standing, cowardly

Юнги был высечен из мрамора, древнего, как само время — тогда леса вокруг него были всего лишь молодыми деревцами, а железнодорожные пути на восток люди строить ещё не решались. Если он заглянет достаточно далеко в прошлое, то сможет вспомнить тяжёлое постукивание резцов по мрамору: его создатель работал день за днём, иногда оставляя его на неделю или две, а то и на месяцы, но всегда возвращаясь, чтобы вылепить его из камня под свои прекрасные песни. Теперь Юнги сидит, переживший некоторые из тех вековых деревьев, за которыми так долго наблюдал; на северной стороне его лица растёт мох, а по одной из ног начинает ползти плющ. Звуки природы — эти постоянные, неизменные мелодии — кажутся пустыми без пения его создателя. Прошло много времени с тех пор, как тот ушёл, но пустота ощущается по-новому. Она кажется незнакомой, хотя у Юнги были сотни лет, чтобы привыкнуть к ней. Весной у него появляются друзья в виде ласковых кроликов: они бегают перед ним, сверкая большими тёмными глазами, и носы их забавно подрагивают. Летом он слышит стрекот цикад и пение птиц, когда они чистят свои перья на фоне утреннего неба. А потом восходит солнце и согревает весь необъятный мир. Осенью, предчувствуя холода и мигрируя в более тёплое место, мимо него проходят олени. Поэтому зимой у него остаются только его мысли и какая-нибудь случайная птица. Кажется, где-то поблизости (возможно, прямо за ним или сбоку) образовался ручей: он слышит, как припозднившиеся олени пробираются по нему с плеском и треском, чтобы после скрыться в кустарниках. Ему хочется вздохнуть. Иногда птицам нравится вить гнёзда на его протянутой ладони. Они составляют ему компанию. Они поют для него, как когда-то ему пел создатель. Это так красиво. Но в его измерении это длится всего лишь миг: они умирают, а их гнёзда оказываются брошенными на произвол погоды. У него было много дней, чтобы поразмыслить о жизни и о том, что такое вообще «жизнь». Он считал её хоть и очень короткой, но прекрасной, однако со временем его восприятие исказилось. Вначале Сокджин, какая бы магия ни была в его руках, изваял его из неподатливого белого мрамора с целью сотворить из него образец соблазнения. Он сказал: как только Юнги будет готов, его освободит поцелуй настоящей любви, и сам он без колебаний и сомнений сможет любить в ответ.  Сокджин — заботливый, нежный Сокджин, позабывший об инструментах для резьбы, — обхватил его лицо своей человеческой тёплой рукой и невыносимо медленно наклонился вперёд. Его губы на мраморных губах Юнги тоже ощущались тёплыми и мягкими — Юнги моргнул бы, если бы умел. Но больше ничего он бы сделать не смог — только надеяться, что, отстранившись, Сокджин посмотрит на него и скажет, что он свободен. Вместо этого он нахмурился, тяжело вздохнул и резко встал. — Какой абсурд, — упрекает он себя. — Что я наделал? Теперь Юнги пережил Сокджина и его тёплые человеческие руки; на северной стороне его лица растёт мох, а по одной из ног и небольшому пьедесталу, из которого он вырезан, начинает виться плющ. Юнги сидит, прислушиваясь к звукам природы, пока из подлеска не раздаётся какой-то шум.  Возможно, это олень и он остановился, рассуждает Юнги. Здесь ведь поэтому так тихо?   Даже птицы перестают петь. В этот момент он улавливает тихий свист, а затем несколько тяжёлых шагов. Они кажутся осторожными. Юнги может только надеяться, что это Сокджин. Он знает, что надеяться на такие вещи — пустая трата времени, но он ведь потратил сотни лет, просто существуя. Что плохого в том, чтобы жить надеждой, а не одиночеством? Шаги возобновляются, и Юнги с удивлением отмечает, что возникший перед ним парень — будем честны, почти ещё мальчик — выглядит совсем не так, как он ожидал. На нём тёмная туника, слишком плотно облегающая шею, с яркими и нелепыми узорами, разбросанными по всей груди. Сверху