Поможет только Моцарт

– Спасибо за занятие, учитель Пак! До свидания! – Хорошей недели, Сан-и. Когда дверь за учеником захлопывается, Сонхва немного расслабляется, стекая на стуле поближе к маленькой портативной батарее и кутаясь в шаль. Включать отопление в их музыкальной школе не спешат, но первые дни октября хотя бы радуют солнечными днями. Яркие лучи отражаются от пёстрых деревьев и редких луж, теряясь в пожухлой листве, которую раскидывают ногами дети в своих огромных дутых костюмчиках. Сонхва улыбается легко и потягивается. Сентябрь в этом году выдался довольно насыщенным. Новые ученики, с которыми нужно было наладить контакт и подобрать программу, старые проблемы с классами и расстроенными пианино в них, новые преподаватели… Часы щёлкают, вырывая Сонхва из мыслей, и он мажет по ним взглядом, вдруг понимая важную вещь. Ёсан опаздывает на занятие. Для пунктуального ученика это странно, но в последние недели это происходит чуть ли не каждую среду, потому что… О нет. Только не снова. Когда Сонхва слышит робкий стук в дверь, он уже ставит чайник. Ёсан заходит к нему, опустив голову, но даже челка не скрывает его опухшие щёки и покрасневшие глаза. – Здравствуйте, извините за опоздание, нас задержали на сольфеджио, – он шмыгает носом и украдкой утирает новые солёные дорожки. – Опять… Сонхва был слишком слаб, чтобы каждую неделю видеть детские слёзы, поэтому он без лишних слов усаживает Ёсана за столик в углу, ставит перед ним чашку с чаем и коробку своих любимых конфет. В обычных обстоятельствах он бы ни за что ни с кем не делился своими самыми любимыми марципановыми конфетами «Моцарт», но ситуация нестандартная, а как-то привести ребёнка в чувство перед занятием нужно. Пока Ёсан, пыхтя и громко шмыгая, грустно запивает горе чаем с конфетами, Сонхва рассеяно возится с нотами. Он по природе своей очень мирный и дружелюбный человек, но как же ему хочется прибить их нового учителя по сольфеджио. Предмет и сам не шибко приятный, а тут ещё каждое занятие дети выходят заплаканные и испуганные! Он же так у них всё желание учиться отобьёт, негодяй! И, как назло, им никак не удаётся пересечься уже целый месяц. Возможно, стоит уже просто приклеить на дверь его кабинета гневную анонимную записку, хотя… Кажется, это будет слишком по-детски… А вот если пойти сразу к директору!.. Сонхва останавливает себя. Сейчас ему нужно сосредоточиться на другом, на одном конкретном юном даровании, а не на планах мести. (Ими он может заняться перед сном.) Успокоившийся Ёсан с интересом рассматривает ноты, раскиданные перед ним на столе. Сонхва бы подумал дать ему ещё немного времени, но тот кидает на него аккуратный взгляд, будто проверяя, точно ли учитель его заметил и уже готов заниматься. Сонхва почти смеётся, но сдерживается и мягко улыбается, наклоняя голову в бок. – Лучше? Ёсан улыбается смущённо и кивает. – Да. – Тогда сходи умойся и начнём. После занятий с Ёсаном Сонхва всегда чувствует восхитительный подъём энергии, поэтому заходит в учительскую почти в припрыжку. В комнате, неуклюже склонившись над маленькой микроволновкой на низком столике, стоит его коллега по роялю. – Чан! Чан вздрагивает и с широкой улыбкой выпрямляется, доставая тарелку. – Привет, Сонхва, как начало учебного года? – Пока спокойно! Только вот… Знающая грустная улыбка так и лезет на лица обоих. – Сольфеджио, да? – Чан устраивается на диванчике, выуживая из сумки энергетик, и вгрызается в свою шаурму. – Да… – со вздохом устроившись рядом, Сонхва сначала с сомнением смотрит на шаурму, а затем спрашивает: – Ты не знаешь, что там за учитель такой? У меня все от него выходят в истерике! Все! Я тебе клянусь, даже у Чонхо глаза на мокром месте были! Чан комично давится куском, но не отрывается от еды и бубнит: – Ким Хонджун, ты может слышал, пианист известный, молодой тоже, как ты, наверное. Сонхва, мало увлечённый современными восходящими звёздами, только хмурится. – Если он молодой, то странно, почему