Зазеркалье

Огонь. Это всегда огонь. Всполохи слепящего пламени, инфернальные языки, вылизывающие отчий дом, словно самый сладкий леденец. И плавится он, будто сделан из карамели, рушится, подобно пряничному из сказки. Вот только запах… Этот чертов запах. Горелое мясо, облупившаяся плоть, окисленный металл — это кровь родителей, что осталась на ладошках одиннадцатилетней девочки. Но все перебивает гарь. Смрадный коктейль, въевшийся глубоко в слизистую носа, выжигается едким смолистым дымом. Жизнь Виолетты не была сказкой и при жизни родителей, но Сергей и Людмила делали все для того, чтобы ей казалось, что ее розовые балетные пачки достаточно яркие, чтобы… Чтобы она не замечала за оттенками фуксии раскиданных по углам шприцов и синюшно-бордовых нарывов на сгибах локтей материнских рук. Отец вовсе лишний раз старался свои не показывать. Распутины были из тех, что тащат все в дом, чтобы затем все оттуда вынести. Купить дочери закольцованную железную дорогу, чтобы она не заметила пропажи коллекции Барби-балерин, а затем и звонкие поезда сменить на карету с лошадью… Для которой уже не осталось принцесс. Но у Виолетты было хорошее воображение. Она пальчиками рисовала фигурки в перистых облаках, а мелками дублировала их на асфальте. В своей детской наивности она могла простить родителям многое, пока они не кричат так истошно, точно раненые звери, свернувшись калачиками на грязном паркете. Когда их ломало, становилось страшно. Но у Виолетты был мистер Полночь. Черный котенок прибился во время игры во дворе, с любопытством гонял огрызки цветных мелков и смотрел желтыми глазами-блюдцами, похожи на два полнолуния. Родители и не заметили, что дочь забрала его домой. И он, действительно, спасал. Спасал, когда отец выл в ванной под струями ледяной воды. Спасал, когда мама ревела, сдирая голосовые связки, и в лихорадке металась по постели. Но все закончилось осенью, когда Виолетте было одиннадцать. Мама с папой задолжали. Ничего нового, казалось бы, но ведь никто и не посвящал малышку в растущую ежедневно сумму. И ведь… Их пришли не запугивать. Их пришлиубивать. Плохой дядя вспорол маме живот наискось, и органы липким месивом шмякнулись на паркет, пока второй, ещё более злой, так легко полоснул по горлу папы, что Виолетта и успела понять, откуда взялся ровный поток ярко-красной жидкости, вмиг забрызгавшей стены. Третий держал саму онемевшую девочку, а четвертый, в кожаном пальто и с золотым зубом, с оскалом наблюдал со стороны, неестественно сокрушаясь, мол, давал же им шансы! Столько шансов! В какой-то момент у Виолетты подкосились ноги, и она рухнула коленями и ладонями в кровавую лужу. Белые колготки пропитались горячей жидкостью насквозь, детские пальчики утонули в ее потоках. Дяди долго спорили, что делать с девочкой, но в итоге решили… Просто оставить все как есть. Пожалели. Вот только в доме уже наследили. Потому схватили ее за шкирку, подняли так легко и просто, как котенка… Котенка. И вот тогда Виолетта начала бесноваться. Кричала во все горло, звала мистера Полночь, но пришла в себя лишь тогда, когда совсем охрипла и обнаружила себя в новой луже — на этот раз ее уронили в дождевую. Они были на улице, а дом пожирало пламя. Балки трещали, погребая под собой тела родителей и все детство Виолетты. И она до сих пор не знает, куда делся ее кот. Помнит только, как, совсем одуревшая, рванула к порогу, поскользнулась на опавших желтых кленовых листьях, едва не угодив в пожар, но вытащила из-под половика запасной ключ от входной двери. Вцепилась в него так крепко, что свело пальцы. А потом ее снова оттащили. Но не злые дяди, а добрые соседи. Легкие