было накинуто что-то вроде плаща, едва доходившего ему до бёдер и сшитого из чёрной плотной ткани. Из такой же была изготовлена его одежда для ног, заканчивающаяся внизу большими ботинками. Они были очень непохожи на сандалии, которые носил его создатель. У мальчика большие глаза, тёмные волосы, округлый нос и полные губы. Его рот раскрывается, когда он смотрит на Юнги, а глаза оценивают степень его обветшалости, и у Юнги, по крайней мере, хватает порядочности стесняться своей наготы, хотя он и был таким создан. Мальчик убирает плющ с лодыжки Юнги, отступает назад и снова вскидывает взгляд. — Так-то лучше, — мягко говорит он. После стольких лет тишины его голос кажется самым приятным, что Юнги слышал за всё своё существование, — и он так благодарен. Тот продолжает заниматься подобием уборки: стряхивает листья и грязь с изгибов мраморного тела, чистит пьедестал, отцепляет от ноги остатки плюща и позволяет им безвольно упасть на землю. Мальчик улыбается, доставая квадратный предмет яркого розового цвета, который напоминает Юнги о румянце Сокджина. Он совершает плавное движение, которое Юнги не может распознать, а затем раздаётся отвратительный звук — и что-то белое выскальзывает из нижней части розового квадрата. Мальчик с озорной улыбкой подбрасывает это в воздух, рассматривает и прячет в штаны — возможно, там был какой-то мешочек. Он первый человек, которого Юнги увидел за много лет. Трогательные губы мальчика приоткрыты, а глаза сияют в неясном лесном свете — в его поле зрения непроизвольно хочется задержаться. Он что-то шепчет, прежде чем засверкать улыбкой, сощурив глаза. Совсем как кролик.  Юнги мог бы поклясться, что тот сказал что-то похожее на «ты красивый», но он был одинок уже так давно, что просто не может в это поверить. Мальчик протягивает руку — о, как Юнги мечтал об этом моменте! Сколько лет скучал по человеческим прикосновениям! Пальцы мальчика не были такими мозолистыми и знакомыми, как рабочие руки Сокджина. Пропитавшиеся сырым лесным воздухом, они были мягкими и чуть липкими: наверное, он только что окунул ладони в ручей. Они были тёплыми, даже чересчур тёплыми, но настоящими, осязаемо твёрдыми и человеческими. Мальчик гладил лёгкую гниль на его мраморной поверхности, и Юнги впервые почувствовал — возможно, Сокджин не лгал, когда говорил, что Юнги создан для того, чтобы соблазнять. Чтобы любить. Юнги сидит, на северной стороне его лица растёт мох, плющ сброшен под ноги, а прохладный мрамор — серый от времени и зелёный от мха — нагревается от руки мальчика, с любопытством касающегося его фигуры. Чужие пальцы пробегают по губам Юнги, по его носу-пуговке, по пустым мраморным глазницам: они благословляют Юнги своим присутствием, осыпают его безмолвной похвалой, шепчут слабые обещания любви и поцелуя. Но довольно скоро мальчик уходит, а вместе с ним и надежды Юнги на будущее. Мальчик ушёл, не пообещав вернуться, не попрощавшись и не взглянув в его сторону — он просто вытащил из брюк светящуюся коробочку, выругался себе под нос и побежал прочь. О, как же Юнги тосковал! Его одиночество, казалось, усиливалось в изменчивом шёпоте леса, мягком шелесте листьев по поверхности земли и приглушённых шагах животных, идущих по своим делам и проживающих свою очень короткую жизнь. Юнги тоже жаждал жить. Он жаждал вырваться из своих каменных оков, выпрямиться и стать гибким, как дикие кошки, которые проходили мимо него; он хотел открыть рот и заговорить, чтобы похвалить тех, кто так хвалил его! Он желал ответить на прикосновения мальчика — почувствовать, как мягкие пряди его волос проходят между пальцами так же легко, как по рукам Сокджина скользил шёлк.  Теперь Юнги сидит, полностью подавленный бурлящей в венах тоской, на северной стороне его лица растёт мох, а плющ больше не обвивает ногу. Теперь Юнги застывает над пропастью новых эмоций.