он так строг… – Сам не знаю, он не особо разговорчивый… – Чан только пожимает плечами и возвращает всё своё внимание еде, и шаурма в его руках так аппетитно пахнет, что Сонхва не выдерживает. – Давай меняться, я тебе конфеты, ты мне вторую половину, – чужая довольная улыбка вызывает только тяжёлый вздох. – Жучара. Шаурма оказывается чудесной. Впрочем, Чан всегда её брал у одной бабушки на рынке, кажется, все учителя в тот или иной промежуток времени ей питались. Чан ест её перманентно, но выглядит при этом возмутительно хорошо. Неспеша дожёвывая свою часть, Сонхва всё равно следит за временем. Следующее занятие – с Чонхо, можно будет расслабиться и просто послушать его хорошую игру, а потом уже и домой… Хороший день получается, даже приятный, вкусный. Сонхва хихикает сам себе и делает ещё один замечательный большой укус. Покой учительской прерывает резко открывшаяся дверь и влетевший через неё невысокий парень в брюках, немного помятой рубашке, с очаровательными очками и очень колким взглядом. Он замирает на секунду, смотрит на шаурму (или на набитые ей щёки Сонхва?) с осуждением и молча подходит к чайнику. Быстро прожевав, Сонхва старается вернуть себе профессионализм и вежливо здоровается. Вежливо и дружелюбно. – Добрый день! Вы, видимо, новый преподаватель по сольфеджио? Как удачно мы с вами встретились, я как раз хотел поговорить… – преподаватель оборачивается с раздражённым видом, и Сонхва может это понять: первый год в школе, шумные ученики, тяжёлый день – но он уже знает верное средство от всех бед, поэтому улыбается мило и протягивает «Моцарта». – Хотите конфетку? Учитель отворачивается, замешивая себе нескафе 3в1. Сонхва почти чувствует, как оскорблён «Моцарт» в его руке, и, сбитый с толку, пытается продолжить. – Нет? Ну, ладно… Господин Ким… Видите ли… Дети от вас приходят такие грустные и заплаканные, что половину занятия я трачу на то, чтобы их успокоить… – Хонджун, размешивая сахар в кофе громко стучит о стенки, видимо, надеясь, что это заткнёт Сонхва, но тот только морщится и выдавливает из себя, еле поддерживая уровень вежливости: – Можете, пожалуйста, быть с ними…помягче? Хонджун, уже направившись к дверям, останавливается и кидает на него взгляд из-за плеча, поджимая губы. Даже будучи взрослым мужчиной, Сонхва всё равно дёргается. Так неприятно, кажется, умеют смотреть только преподаватели сольфеджио. – Занимайтесь своей работой и не лезьте в мою. Дверь хлопает так же громко, как и упавшая на пол челюсть Сонхва. «Не лезьте», говорит?! Вот ведь хамло! Неудивительно, что его дети не любят, они всегда первыми чувствуют говно в человеке! Зло пыхтя, Сонхва спасает отверженного «Моцарта». А потом ещё двух, совершенно раздражённый. Телефон пиликает сообщением от потерявшего его Чонхо, и Сонхва быстро собирается, яростно топая по коридору мимо кабинета сольфеджио. Ну, ничего, он своего добьётся. Сонхва по своей натуре очень мирный и дружелюбный человек, но при общении с Хонджуном ему приходится каждый раз насильно себе об этом напоминать. Иногда не получается… Ладно, возможно, никогда не получается. Пошла третья неделя, как Сонхва отчаянно пытается наладить общение, если не между Хонджуном и детьми, то хотя бы между собой и Хонджуном! Но тот умудряется каждый раз доводить его до ручки своим высокомерием и холодностью. Даже их невинное, казалось бы, чаепитие превращается в такую баталию, что все остальные преподаватели спешат ретироваться из учительской, чтобы не попасть под перекрёстный огонь. Вот и сейчас Субин, аккуратно сливаясь со стенкой, тихо выходит из комнаты, игнорируя громкие споры. – …Нельзя так с детьми поступать! Как вы можете повышать на них голос! Если они не понимают, объясните вы им материал ещё раз! Как будто вы сразу слышали все аккорды, бемоли и диезы! Раздражающе спокойный Хонджун, отпивает из своей мажорной кружки с какого-то конкурса и тянется к его, Сонхва, конфетам, при этом смея с ним спорить. – Да, я слышал всё