их ладони касались друг друга, и сплетает их пальцы, отбивая своими беззвучный ритм. — Ты зажёг сегодня, — не может не сказать Марк, всё так же улыбаясь и смотря на своего парня, продолжающего «играть» своими пальцами, и видит, как тот бросает на него взгляд, задержавшись на его глазах, прежде чем вновь уставиться в пол. — Да? Зажёг этюд Шопена? — непривычно тихо спрашивает он. В груди Марка разливается тепло, вырываясь наружу очарованным вздохом, и всё в нём вдруг становится безнадёжно слабым, когда он кивает: — До последней ноты. Донхёк снова поднимает глаза и совершенно очевидно пытается спрятать свою непослушную улыбку. Уголки его губ всё-таки ползут вверх, невольно растягиваясь в улыбке. — Я рад. Что ты не потратил свой билет, — говорит он, на самом деле имея в виду: «Спасибо, что пришёл». — Я не мог пропустить твой концерт, — не обращая внимания на потеющие ладони, Марк крепко сжимает его руку, а затем отпускает. — Знаешь, ты был прав. Я и правда не уделял тебе время. Мгновение обходит их стороной, проходя мимо, и когда они оба наконец находят слова, Марк оказывается быстрее: — Помнишь, как раньше я всегда забирал тебя после пар и работы? Или как я садился в метро после смены и приезжал к дому твоей бабушки, когда ты её навещал, а потом ждал тебя, просто чтобы проводить до дома? Иногда я даже не оставался у тебя, просто приезжал, провожал до дома и шёл к себе, и всё ради того, чтоб увидеть тебя. Я каждый день старался провести время с тобой, а потом… — он прерывается, прикусив нижнюю губу, прежде чем спросить: — Когда я перестал делать это? Донхёк помнит. Помнит, как всё началось со сломанной машины Марка и мыслями о том, что тот не приедет забрать его, и как тот всё же приехал — спасибо чуду под названием «общественный транспорт». После час-пика, когда люди обычно уже ужинают, они ехали домой в полупустом вагоне, сидя на тех самых сиденьях, установленных задом-наперёд, и вели бесцельную беседу о том, как прошёл день Марка, что лучше заказать на ужин, и об одном твите, который Хёк видел в своей ленте в тот день. Им понадобилось вдвое больше времени, чтобы добраться до дома, однако Донхёку это понравилось больше, чем Марк, уставившийся на дорогу, и разговоры, прерванные из-за светофоров и сигналящих машин. Он и словом об этом не обмолвился, но в следующий раз, предлагая проводить его до дома, Марк написал: «не против прокатиться в метро?», и, получив в ответ: «совсем не против», снова явился без своей машины. Донхёк думал, что именно в тот день Марк завоевал первую и далеко не последнюю частичку его сердца. Однако сейчас — не равно тогда. — Иногда случается жизнь, — опущенные плечи Донхёка и то, как он пожимает ими — попытки казаться расслабленным, однако улыбка теперь даётся ему с трудом. У Марка работа и учёба, и если месяцы стараний окупятся, то вскоре и должность исследователя. Он помогал своей сестре в поисках жилья, подавал заявку на любой курс, обещавший ему академические кредиты, и сидел с племянницей по выходным, чтобы помочь старшему брату. Донхёк знал обо всём этом и пытался быть рядом, потому что понимал. — И я понимаю это, — вслух заверяет он Марка. Его мысли перескакивают с «мы вернулись к тому, с чего начали, потому что и на шаг не сдвинулись» на «сейчас — не равно тогда». Могут ли обе мысли являться истинной? — Я не прошу тебя отложить всю свою жизнь в сторону ради меня, — снова пожимает плечами Донхёк, сжимая в руке ладонь Марка, как спасательный круг. Он ослабляет хватку, когда говорит: — Просто я скучаю по тебе. И если быть честным, в этом всё и дело. Марк не грубил ему, не ограждался и не игнорировал, не кричал и не ставил на второе место. Проблема в том, что он не делал всего этого. — Я тоже скучаю, — начинает Марк. — Думаю, раньше у меня было так много возможностей провести время вместе, потому что я искал их, а когда всё стало чуточку утомительнее, чем обычно, я забыл, что нужно действительно пытаться, — он отпускает руку Донхёка и проводит костяшкой пальца по его переносице. Ни один из них не помнит, когда Марк подобрал этот жест, но теперь они уже не могли без него, теперь это их личный способ выразить ласку. — Видимо, я просто пытаюсь извиниться перед тобой. Повисает молчание, которое Марк вновь прерывает, решительным голосом предлагая: — Давай устраивать вечерние свидания. Вторник будет нашим днём. Донхёк моргает, обдумывая идею, после чего неодобрительно морщится. — Ненавижу вторник. Лучше среда. — Ты же знаешь, что у меня вечерние лекции по средам— — Тогда пятница. — Ваш ансамбль задерживается допоздна по пятницам. — Четверг. — Я ненавижу четверг. — Ладно, так уж и быть, давай устраивать вечерние свидания по дебильным вторникам. И пока на лице Марка не расцвела широкая улыбка, Донхёк подаётся вперед и целует его, поглаживая щёку и нажимом настойчивых пальцев «уговаривая» его приоткрыть рот. Гадая, изменил ли что-то их недельный перерыв, он прижимается