~~~

Вскоре Юнги становится ясно, что для мальчика это рутина. Он наведывается к нему каждые несколько закатов: проходит где-то от двух до семи дней, прежде чем он снова появляется из-за деревьев, но он всегда возвращается. Он садится перед Юнги и поёт ему. Несмотря на свою молодость, он поёт о любви. Он поёт о жизнях, потерянных из-за этого чувства, поёт о музыке, поёт о тоске — но все его песни так или иначе о любви. Юнги чувствует, как что-то сжимается в груди — там, где, по его предположениям, должно было биться сердце. Ему не по себе от того, что он слушает чудесный голос мальчика, замерев неподвижной статуей, в то время как ему хочется раскачиваться в такт мелодии. Ему не по себе: он совершенно голый и незащищённый, в то время как мальчик перед ним завёрнут в три слоя — его странное одеяние контрастирует с зелёными и коричневыми тонами листвы, привлекая к его фигуре ещё больше внимания. Ему не по себе: он начинает любить кого-то, чьего имени он не знает, а этот «кто-то» без понятия, как зовут самого Юнги. Но это нормально, потому что они незнакомы друг с другом — это связывает их так же, как и растущая любовь Юнги к музыке, которую исполняет мальчик.  Юнги не возражает против того, чтобы быть свидетелем певческой практики — она звучит прекрасно, даже если названия большинства предметов, мест или людей ни о чём ему не говорят. Сначала ему были настолько же непривычны и новые эмоции, распиравшие грудь, но теперь они ассоциируются с мальчиком: с мягким изгибом его носа, с круглыми, как у лани, глазами, которые смотрят на него во время пения, и с улыбкой, так явно напоминающей ему весенних кроликов. Иногда мальчик приходит с синяками, распускающимися на его коже, как полевые цветы. Юнги наблюдает за их постепенным увяданием. Это следы ярости — фиолетовые в центре и пожелтевшие по краям. Это намеренные синяки. Иногда мальчик приходит поплакать у ног Юнги. В такие дни Юнги больше всего хочется, чтобы мальчик поцеловал его — хотя бы для того, чтобы Юнги мог его утешить. Но мальчик не целует: он сидит, всхлипывая и дрожа, прижавшись к мраморным икрам, — и это самое большее, на что Юнги может рассчитывать. Он благодарен, что мальчик вообще здесь. Однажды он приводит с собой друга.

~~~

— Мы почти на месте, Тэ-Тэ, я обещаю, это действительно круто! Голос мальчика выводит Юнги из состояния лёгкой отрешённости: в его словах слышится ликование. Он называет кого-то Тэ-Тэ, и Юнги совсем немного растерян. Возможно, это животное, с которым он мог бы играть? За то время, что мальчик навещал его, он никогда никого не приводил — даже не называл своего имени, но Юнги нравилось вновь обретённое чувство, что он больше не одинок. Это заставляло его ощущать себя намного ближе к тому, чтобы быть человеком. Юнги не успевает подумать над этим основательно, потому что из-за кустов выходит его мальчик и паренёк чуть повыше, которого тот, схватив за руку, тащит за собой. Вряд ли эти двое могут считаться старше подростков, опасно балансирующих на грани взрослой жизни. Мальчик пришёл к Юнги, как ему кажется, уже несколько лет назад, хотя времена года имели обыкновение сливаться в одно целое из-за чудесного юношеского пения. — Ого, — вздыхает новичок.  Его рот в восхищении раскрывается, когда он смотрит на увядающую красоту Юнги. Несмотря на то, что плющ сдирали много раз, он снова начал подниматься по его икре, вызывая неприятное ощущение, от которого Юнги жаждет избавиться. — Как ты это нашёл, Чонгук? — тихо спрашивает незнакомец, и его глаза комично расширяются. Мальчик — Чонгук, мальчик Юнги — улыбается. — Я был на прогулке однажды. Пытался найти место, где можно было бы попрактиковаться в пении, научиться контролировать свои связки, и я просто как бы… случайно наткнулся на него, — в голосе Чонгука звучит что-то похожее на гордость. Его глаза прищуриваются, а на лице расплывается обращённая к мраморной статуе кроличья улыбка. Юнги тоже хочет улыбнуться. Наконец-то, ещё один поклонник! Это его он называл Тэ-Тэ? В животе шевельнулось смутное предчувствие, но почти тут же рассеялось. Он доверял мнению Чонгука. Он мог доверять его мнению… Верно? После мучительно долгой секунды молчания новоприбывший захлопнул разинутый рот, несколько раз сильно моргнул, но так и не смог оторвать от Юнги взгляда. — Это… Он… он прекрасен, — сказал он. Юнги почувствовал, как его переполняет гордость. Его создатель хотел, чтобы он был красивым — и вот он здесь, получает похвалу, как и было задумано! О, даже летнее солнце не смогло бы соревноваться с тем теплом, что циркулировало в его жилах! Если бы Юнги был живым существом, он бы улыбался так широко, как только мог. Но он по-прежнему находился здесь, в лесу, с двумя мальчиками-подростками, на северной стороне его лица рос мох, а по ноге снова начал ползти плющ. В тот день оба мальчика пели ему, сидя ближе, чем следовало. Их всё ещё переплетённые руки покоились на колене Чонгука.