сразу, потому что я занимался, а они ничего не хотят делать. – А я бы тоже к вам ничего не делал! – резко поставив свою старую кружку «BEST MOM», Сонхва подскакивает, чуть не сбивая столик. – Ходите в своих задрипанных рубашках, кричите на всех и смотрите так, как будто я вашу кошку убил! Хонджун тут же захлопывает рот и хмурит брови, растеряно опуская взгляд на свою рубашку. Она, в общем-то, была не такой уж и плохой. Да, возможно, не первой свежести, но… Неужели правда лучше уже выбросить?.. Насупившись, Хонджун невпопад говорит: – У меня…нет кошки… – Да мне всё равно! Прекратите так себя вести или я пойду к директору! Сонхва, пышущий гневом, отбирает у него коробку «Моцарта» и угрожающе ей трясёт, прежде чем демонстративно громко покинуть комнату: – И конфеты эти больше не ешьте, они мои! Хонджун, очевидно, его не слушает. Минги на следующий же день приходит весь в слезах и соплях и не успокаивается ни от ласкового голоса, ни от чая с конфетами («Моцарт» не помог!), ни даже когда к ним в кабинет заглядывают обеспокоенные Сан и Минхо из кабинета напротив. Пока Минги душит свои рыдания в объятиях Сана, Минхо смотрит на них таким понимающим и сожалеющим взглядом, что Сонхва не выдерживает. Раз он сказал, что пойдёт к директору, он именно это и сделает. Впрочем, он жалеет об этом почти сразу же. – Сонхва-щи, мы не можем его поменять… Понимаете, сейчас с педагогами беда… А Хонджун – довольно известный пианист, в этом году многие пришли к нам в школу именно из-за него… Свой дёргающийся глаз Сонхва игнорирует, хотя директора разъярённый вид обычно спокойного и кроткого работника весьма пугает. – Но он же калечит детей! Они так все музыку возненавидят! – Сонхва от чувств бьёт ладонями по столу, директор бледнеет. – И тогда вообще никто ходить не будет! – Сонхва-щи… – директор отодвигается на своём новеньком кожаном кресле подальше от стола. – Мы ничего не можем пока с этим сделать, мы… – Я понял. Вам просто всё равно. Дальше он не слушает, выходит из кабинета, широко раскрыв дверь, и тут же сталкивается с Хонджуном. Тот стоит у стенки, очевидно слышавший всю его тираду, и смотрит. Тяжело, мрачно, из-под бровей. Ну, точно его кошку убил, причём с невероятной жестокостью. Но вот где Сонхва был не прав? Где?! Всё, что делает Хонджун, – абсолютно непрофессионально и возмутительно! Как ещё родители революцию не устроили?! Сонхва, выдерживая этот взгляд, фыркает, захлопывает дверь и с высоко поднятой головой проходит мимо. К чёрту этого грёбанного Ким Хонджуна. Октябрь быстро сереет и лениво перетекает в тоскливый ноябрь. Сонхва с пониманием смотрит на клюющего носом Юнхо и отпускает его пораньше, а сам еле плетётся в учительскую, в надежде что-нибудь быстро перехватить перед приходом следующего ученика. На диванчике, проверяя детские тетради и безжалостно чиркая в них красной ручкой, сидит Хонджун, при этом воняя своим химозным кофе на весь этаж. У окна – Минхо, увлечённый телефоном. – Всем добрый вечер… – безрадостно тянет Сонхва, плетясь к шкафчику с печеньем, который сегодня оказывается удивительно пуст. Минхо, разглядывая его замученное лицо, щурится, мгновенно считывая. – Ты сегодня не обедал… Усаны? Прекратив безрезультатное исследование пустых полок, Сонхва хмыкает, вставая рядом. Возможно, проницательность – это отдельная суперспособность всех скрипачей. Сан тоже уже замечает гораздо больше, чем обычный пятиклассник, поэтому и помог сегодня быстрее утихомирить Уёна. – Ага, припозднились и совсем сегодня разыгрались что-то, – Сонхва еле давит в себе зевок, нескафе 3в1 уже не кажется такой плохой идеей. – Пришлось задержаться с ними. – Я отчасти рад, что к концерту они готовятся именно с тобой. Вот, держи, – Минхо протягивает ему марципан в шоколаде, не «Моцарт», но кто Сонхва такой, чтобы жаловаться. – Спасибо, – они обмениваются улыбками, и Минхо выходит. Сонхва устало включает чайник. Голова и от работы, и от погоды, и от голода болит нещадно. Но проще уже