ещё ближе и, услышав привычное низкое мычание Марка, делает вывод, что нет, ничего не поменялось. Вечерние свидания не исправят всё разом и мириться не всегда так легко, как сейчас, но начало положено, а Донхёк хорош в начинаниях. — Ты не трус, — говорит он, на самом деле имея в виду: «Мне тоже жаль», и пытается поцелуем впечатать эти слова в уголок губ Марка. — Ты просто хотел поговорить, а я… — его слова прерываются вздохом. Он проводит носом по коже Марка и снова целует его под неудобным углом, лавируя между невинным и глубоким поцелуем. Ему приходиться заставить себя оторваться, дабы хоть раз озвучить свои мысли, не отметая проблемы в сторону. — Ты не виноват, что не умеешь злиться и что это единственное, что умею делать я. Марк утешает его одним своим взглядом и улыбкой, покрыв своей рукой ту, что до сих пор поглаживает его щёку. — Может, тебе просто нужно научить меня, как выходить из себя, а мне — научить тебя, как держать себя в руках. Донхёк проводит большим пальцем под глазом Марка и едва заметные темные круги бледнеют под его нежным касанием. — Звучит отлично. Как командная работа. Не знаю, хорошая ли из нас команда, но— Марк качает головой и подносит его руку к своим губам, чтобы поцеловать, губами прижимаясь к линии сердца на его ладони. — Мы — самая лучшая команда, — бормочет он и улыбается, когда Донхёк выставляет два пальца, чтобы ущипнуть его за кончик носа. Он видит, как его губы расплываются в улыбке, обнажая одну-единственную ямочку на его щеке, и уже знает, что тот собирается съязвить. — Будь оно так, моё кресло уже стояло бы в комнате, — говорит Донхёк, с вызовом приподняв брови. Марк оглядывается, сканируя глазами несчастное кресло, пока не останавливаются на самом его основании. — Ты проверял, можно ли открутить ножки? Зуд за ухом Донхёка усиливается раз в десять, и он чувствует кожей руки, которой перекрывает рот Марку, как его губы растягиваются в ухмылке. — Думаешь, это уродство всё ещё стояло бы здесь, если бы не проверял? Слова Марка касаются его кожи горячим дыханием, когда он спрашивает: — Прям точно проверял? — Абсолютно. Они играют в гляделки, отказываясь моргать, уступив победу, пока Марк не говорит: — Сейчас сам проверю. — Да пожалуйста. Мгновение спустя Марк отпускает запястье Донхёка и на коленях ползёт обратно к креслу. Сев поверх своих пяток, он тянется к одной из его ножек и пытается открутить, та сначала оказывает сопротивление, а потом начинает вращаться вокруг своей оси, медленно отрываясь от основания кресла. Стоит Марку открутить её окончательно, оставив кресло без одной деревянной ножки, он поднимает её и улыбается, разглядывая. — Придётся попотеть, но думаю, можно протисн— Он смеётся, прервавшись на полуслове, когда чувствует, как его талию обвивают руки, а в спину вжимается лицо Хёка. Он кладёт руку поверх тех, что теперь вцепились в его галстук, и коротко сжимает пальцы, до которых смог дотянуться. — Всегда пожалуйста, жучок. Донхёк ещё глубже зарывается носом между его лопаток и делает глубокий вдох, то ли собираясь с мыслями, то ли вдыхая запах Марка, отчего его голос звучит приглушённо, низко и на грани дрожи, когда он говорит: — Я люблю тебя. Ли Донхёк заботлив, ласков и нежен до глубины души, и Марк прекрасно знает об этом. Однако редко, когда он бывает открытым, когда дело касается чувств, и оттого у Марка ещё больше причин слепо потянуться к макушке Хёка и зарыться пальцами в его волосы. Он бросает взгляд в сторону спальни, за стоящим у входа креслом, дабы взглянуть на хлипкую вазу на прикроватной тумбочке со свежесрезанными ирисами, немного помятыми после их объятий за кулисами. Чувствуя, как Донхёк оставляет поцелуи на его спине, начиная с лопаток и заканчивая на шеи, Марк знает, что он понимает всё; понимает, что Марк благодарит его за то, что он говорит и словами, и касаниями, которые на самом деле являются родным языком Донхёка. Тот продолжает прокладывать дорожку поцелуев на шее Марка, пока наконец не прижимается губами к его уху, и, желая подразнить во всевозможных смыслах, обжигает горячим дыханием: — Я люблю тебя и собираюсь трахнуть на этом уродливом кресле. Марк смеётся, откинув голову на плечо Донхёка, совсем не обращая внимания на то, как тот кусает его мочку уха, в то время как собственное тело Марка, словно живя своей жизнью, ещё ближе прижимается к телу его парня. Он склоняет голову вбок, заставив Хёка оторваться от его уха и посмотреть ему в глаза. — Звучит, как неудобный секс. Донхёк издаёт неодобрительный звук, потянув Марка за галстук в качестве наказания. — Нет, это звучит, как командная работа. И я слышал, мы самая лучшая команда. Проснувшись на следующий день, Донхёк видит свой поздравительный букет в вазе, наполненной водой, аквариум со своей домашней улиткой и самое главное — Марка, сидящего на уродливом кресле с иглой и ниткой в руках, сшивая разорванные им лоскутки. И это всё, что имеет значение для Донхёка.