драло. По-видимому, она просто наглоталась дыма, потому что дальше следовала только чернота. Семь лет. Семь лет в детском доме, периодического нахождения в подростковом отделении чахлого психдиспансера, и… вот она здесь. С выпуска прошло ещё три года. Этой осенью состоится десятилетняя годовщина трагедии. Вообще-то у Распутиной из родни ещё оставалась бабушка на момент пережитого ею кошмара, но Анна Михайловна была признана недееспособной, и суд решил, что она не в силах заботиться опсихически нездоровомребенке. Она умерла, когда Виолетте было шестнадцать, но смогла оставить внучке приличную квартиру на Литейном проспекте, в которой она отныне и жила, вступив в наследство в восемнадцать. И… Любовь к кошкам осталась. Сейчас, трясясь, как жухлый листок, из-за очередного приступа, Виолетта раскладывала по одноразовым тарелочкам лакомства для кошек, поселившихся на чердаке. Такое соседство радовало куда больше голубей или крыс. От большой сентиментальности она позволяла им забегать и в квартиру, что, кажется, не очень жаловала ее соседка и единственная подруга ещё со временем детдома — Кассандра. — Кушайте, — дрожащим шёпотом попросила Распутина и поднялась на ватные ноги, по стеночке возвращаясь к двери своей квартиры. Такой слабой и уязвимой ее могли видеть лишь кошки, Кассандра и психиатр. И то, последний — вынужденно. Чертов диспансерный учет. Нужно принять дуотин. Хер знает, помогает он или нет, но доктор Болгов утверждал, что это новейшая разработка дляшизофреников. Красные полупрозрачные пилюли существовали, чтобы купировать приступы. И сейчас Виолетта почти вваливается в квартиру, тут же сползая по двери, и жалобно зовёт: — Кэсс?.. Кэсс, дай мои… мои таблетки… Пожалуйста. Потому что коллеги вряд ли оценят, если Червонная Королева покажет всему «Зазеркалью», что искажаться в хромированном стекле — ее перманентная реальность. Из комнаты Кассандра почти выпорхнула, точно птичка. На деле — тот еще коршун, но по облаку белых волос, лучезарной улыбке и татуировке Большой Медведицы на лице и не скажешь. В руках — таблетки и стакан с водой. В последнее время в приступах она начинала выявлять определенную закономерность. Пока расчеты не обманывали. Она садится рядом, выдавливает таблетки из блистера и, как маленькой, заталкивает подруге в рот, тут же подставляя стакан с водой. Придерживает, чтобы не облилась, а у самой внутри все аж клокочет от недовольства. В полной мере Кэсс его не выскажет. Она вообще привыкла даже лучшей подруге демонстрировать только самую верхушку, потому что напоминание о том, единственном разе, когда она открылась, до сих пор продолжает бередить душу. Как раковая опухоль — ее, вроде, удалили, но метастазы все равно продолжают разрастаться. — А если бы я была в саду? — как бы между делом интересуется Юдина. Время как раз близилось к тому, что надо идти забирать мелочь. Кира, бестолковая девчонка, несмотря на свои пять, ревела навзрыд, отказываясь оставаться с няньками и воспитательницами целый день… как будто дома было лучше. Как будто дома ее вообщелюбили. Вечное напоминание о ее ошибке. Слишком похожая на своего папашу, который в итоге зажал денег на аборт. «Дети — это счастье», — твердил он Кэсс, но что-то сам свое счастье воспитывать отказался. Кэсс — неплохая мать в глазах других. Девочка всегда одета, накормлена, не болеет. Мать крутится, как может, зарабатывая деньги. И никто не знает, что Кира в свое время не оказалась в доме малютки просто потому, что сама Кэсс слишком хорошо знает, как это — выживать среди таких же брошенных детей. — Ладно, прости, — в итоге просит Кассандра, откидывая голову назад. — Я просто переживаю. Тебя в последнее время чаще… прихватывает. Дуотин работает странно. Вроде как напряжение в мышцах спадает, дает ощущение некой вязкости в теле, словно кровь — это густой кисель, и Виолетта невольно расслабляется… Но вместе в глазах поднимается рябь, и за спиной у Кассандры маячат зубастые тени.