спастись чаем с шоколадкой и потерпеть ещё пару часов до дома. Он кидает пакетик с заваркой в BEST MOM, всыпает неприличное количество сахара и уже собирается уходить, как слышит: – Вам стоит проявлять некоторую строгость, – Хонджун смотрит хмуро, но впервые без вызова, а даже, кажется, с сожалением. Строгость. Учителя в консерватории проявляли к Сонхва поразительную строгость. И на своём примере он готов кому угодно яро доказать, что так учить нельзя, ни к чему хорошему это не проводит. Сейчас сил на очередные споры нет, и он только пожимает плечами. – К детям нужно относиться с любовью и пониманием, Хонджун-щи. Ко всем, – Сонхва специально выделяет самое важное, но Хонджуна это не трогает, судя по его выгнутой брови. – Даже к тем, кто очевидно вас не уважает? – Это не неуважение, – хмурая складка появляется и у Сонхва, когда уже этот Ким перестанет винить во всём учеников и обратит внимание на самого себя? – Они дети и друзья, конечно, им хочется побеситься больше, чем позаниматься со мной. – И вы думаете, что это нормальное поведение? – Они дети. Иногда нужно давать им выплёскивать свою энергию. «Пусть даже и лишаясь своей» Сонхва не произносит вслух, но это то, во что он верит. Хонджун в ответ смотрит на него долгим взглядом, как будто может прочитать это между строк, в его вовлечённости и отдаче, в беспокойстве и яростной защите. Может прочитать, но не может понять. Он снова хмурится, смотря с искренним недоумением. – И вы готовы сажать своё собственное здоровье из-за них? Сонхва вздыхает. Как же видно, что Хонджун не педагог, а просто хороший музыкант. Настоящий учитель – это по любви. Это для детей и ради них. Не важно насколько они усложняют жизнь учителю. Лучшее, что он может сделать, – это передать все свои знания и любовь младшим. Часы дёргают стрелкой ближе к новому часу, и Сонхва берёт свой скромный перекус и уходит. – Хорошего вечера, Хонджун. Возможно, это эффект ленивого, вечно усталого ноября, но они с Хонджуном спорят всё меньше. Перекидываются почти привычными колкостями в учительской, наливают воду в чайник на две кружки и даже обсуждают кого бы отправить на весенний конкурс. (Они, конечно, всё равно ругаются в процессе, но это уже хоть что-то.) Сонхва старается не замечать, что в шкафчиках теперь всегда есть что-то для перекуса, а сам ненавязчиво предлагает купить в учительскую кофемашину. И одним снежным вечером Сонхва неожиданно осознаёт, что Уён уже некоторое время (неделю? две? месяц?) приходит на занятия вовремя, выполняет все задания и спокойно занимается. Ученик, убирая руки с клавиш, улыбается довольно и смотрит на приятно удивлённого Сонхва. – Да, хорошо, ты молодец, что сегодня всё выучил, – Уён сверкает от похвалы, как яркое летнее солнце, и Сонхва даже думает не указывать на одну большую ошибку, но, к сожалению, он должен. – Хотя ты кое-что пропустил. Посмотри на третью строчку на второй странице, ничего не замечаешь? Серьёзность, тут же образовавшаяся на детском лице, топит околевшее от холода тело и сердце. Уён хорошенько вглядывается в нотные листы, дует губы, пытаясь поймать убежавший бекар или ноту или… Вот блин! Он вздыхает и кривится. – Репр-р-риза… Мой злейший вр-р-раг… Сонхва еле давит в себе смех. Уён, только недавно справившись с картавостью, теперь с удовольствием тянет почти все «р», и в таком контексте это звучит ещё забавнее. Репризы правда всё время им забывались, но Сонхва почему-то кажется, что в следующую игру он её обязательно сыграет. Произведение на самом деле было хоть и упрощённой, но всё же сонатой Моцарта. Сонхва дал её именно Уёну чисто из любопытства. Хонджун как-то обронил, что иногда более сложные задания вызывают у гиперактивных талантливых детей больший энтузиазм. Надежда была, хоть и весьма эфемерная, что соната правда заставит Уёна направить свою неиссякаемую энергию в разбор и отработку произведения. Судя по тому, что он, хотя и не без ошибок, сегодня всё сыграл, это сработало. С