~~~

Какое-то время Чонгук снова приходит один, без Тэ-Тэ. Его настоящее имя — Тэхён, как выяснилось. Чонгук много о нём рассказывает, и чем больше Юнги слушает, тем больше он понимает, о чём тот говорит. Но он отбрасывает это в сторону ради надежды, за которую так упорно цеплялся. Однажды, чуть больше недели спустя, Чонгук вместо привычного монолога молча изучает его. Он пробегает глазами по всему телу: по каждой выемке, по каждому сглаженному или закруглённому шву, по детализированным трещинкам на ладонях. Он просто наблюдает. Его взгляд оценивающий и тёплый. Знакомый. Юнги хочется плакать от радости. Находиться под пристальным вниманием этих любящих глаз! Именно в такие дни надежда не кажется такой уж нелепой. Взгляд Чонгука скользит по его лицу, и глаза Юнги почему-то подёргиваются дымкой. Он чувствует, как по щеке стекает влага, и даже успевает заметить потрясение Чонгука, но в этот момент небеса разражаются ливнем и его слёзы смешиваются с каплями дождя. Так легко.

~~~

В один из таких дней, когда ничто не мешало одностороннему диалогу, Чонгук вдруг замолкает и смотрит на Юнги, который больше внимания уделял солнечному свету, превращающему волосы Чонгука в золотые нити, чем его словам. Мальчик поднимается с решительным видом, слегка нахмурив брови. Потом он медленно подходит к Юнги. Его шаги почти невесомы в холодном воздухе; под ним, разбросанные по лесной подстилке, хрустят сухие листья. Чонгук останавливается прямо перед ним, глядя снизу вверх. Юнги отмечает, что они почти одного роста, хотя он сидит на резном пьедестале, а Чонгук просто стоит на земле.  Если бы сердце Юнги могло, то колотилось бы опасно громко. Он бы придвинулся, чтобы прижаться к руке, которую Чонгук положил на его холодную щёку, он бы уткнулся носом в тепло его ладони и улыбнулся ему. Но он не может и не делает этого. Всё внутри него замирает — испуганно и трусливо: Чонгук шепчет что-то, что он не в силах разобрать и что звучит чудовищно похоже на «Тэхён-а». Он медленно наклоняется к нему — и это то, чего Юнги так ждал. Мальчик с красивым голосом и нежными словами, который приходил к нему поговорить, спеть, а иногда и просто посидеть тихо, который убирал ползучий плющ с его ноги. Мальчик с улыбкой весенних кроликов, прыгающих у его ступней, мальчик со смехом ярче солнца и мелодиями, которые прятались за его губами и только и ждали, чтобы вырваться на свободу и коснуться слуха Юнги. Мальчик — Чонгук, — чьи губы, слегка приоткрытые в нерешительности, зависли теперь всего в дюйме от мраморных губ Юнги.  Пожалуйста, сделай это, безмолвно призывает Юнги. Я так долго ждал. Поцелуй меня, верни к жизни, спой мне! Ресницы Чонгука трепещут; он закрывает глаза, когда целует Юнги — нежно, тепло и бархатно, и так похоже на поцелуй Сокджина, полный любви и робости. Юнги чувствует, как внутри него нарастает тепло, которое согревает его, когда Чонгук отстраняется. Оно стремится наружу, к пальцам рук и ног, и он чувствует, как формируются его органы — и, всемогущие боги, это больно. Это смерть? Эта боль — это и есть смерть? «Стоило бы умереть за поцелуй настоящей любви», — рассуждает он, чувствуя, как его кончики пальцев, обозначенные в мраморе всего лишь линиями, начинают отделяться друг от друга. Чтобы пошевелить ими, ему придётся буквально разорвать свою ладонь.  Как только его рот согревается, он с трудом разлепляет сухие губы. И первое, что он делает, — это издаёт страдальческий стон, позволяя себе свернуться калачиком, пока его внутренности перемещаются и встают на место, а в груди пульсирует боль. Подождите, что это была за пульсация? Это его сердце?! Чонгук обернулся на шум, закричал, когда увидел статую, лежащую на земле, и закричал ещё громче, когда понял, что статуя — это человек. Юнги мысленно проклинает отвратительную пульсацию в груди, которая, кажется, не собирается покидать его тело. Тепло от превращения быстро исчезает, и это первый раз, когда собственная нагота в зимнее время беспокоит его. Он ёжится. Чонгук делает осторожный шаг вперёд.  — П-привет? — окликает он. Юнги хмыкает, пока не в состоянии произнести ни слова. — Ты… статуя… ты был человеком? Или ты… стал им? Юнги сглатывает, испытывая новое ощущение, от которого морщится. — Сейчас я такой же человек, как и ты, — Чонгук вздрагивает от его слов, и Юнги встаёт, становясь немного меньше ростом без своего пьедестала; по его коже пробегают мурашки. Чонгук прикрывает глаза и пищит. — Боже милостивый, ты голый, — бормочет он. — Господи, ты голый.  Чонгук снимает верхнюю одежду, накидывая её на плечи Юнги, и тепло мгновенно проникает в его кожу. Ткань пахнет Чонгуком, ветром, лёгким привкусом дыма и чем-то пряным, что он не может определить. Юнги обхватывает её руками и смотрит на Чонгука, который выглядит… озабоченно. Он не кажется благодарным за человеческое присутствие Юнги, как он ожидал, и это заставляет его чувствовать себя невероятно маленьким. Чонгук выглядит смущённым и озабоченным, но больше не испуганным. Ему любопытно, и он пытается сдерживать это, но морщинки между его бровями всё равно выдают правду. Юнги обнаруживает, что от пристального взгляда ему хочется сжаться в точку ещё более маленькую и незначительную. Ему не нравится это чувство. — Меня зовут Чонгук, — медленно произносит он. — Ты знаешь, где находишься? Юнги, как ни странно, ощущает, что с ним разговаривают свысока. — Меня зовут Юнги, — ровным голосом отвечает он. — Я… мы в лесу. Чонгук выглядит немного озадаченным, но его лицо разглаживается, прежде чем он заговаривает снова. — Ты… статуя? — спрашивает он. Юнги качает головой.  — Был, но теперь уже нет. Поцелуй настоящей любви освободил меня, — в конце его голос становится тихим, почти неуверенным. Ему хочется снова покачать головой. Чонгук издаёт смешок, слегка улыбается, надеясь, что он шутит. Но улыбка сползает с его лица, когда он понимает, что Юнги серьёзно, что он убеждён в своих словах. Юнги видит, как тот снова хмурится, и чувствует неприятную боль в животе. — Прости, я… думаю, это ошибка? — Чонгук звучит ещё более потерянно, чем он сам. Юнги хмурится — это чувство незнакомое, но инстинктивное. — Только тот, кто по-настоящему влюблён, может вызвать такие изменения, — тихо говорит он. Долгую секунду Чонгук выглядит сбитым с толку, и Юнги хочется фыркнуть. Но затем осознание озаряет его лицо, и Юнги охватывает чувство, которое он не смог определить — тревога? Грусть? — Это твой Тэхён, не так ли? — спрашивает Юнги, и его голос всё ещё звучит слишком тихо. Чонгук резко поднял голову: его лицо стало ярко-розовым явно не из-за свежего воздуха. — Нет, — лепечет он. — Я… Ну, нет, я не… Я так не думаю, — он неуверенно замолкает, и чувство, которое до сих пор жалило подсознание Юнги, всплывает на поверхность и укрепляется. Он знал всё это время. Он видел, как они прижимались друг к другу в тот день, когда Чонгук привёл его в лес. Он видел, как тот вёл его за руку на поляну и как они переплетали пальцы. Он видел: когда Тэхён смотрел в сторону, Чонгук обжигал его ласковым взглядом так, будто пел для него. Юнги знал, но всё-таки хотел верить. — Песня, — говорит он. Чонгук удивлённо моргает. — Песня? — Та, которую вы пели недавно. Как всё прошло? Чонгук краснеет ещё сильнее. — Ты видел это? Или, э-э, ты… слышал? Юнги кивает на оба вопроса. — Ты смотрел на него, когда пел. Я помню те слова любви, которые ты обычно поёшь, но когда вы были вместе, всё было по-другому. Это звучало… не так грустно. Чонгук отводит взгляд, неловко потирая запястья и изо всех сил стараясь не смотреть на (почти) обнажённого человека перед собой. — Он… действительно мне нравится.  — Ты любишь его. Чонгук негромко мычит, возможно, в знак подтверждения. И тогда разум Юнги устанавливает связи. — Ты по-настоящему любишь его, — догадывается он, — и именно поэтому я стою перед тобой как человек. Но ты влюблён не в меня. Чонгук сглатывает, глядя на него из-под тёмной чёлки.  — Мы должны купить тебе какую-нибудь одежду, — говорит он себе под нос, меняя тему. Он машет Юнги ладонью, и они начинают идти, минуя кустарники и углубляясь в лес. Юнги оглядывается на пьедестал, который он покидал совсем ненадолго.