Может, они похожи на шипящих черных котят, объятых пламенем? А, может, и на бесов. Они скалятся, приторно улыбаются, а их хихиканье похоже… Оно напоминает смех тех злых людей, превративших маму и папу в куски мяса, вот только басистые голоса словно пропустили через обработку, подняв на несколько тонов и исказив до радио-помех. Мерзкий смех бьет по барабанным перепонкам, заставляя их вибрировать, потому что Распутина знает — он идет изнутри, это все в ее голове. Но иногда понять это так сложно. Только не тогда, когда с клыкастых пастей капает ядовитая слюна, а глаза-бусинки впиваются в нее из-за плеча лучшей подруги. В приюте Виолетта часто звала во сне мистера Полночь. Единственного друга. Так она и привлекла внимание другой девочки, спящей в соседней кровати. Девочки, что не забывала ее даже тогда, когда детдом направлял Виолетту в психдиспансер на целые месяцы. — Доктор говорит, что все дело в годовщине, — глухо отвечает Распутина, не признавая, что голос Кассандры отдается звенящим эхом в стенках ее черепной коробки. — Все нормально. Сейчас отпустит. И она поднимается на ноги даже почти твердо. Возвращает своему красивому лицо выражение томной, надменной беспристрастности, обычно свойственное классическим нуарным роковым женщинам. Таковой Распутина, пожалуй, и выросла. Точнее описания не найти. Будто сошедшая с экранов «Города Грехов», сочетающая в себе Селину Кайл и Марлу Сингер, она прятала за этим шармом травмированную девочку, которой всюду видятся монстры, скалящиеся тени, освежеванные тела, у которой под ногами хлюпают раздавленные человеческие органы, а в ушах звучат вопли двух героиновых наркоманов в ломке. Даже умирая, мама и папа кричали не так. — Все, — обещает Виолетта. — Я в норме. И тут же устремляется вглубь квартиры. Вроде бы классическая для центра обстановка, но за счет всего, что она натаскала из «Зазеркалья», похоже на французский бордель старого образца. Облупившуюся краску на стенах скрывают постеры с анонсами новых номеров Червонной Королевы, повсюду цветастые страусиные перья, стразы, блестки… Дочке Кассандры нравилось, вот и замечательно. Кира — хороший ребенок. А больше никого в эту обитель порока и безумия и не пускали. Потому что, ну… Голову с плеч, верно? — Мне нужно закончить стразить новый корсет, — продолжает Распутина уже на кухне, попутно доставая из шкафчика бутылку вина. Только так она и могла смазать эффект от дуотина, что, в свою очередь, должен был смазывать ее шизофрению. — Скоро премьера нового номера. Звезда я этого шоу или нет? И усмехается самой обманчиво сладкой, но при этом по-стальному жесткой ухмылкой. — Кэсс, тебе налить? — Лей-лей, не жалей, — с легкой руки соглашается Кассандра. Плюс к тому, что она каждый раз играла на камеру лучезарную девочку-припевочку — она и в жизни научилась неплохо играть. В саду ни одна воспиталка не заподозрит, что Кэсс выпила перед тем, как идти за дочерью. Тем более, там у нее репутация хорошая. — Ты же не алкоголичка какая-то, чтобы пить одна, согласись? И за стол садится, закинув ногу на ногу, как принцесса какая-нибудь. Голову ладонью подпирает, сверкая новым маникюром, улыбается сладко и наигранно беззаботно. Потому и казалось всем, что хорошо все. Воспитательницам в саду, комментаторам в социальных сетях, просто мимо проходящим людям. Для них — красивая картинка. То, что внутри, не важно. И слава всем богам, существующим и нет. Она больше никогда не совершит такую ошибку. Больше не позволит себе… открыться. Хотя иногда так хотелось. Снова быть любимой, чувствовать опору, знать, что ты нужна… И тут же сама себя больно за руку щипает. Она никогда не была любимой. Ей было шестнадцать. Ее таскали на концерты для всяких спонсоров, чтобы показать, какой у них классный и замечательный детский дом. Златокудрая принцесса со звонким голосом, поющая про разумное, доброе, вечное, очаровывала, привлекала внимание. Кэсс всегда умела быть милой, умела нравиться — тощей, слабой девочке оставалось выживать в жестоких условиях детского дома только таким образом, потому что драться она не могла. Тогда ее заметилон. Никого не стесняясь, открыто заявил о своих намерениях. Обещал большие деньги. По сути, ее просто поставили перед фактом. Но Кэсс повелась, на нежные слова, обещания вечной любви, осторожные прикосновения… Пока чертов тест не показал две полоски. Принц на белом коне исчез, пролепетал что-то про то, что дети — это счастье. Денег на аборт пожалел. Руководство детского дома побоялось афишировать эту историю, пряча пузатую воспитанницу, если к ним приезжали проверки. Теперь вечное напоминание ее ошибки скачет по дому иногда, любит Кэсс, маму свою, а она Киру… может, и не ненавидит, но на самом деле — видеть не может. Потому что ее навязали. Потому что нежеланная. Потому что… Дети — ничерта не счастье. Вот и все. — Я помогу тебе, если хочешь, — предлагает Кассандра чуть запоздало. — Потом в сад пойду. Зайдем на обратной дороге за продуктами… В холодильнике мышь повесится скоро. И вздыхает, сокрушенно признаваясь: — Донатов мало натекло. Все надежды на тебя, звезда. После официального выпуска из детского дома возникла новая проблема — надо было работать. Так Виолетта оказалась в «Зазеркалье». Кэсс, у которой на руках был маленький ребенок, была ограничена в передвижениях, поэтому она начала из дома заниматься тем, что умела лучше всего — петь. Слава алгоритмам социальных сетей, что у нее получилось быстро попасть в поток и завируситься, набрав подписчиков. Начались стримы, донаты, монетизация… Но в последнее время поток начал уменьшаться. Кэсс нервничала. Она не хотела висеть на шее у Виолетты, да и Кира еще, но… — Иначе мне придется идти к той микрокредиторше, — все так же беззаботно усмехается Кэсс. Был еще один вариант. Грязный, более неприятный. Ее часто приглашали на свидания. Предлагали большие деньги всего за одну ночь. Кэсс отказывалась — знала, как к этому отнесется подруга. Но если все продолжится в таком роде… она действительно будет висеть с ненужным ребенком на шее у нестабильной подруги. — Никаких микрокредиторш, — фыркает Виолетта, пригубив вина. — Пока ты раскручиваешься, жить на мои деньги — не стыдно. Ты же мне как сестра. И сама это знаешь. В клубе, в конце концов, очень хорошо платили. Особенно за приваты. Трогать танцовщиц нельзя, а сальные взгляды Распутина как-нибудь уж переживет. В какой-то степени… Они ей даже нравились. Дарили ощущение власти над этими животными, именуемыми мужчинами. В такие моменты они выглядели даже какими-то… Беззащитными. Абсолютно уязвимыми перед девушкой в блестящих стрингах и пестис. Невольно Виолетта касается ржавого ключа на своей цепочке. Она никогда его не снимала, где бы ни требовали. Ни в диспансере, ни на работе. Вот сформировалась привычка бездумно сжимать его в кулаке. — За нас, красотка, — ухмыляется она, приподнимая бокал. — Все у нас получится. У двух переломанных сирот, вполне осознанно решивших никогда и никому не открываться.