улыбкой рассматривая сосредоточенное лицо Уёна и его бегающие по воздуху пальцы, Сонхва вдруг вспоминает: – Ты знаешь, у самого Моцарта тоже был свой «заклятый враг», это… – Сальери! Нам Учитель Ким р-р-рассказывал! Но они сначала были не врагами, а др-р-рузьями! А я с репр-р-ризой не дружу! – Сонхва не успевает ни умилиться, ни удивиться, как Уён гордо продолжает: – А ещё, учитель Пак, можете теперь объяснять мне настр-р-роение произведений терминами! Я выучил, что такое адажио, аллегр-р-ро, анданте и… И что-то ещё… А ещё! Я теперь знаю интер-р-рвалы! Прима, секунда, тер-р-рция, ква…кварта, квинта, сеп…тима…секста… – Уён смотрит растеряно на свои пальцы и тихо бубнит: – Или септима сначала… Сонхва улыбается, совершенно глупо и искренне поражённый, потому что то, что Уён наконец-то запомнил называния интервалов, – чудо, не иначе! Хонджуну на секунду хочется пожать руку. Но Сонхва быстро вспоминает, что прибить его всё-таки хочется больше. Как минимум из-за того, что его запасы «Моцарта» подходят к концу, а большую часть из конфет ему пришлось потратить на грустных детей… Сонхва не жалко, конечно нет, но определённо немножко грустно… Одна радость – ученики, вроде, смирились с тяжёлым характером преподавателя и приходили теперь, хотя и загруженные, но всё же не в слезах. Может, Хонджун, наконец, опомнился? Обсуждение новогоднего концерта не должно было быть таким нервным. Но вот они здесь, сидят в учительской, пока Хонджун стоит у двери, словно он тут самый главный. Стоит и говорит всякую чушь. Сонхва вздыхает глубоко и сжимает в пальцах кружку. – Что, простите? – Я считаю, что господина Пака лучше заменить. Сонхва чуть не давится возмущением. Честное слово, если бы взглядом можно было убивать, Хонджун уже давно висел бы на антенне дома Сонхва, как его личный трофей. Но, к сожалению, Сонхва этого не умеет и только вздыхает ещё глубже. – И почему же? Конечно, великолепный Ким Хонджун выгибает бровь и смотрит на него, как на идиота, а Сонхва только начал думать, что с ним можно сосуществовать и работать. Учитель после театральной паузы важно сообщает: – У вас забитое расписание, вы не сможете подготовить качественное выступление. Возникшая звенящая тишина на секунду вводит в ступор даже Хонджуна. Он высказал дельную мысль, так почему все так замерли… И… Всем кажется, или Хонджун действительно вздрагивает, когда Сонхва, словно разъярённая кошка, медленно начинает подниматься с дивана и сквозь зубы шипит: – Не смогу? Субин, сидящий между ними, вжимается в обивку, испуганно смотря на таких же застывших Чана и Минхо. Все понимают, что это уже готовится не перекрёстный огонь, а полноценная ядерная война. Чтобы это остановить, Чан резво поднимается со стула, привлекая внимание, и очень старается держаться за спокойный взгляд Минхо. – Хонджун-щи, мы не уберём Сонхва из программы, она была утверждена ещё в сентябре, – Сонхва на это выдыхает довольно, смотрит почти уничижающее и всё метает стрелы. – Но вы правы, у него очень плотное расписание, поэтому, Сонхва, если ты не будешь успевать, обязательно предупреди. Мы что-нибудь придумаем. Закидывая в рот последнюю конфетку «Моцарт», Сонхва мрачно соглашается: – Хорошо. Этот разговор не выходит у Сонхва из головы весь день. Он нервничает и злится, дети на уроках чувствуют его негатив и сидят пришибленные, робкие. Заниматься в таком состоянии невозможно, работа не идёт, но Сонхва заставляет себя сосредоточиться на учениках, а не на кипящих в сердце возмущении и обиде. После последнего занятия он берёт вещи и идёт к выходу. Людей в школе осталось уже совсем мало. Охранница, да несколько мам, ждущих задержавшихся детей. Сонхва смотрит на снег за окном, холодный и мокрый, и сворачивает. Ему нужно сыграть. Просто нужно. Для себя. Их актовый зал едва ли можно назвать концертным. Его максимум – человек 100, или даже меньше. Деревянные старые доски скрипят при каждом шаге, тяжёлый тёмно-красный занавес, кажется, не используется