~~~

— Я не подумал об этом как следует, — жалуется Чонгук. Они стоят на краю леса, глядя на длинный ряд зданий, построенных из одинакового белого кирпича. На гравийной дорожке перед ними в беспорядке расставлены большие незнакомые предметы на колёсах со стеклянными проёмами в корпусе. Небо над ними, как всегда, голубое и чистое, без единого облачка. — А мы не можем просто пойти к тебе домой и забрать одежду? — спрашивает Юнги. — Чувак, ты голый, — стонет мальчишка. Юнги хмурится. — Что такое чувак? Чонгук издаёт приглушённый звук, пряча лицо в ладонях.  — Оставайся здесь, ладно? — говорит он. Юнги выглядит обескураженным, но кивает, расставляя ноги в стороны и отмечая, что скорость у Чонгука такая же, как у воробьёв, которые стайкой налетали на Юнги летом. Он очень быстро понимает, что человеку стоять гораздо утомительнее, чем статуе. Минуту спустя его охватывает любопытство, и он переступает с ноги на ногу. Чонгук сможет отыскать его, верно? Он начинает с того, что двигает своим телом. Он с восторгом обнаруживает, что пальцы рук и ног шевелятся почти одинаково, потом морщит нос и гримасничает всеми возможными способами. Он вытягивает ноги так же, как, по его наблюдениям, делал Чонгук: встаёт на всю стопу и наклоняется, пока его ладони не касаются земли, а ноги не начинают гореть. Новые ощущения, как же они были прекрасны! Когда он выпрямляется и пробует подпрыгнуть, ему кажется, что по ногам бьют, и он, взвизгнув, отступает в высохшую листву на краю леса. Затем набирается смелости и идёт в сторону зданий, к одному из больших объектов на колёсах — тёмно-зелёному, с короткой передней частью и длинной, выдолбленной нижней. Он глубоко вдыхает свежий воздух и с удивлением обнаруживает, что внутри объекта находится человек. Он тоже обнажён, как и Юнги, и одет в почти такую же куртку, как у него. Юнги смотрит на узкие сонные глаза, мягкие зеленовато-серые волосы, похожие на едва заметную поросль мха, и маленький круглый нос. Незнакомец почему-то в точности повторяет его движения. Когда он наклоняется влево, человек, находящийся внутри, тоже наклоняется влево. Когда он открывает рот, человек делает то же самое. Это становится своего рода игрой: он мечется из стороны в сторону и корчит рожи, пытаясь сбить незнакомца с толку — каким же наслаждением было думать о себе как о личности! — но тот следует за ним каждую секунду. Юнги улыбается так широко, что видны все его зубы, и на губах человека тоже расцветает улыбка. Он слышит бегущие шаги и лёгкий свист ветра, прерываемый голосом Чонгука. — Юнги? Чёрт возьми, если он ушёл, то клянусь богом… — шипит мальчишка. Юнги бросает взгляд на странный предмет и человека внутри, прежде чем обойти его, чтобы увидеть Чонгука в новой куртке и с охапкой одежды в руках. Тот выглядит таким же растерянным, каким был Юнги перед его уходом. — Чонгук, в этой… штуке кто-то есть, — говорит он, и Чонгук оборачивается, натыкаясь на фигуру Юнги. Он быстро подходит и качает головой. — В машине никого нет, Юнги, они на работе. — В машине? — То, на что ты смотришь, — это машина. Технически, джип. Юнги повторяет новые слова, пробуя их на вкус. Чонгук протягивает ему одежду. — Вот, это для тебя… Э-э, надень, — Юнги с любопытством берёт вещи, замечая, что почти все они чёрные. Подушечками пальцев он чувствует их мягкость, напоминающую о птицах, которые устраивают гнёзда на его ладони каждые несколько лет. По указке Чонгука он снимает его куртку, когда мальчик говорит ему, что и как надевать — иногда Юнги путается, видя, что некоторые вещи спереди и сзади выглядят одинаково, и Чонгуку становится немного не по себе, но Юнги воспринимает это спокойно. Мальчик вдохнул в него жизнь, подарил человеческое существование. Это было самое малое, что он мог сделать, чтобы тот чувствовал себя комфортно. Последним штрихом были ботинки, как у Чонгука (по их верху зигзагообразно тянулись странные нити, которые мальчику пришлось завязывать за него), а потом Юнги выпрямляется и оглядывается по сторонам. — Что теперь? — спрашивает он. — Я, наверное, должен отвести тебя к себе домой, — неуверенно произносит он. — А как насчёт человека в… джипе, да? — Юнги, в джипе никого нет, это твоё отражение. — Отражение? Чонгук вздыхает.