вообще никогда, а кожаные сидушки до нелепого сильно истёрлись. Но зато сцену гордо украшают три замечательных рояля, орган и хоровые станки. Единственные, за чем в школе следят действительно хорошо. Сонхва включает свет только над сценой, оставляет вещи в зале и неспеша поднимается. Снять чехол, поднять и закрепить крышку, подвинуть банкетку, открыть клавиши, проверить педали, выкинуть всё из головы и глубоко вдохнуть. Даже спустя столько лет внутри Сонхва всё равно пузырится что-то очень близкое к восторгу, эйфории, счастью, каждый раз, когда он оказывается на сцене. Оно щекочет сердце скрипом скамейки, шуршанием рубашки, первыми нотами, пусть и сыгранными сейчас без зрителя. Мелодия идёт сама, сбегает с рук, только и ждавшая своего часа. Отзывается мурашками по коже, тянущей тоской и немного отчаянием. Добавить вторую руку, не спешить. Музыка выливается чистым потоком чувств, сжимает сердце вихрем эмоций, неумолимо крадёт дыхание. Замедлиться, крещендо, дотянуться до нижней октавы, не забывать дышать, и чувствовать-чувствовать-чувствовать. Всё плохое и хорошее, старое и новое, тяжёлое и лёгкое, личную драму каждой ноты – как свою. Поменять педаль, наклониться, скользнуть по аккорду. Произведение короткое, любимое, знакомое до каждого лёгкого движения пальцев, до каждого наклона. Такое родное и обнимающее, словно возможность выговориться самому близкому человеку. И Сонхва говорит. Нотами, звуками, летающими пальцами. И пустой зал его жадно слушает, доски не скрипят, тени замирают и даже метель не смеет стучать в их окна. Поменять пальцы, не забыть про бекар, медленно вернуться в первую октаву. Музыка льётся, поёт, мягко переливаясь в тишине, обволакивает стены и струится по сиденьям. Чистая, яркая, живая. Кульминация, замедлиться, затихнуть. Мелодия сворачивается последними аккордами, устраивается теплом в области сердца, отпускает мягко. Аккуратно снять руки, опустить педаль. Выдохнуть. В голове – ни единой мысли. Сонхва сидит, чувствуя себя опустошённым и бессмысленно смотрит на чёрно-белые клавиши, приводя дыхание и сердце в порядок. Произведение едва ли на полторы минуты, а кажется, что и того меньше. Как яркий всполох, мгновенно согревший и спаливший все мучения и невзгоды этого дня. Сонхва прикрывает глаза. Теперь ему действительно легче. – «Гордость и Предубеждение»? Сонхва вздрагивает, ударяясь о педаль и оборачиваясь. Хонджун стоит у сцены, скрестив руки на груди, в полутьме, погружённый в игру Сонхва даже не заметил, когда он пришёл. Его бы накрыло чувство, будто Хонджун вторгся во что-то очень личное, услышал и увидел то, что не должен был, но он уже слишком вымотан, поэтому только тихо говорит: – Вы меня напугали… Тень хмыкает и подходит ближе к свету, держа куртку и другие вещи в руках. – Извините. Не мог не обратить внимания на такую игру. Ещё и без подготовки. Сонхва хмурится, смотрит устало. Неужели Хонджун и сейчас решил с ним поспорить? Устроит сейчас лекцию о том, как правильно держать руки, когда отпускать педаль, как сидеть и какие трусы нужно подбирать под костюм? Даже если и так, Сонхва не позволит ему оскорблять свою игру. Он может и не такая звезда, но всё ещё хороший пианист! Уж точно достойный игры на школьном концерте. Он выпрямляется и спрашивает строго: – Какую ещё «такую»? А Хонджун вдруг улыбается. Слегка совсем, даже как будто нерешительно и скромно растягивая губы. Смотрит в ответ, проходится мимолётной мягкостью по чужому потерянному лицу и кладёт что-то на сцену. – Такую прекрасную. Он выходит из зала ничего больше не говоря. Отовсюду вдруг громыхает и разносится слишком много звуков, кажется, что трещат стены и гудит весь зал. Сонхва еле заставляет себя подняться и подойти к краю сцены. Поднимая маленькую коробку «Моцарта», он едва ли понимает, что так гремит его собственное сердце. Конец года наступает слишком быстро. Сонхва даже не понимает, когда это случается, погружённый в подготовку к новогодним отчётным концертам и экзаменам, просто одним днём ученики один за другим приходят к нему с подарками. Каждый раз, доставая из красивых пакетов по коробке «Моцарта», Сонхва не может сдержать смех. – С Новым Годом, учитель Пак! – Минги с красными щеками протягивает ему большой букет, цветы из гофрированной бумаги выглядят так сказочно, что Сонхва не сдерживает восхищённого вздоха. – Какая красота! Спасибо, Минги-я! – И, вот… – ученик, опустив глаза, застенчиво протягивает ему большую коробку «Моцарта». – Конфеты… Спасибо большое за вашу поддержку. Сонхва чувствует себя тронутым, когда видит, что Минги останавливает в себе порыв обнять его, и мягко хмыкает, притягивая его к себе. Ребёнок прижимается крепко-крепко и счастливо жмурится. – Ты умница, Минги-я, так хорошо трудился в этом году, ты молодец, – шепчет он в макушку и немного отстраняется, чтобы заглянуть в чужие сияющие глаза. – Не давай никому себя в обиду. Даже господину Киму! Минги кивает уверенно и радостно выбегает из кабинета. В окно Сонхва видит, как кучка из Юнхо, Ёсана, Сана, Уёна и Чонхо с восторженными воплями ловит Минги в объятия. Ребятня хохочет на весь двор, подкидывая рюкзаки, и, перекидываясь снежками, убегает. Сонхва знает, что он хороший учитель, но каждый праздник убеждается в этом, получая столько любви от своих маленьких, самых чудесных учеников. Из кабинета он выбирается со счастливой широкой улыбкой, едва балансируя в руках своей сумкой, букетом Минги и несколькими подарочными пакетами. Вслепую закрыв кабинет, он по стеночке движется приблизительно в сторону выхода. Впереди Новый год, каникулы, дети с них придут отдохнувшие, заряженные, будут играть новые произведения, а потом пойдут весенние конкурсы и концерты, а за ними… Из светлых мыслей его вырывает чужой вскрик. Сонхва спотыкается об кого-то, почти падая, но перевешивающие подарки вовремя подхватывают, не позволяя никому встретиться с полом. Неловко поворачиваясь боком, Сонхва отодвигает от себя букет, собираясь извиниться. Слова застревают в горле. В огромных, широко открытых глазах Хонджуна плещется столько смешанных эмоций, что Сонхва застывает и сам. Ким смотрит на него и медленно переводит взгляд на гору подарков в его руках. Почему-то он вдруг кажется таким потерянным и печальным… Обычно собранный, строгий образ учителя по сольфеджио трещит, а сердце колет осознанием – у Хонджуна нет в руках подарков. Ни одного. Сказал бы кто ещё пару месяцев назад, что Сонхва будет сочувствовать Ким Хонджуну и переживать за него, – он бы очень витиевато его послал. Но Сонхва видит, как чужие глаза начинают мокро сиять и… Боже… Возможно, он слаб не только до детских слёз. Поэтому он действует быстрее, чем думает: извернувшись, хватает Хонджуна за рукав куртки и тянет на выход. Они идут молча, шурша пуховиками, Сонхва шмыгает носом от мороза. Хонджун, он надеется, тоже шмыгает только из-за этого. Квартира Сонхва пахнет уютом, ёлочными ветками и мандаринами. Хонджун долго мнётся в дверях, нерешительно стаскивая с себя одежду, но Сонхва его не торопит. Только настаивает, чтобы тот помыл руки. На кухню Хонджун заходит один в один, как дети после него: опустив голову, хмуро смотря из-под мокрых ресниц и делая вид, что щёки покраснели исключительно из-за холода. Сонхва вздыхает и действует по отработанной схеме, хотя перед ним и не ребёнок: усадить за стол, дать чай и – он сам себе не верит – конфеты «Моцарт». Хонджун смотрит на этот набор со скептицизмом, но чай всё же берёт. На усевшегося напротив Сонхва он старается не смотреть. Как и с детьми, Сонхва даёт время прийти в себя, подышать и успокоиться. Только вот у Хонджуна сразу хмурость лезет на лицо, он прячется за сведёнными бровями и сопит в чашку, вполне явно демонстрируя нежелание начинать разговор. Но Сонхва всё равно рушит тишину. – Из-за того, что ты тиранишь детей, тебе сегодня не принесли ни одного подарка, и ты расстроился. – Спасибо, что проговорил это вслух, – морщится Хонджун. Сонхва смотрит с сожалением. Неужели его это и правда так задело? – Хонджун, я не пытаюсь сейчас поспорить. Я… Я даже понимаю твою позицию со строгим обучением, – Сонхва прикусывает губу, неуверенный, как вести этот разговор. – На самом деле некоторые из моих учеников стали лучше понимать мои требования после твоих занятий. Уён выучил интервалы! Но ты…перебарщиваешь. Сильно. Хонджун не отвечает. Гипнотизирует чай в чашке, хмурит брови, скорее всего собирается снова возражать и доказывать, что без строгости дети ничего не учат. Но, в конце концов, со вздохом откидывается на спинку стула. – Да, вероятно, ты прав… Прав? Ему показалось? Сонхва отставляет кружку и поднимает брови, пытаясь поймать чужой взгляд. Но Хонджун, насупившись ещё больше, вообще отворачивается к окну. – Ты что, только что согласился со мной? Сонхва не верит ни этому, ни маленькой улыбке, мелькнувшей на чужих губах, пока Хонджун искренне не говорит: – Ты не так плох, Пак Сонхва. Он точно не спит? Хонджун признаёт, что он не настолько уж и бездарен? Сонхва хмыкает и улыбается дерзко. Теплоту на своих щеках он тоже игнорирует. – О, да, я вообще самый замечательный. Некоторое время они молча пьют чай, мирно отогреваясь после улицы. Хонджун, заметно расслабившись, разглядывает кухню: светлый гарнитур, десяток чашек, куча баночек, вероятно, с печеньем и конфетами, обои с ненавязчивым узором, на которых отлично выделяются все детские рисунки. Их много, каждый в рамочке под стеклом, подписанный именем и годом. В некоторых рисунках Хонджун узнаёт двор их школы, натюрморт с котом, развалившимся на клавишах, совсем детские рисунки цветов и животных и немного неуклюжий, но очаровательный портрет Сонхва. Хонджун щурится и переводит взгляд со стены на его лицо, внимательно всматриваясь, словно в сложнейшую партитуру. – Откуда в тебе это? – Что? – Столько любви. Сонхва сначала хлопает глазами непонимающе, а потом смотрит на кучу подарков у стола и нежно улыбается, вспоминая счастливые лица своих учеников. – Когда отдаёшь много любви, она обязательно возвращается. Особенно когда это искренне, – он хмыкает и, чувствуя вдруг смущение, прячется за своей кружкой чая. – Тебе тоже стоит попробовать. Тишина образовывается какая-то неуютная, напряжённая. Сонхва старается не обращать на это внимание. Но ловит взгляд Хонджуна. Решительный и твёрдый. – Тогда давай сходим на свидание. – Что? – Я… Я хочу научиться дарить любовь. Тебе. Молчание затягивается, повисшая неловкость давит на макушку, вжимая голову в плечи, и на уши, покрывая их румянцем. Свидание? С Хонджуном? С коллегой, которого Сонхва полгода мечтал прибить? Сонхва широко распахивает глаза и смотрит на него в растерянном ожидании, когда же Хонджун скажет, что это просто жестокая шутка. Но всё ломается. Хонджун впервые смущается и выглядит до невероятного оробевшим и неловким. Только отпустившая грусть из-за учеников наваливается с новой силой. Он опускает взгляд в свою чашку, бубня: – Прости, я… Он вдруг теряет всю свою спесь, всю уверенность и строгость учителя сольфеджио. Сонхва отмахивается от всех неприятных ассоциаций, как от тумана. И, наконец, смотрит. Смотрит на привлекательного молодого мужчину, увлечённого своей работой, на талантливого пианиста, на коллегу, смущённого, но решившегося позвать его на свидание. Видит съехавшие очки, замявшийся воротник, крохотное пятно на рукаве от соуса из шаурмы. Сонхва видит. И чувствует, как совсем крохотные, нерешительные пузырьки счастья щекочут нос, когда он выдыхает: – Да, – Хонджун резко поднимает глаза, замирая при виде чужой мягкой улыбки. – Да. Давай. Пойдём. Они смотрят друг на друга, сияя робким теплом в глазах. Хонджун очаровательнейше смущается ещё сильнее и ёрзает на стуле. – Мхм, хорошо… – краснота переползает на его щёки, и он хватает конфету, чтобы хотя бы немного себя отвлечь, жуёт сосредоточенно, с удивлением отмечая: – Конфеты очень вкусные… Сонхва смеётся. – Ну, это всё-таки Моцарт!