~~~

Юнги уже бывал в таком доме однажды, когда Сокджин вырезáл только тело Юнги, чуть-чуть не доходя до таза. Это было маленькое деревянное помещение: толстая циновка в дальнем углу, покрытая подобием одеяла, большой рабочий стол по одну сторону и отдельная комната для личных дел — по другую. Оно было тихим, защищённым от непогоды, тёплым и затхлым, но не неприятным. Там создавалось ощущение укрытия, а шелест ветра снаружи становился ритмом для рассеянного пения Сокджина. Дом Чонгука был похожим, но в то же время совсем другим. Здесь так же тихо, тепло и безопасно. Интерьер отделан панелями из тёмного дерева, а под ногами у них расстилается что-то вроде искусственной травы, подстриженной очень коротко — её беловатый цвет напоминает перья на грудке зяблика. В любом направлении, куда бы Юнги ни посмотрел, есть странные приспособления — даже наверху, — и воздух не застаивается, потому что одно из таких приспособлений вращается вокруг своей оси. Он вдыхает мягкий воздух и ощущает запах Чонгука и ещё чего-то, что Юнги не может различить. Они проходят мимо двух деревянных дверей, прежде чем Чонгук открывает третью и приглашает его внутрь. — Это моя комната, — говорит Чонгук. — Ох, ну, в общем, чувствуй себя как дома. Юнги не понимает, что означают его слова, но всё равно опускается на пол, прислоняясь спиной к деревянным ножкам кровати и внимательно осматриваясь. К деревянной отделке стен было приклеено очень много листков бумаги: некоторые переливались яркими цветами и пестрели хаосом рисунков, другие были очень простыми, монохромными, с жирными надписями по центру. Юнги узнаёт саму бумагу по эскизам, которые Сокджин делал для него — они всегда были разбросаны по рабочему столу, полу, иногда даже по кровати. Многие вещи в доме Чонгука перекликаются с воспоминаниями о Сокджине, которые со временем почти не поблёкли: в конце концов, это было всё, за что Юнги долгое время мог держаться.  Раздаётся стук в дверь, и Чонгук открывает её, замерев на пороге и что-то тихо бормоча тому, кто там стоит. Ему отвечает более низкий голос, и Юнги распознаёт в нём Тэхёна. Почему здесь был тот другой парень? Чонгук отодвигается, и Тэхён заходит в комнату, останавливаясь, как вкопанный, когда видит сидящего на полу Юнги.  — Ого, — выдыхает он. Совсем как тогда, когда впервые увидел его. Юнги пялится на него, не находя слов. Он хочет объяснить, почему стал человеком, хочет рассказать о магии, которая была в руках Сокджина, о любви, которую Чонгук питал к Тэхёну, и почему это было необходимой лазейкой для его человеческого существования — но слова застывают у него на губах, когда Тэхён смотрит на него, разинув рот. Теперь Юнги хочется огрызнуться, и он с трудом сдерживает этот порыв. — Он такой… настоящий, — Тэхён скорее утверждает, чем спрашивает. Чонгук испускает едва слышный вздох.  — Да, он настоящий. Я же говорил тебе, что я не сумасшедший.  — Как?.. — Я не знаю, — лжёт Чонгук. Тяжесть его слов кислотой оседает в горле Юнги. — Он… Он знает, что происходит, где он находится и всё такое? Юнги хмуро смотрит на них. — Да, он знает. Меня зовут Юнги, — говорит он. И не может скрыть горечи в своём голосе. Тэхён, сам того не ведая, был причиной его жизни, да, но он также был причиной того, что Чонгук не смог и не полюбил Юнги так, как то предрекал Сокджин. Он чувствует тошнотворную обиду на Тэхёна — незаслуженную, но заметную. Тэхён выглядит озадаченным и, на самом деле, немного смущённым. — Прости, Юнги, — скороговоркой выпаливает он, протягивая к нему руку. — Меня зовут Тэхён! Юнги хмуро смотрит на его раскрытую ладонь, пока тот не убирает её.  — Э-э-э… извини, — снова говорит Тэхён. У Юнги возникает ощущение, что паренёк не знает, как себя вести в его присутствии. Это более чем взаимно. — Ты принёс ему какую-нибудь одежду? — спрашивает Чонгук. — Принёс, но я не думал, что он… Ну, будет настоящим, — отвечает Тэхён. Он снимает с плеч большую сумку и достаёт ещё несколько вещей, включая упаковку того, что Чонгук называл «нижним бельём». Несмотря на то, что Юнги не хочет надевать одежду Тэхёна, он благодарен за тепло, которое она дарит, поэтому принимает протянутую ему стопку с лёгким кивком. Чонгук наклоняется к Тэхёну ближе, чем того требует ситуация, и что-то шепчет ему. Тэхён отвечает так же тихо, и они остаются в таком положении минуты две. Наконец бросив последнюю жаркую реплику, Чонгук отстраняется и быстро смотрит на Тэхёна, прежде чем повернуться к Юнги. — Мы собираемся отвести тебя в магазин, — говорит он. — Это такое очень большое здание, и там есть много одежды, еды, рюкзаков, обуви и всего остального. Мы дадим тебе возможность выбрать, что купить, хорошо? Юнги не знает, что такое рюкзаки и что под собой подразумевает покупка, но соглашается. Они снова выходят на улицу и направляются к маленькому ржавому джипу, внутри которого болтается что-то красное. Юнги садится между двумя парнями — их плечи неудобно прижимаются к его собственным — и прислоняется спиной к холодному стеклу заднего окна. Хмурится, размышляя. — Не могу поверить, что это происходит на самом деле, — бормочет Тэхён, заводя машину. Юнги пытается скрыть панику на лице из-за внезапной вибрации и шума, но не может сдержать возглас протеста, который вырывается наружу, как только они начинают двигаться. — Это небезопасное место, — сообщает он. — Мы падаем! Тэхен хихикает, одаривая его широкой улыбкой. — Мы едем! Всё в порядке, вот увидишь, — говорит он. Юнги прищуривается от этой улыбки, обнаруживая, что его решимость ненавидеть парня уже угасает. (Он винит в этом тепло от соприкосновения их плеч и борется с холодом, проникающим через открытые окна.)

~~~

Магазин, опять же, оказался совсем не таким, каким Юнги его себе представлял. Здесь много фруктов: некоторые из них он узнал, потому что видел поздним летом, когда их тяжёлые и спелые плоды висели на ветвях и часто падали на землю нетронутыми — животные подъедали их только иногда. Но есть и другие фрукты, которые ему незнакомы, и он берёт один такой с крупными шипами, изучая его. На его верхушке — жёсткие зелёные побеги, а низ утыкан складчатыми чешуйками, похожими на змеиные. Он обнаруживает, что крепко сжимать их больно, поэтому он старается ослабить хватку, пока они идут. Чонгук и Тэхён позади него хихикают, но он этого не замечает. Он бродит по магазину, удостоверяясь, что это действительно очень большое здание. Он видит вещи, похожие на те, что подарили ему Тэхён и Чонгук, но игнорирует их. Нет смысла иметь больше одного вида одежды, рассуждает он.  Зачем ему ещё рубашки? Он выбирает по меньшей мере четыре упаковки носков, завёрнутых в тот же прозрачный материал, что и нижнее бельё, которое подарил ему Тэхён, и отворачивается, беспомощный — теперь у него заняты руки. Чонгук держит в руках что-то вроде корзинки и кивает. Юнги аккуратно кладёт туда свои находки, лишь мимолётно взглянув на узор, похожий на крапинку, отпечатавшийся на его ладони.  Тэхён пытается завязать с ним разговор, но Юнги молчал слишком долго: теперь же он обнаруживает, что предпочитает медленно и тщательно подбирать слова и говорить только тогда, когда посчитает важным. С Тэхёном это важным не кажется. Чонгук подходит к нему спустя двадцать минут, проведённых около новых носков. — Юнги, тебе нужен рюкзак? Он хмурится, не понимая, что тот имеет в виду. — Звучит не очень приятно. Нет, спасибо. Тэхён хихикает, и Чонгук бросает на него сердитый взгляд. — В этом нет ничего неприятного. Рюкзак — это такая сумка, которую Тэхён носил на спине, когда приходил ко мне домой. Там лежала его одежда.  — И я… тоже должен его надеть? — спрашивает он. Чонгук качает головой. — Тебе нужно надевать его только тогда, когда ты хочешь что-то взять с собой, но не хочешь, чтобы это было у тебя в руках. Юнги это кажется невероятной идеей, и он кивает. Чонгук указывает себе за плечо и ведёт Юнги по глянцевой дорожке к секции, где на стене выстроилось множество таких рюкзаков. Долгое время ни один из них не привлекает внимания Юнги. В основном они чёрные, как и одежда, которую ему подарили. Однако в дальнем углу стены висит рюкзак, который магическим образом притягивает его ближе. Он тоже чёрного цвета, но на нём изображена мордашка, нарисованная глянцевыми белыми и красными красками. У существа маленькие ушки, закруглённые и загибающиеся кверху. Юнги нетерпеливо спрашивает Чонгука, как это называется. — Персонаж? Юнги хмурится. — Нет, рюкзак. Как его зовут? — Я не думаю, что у самой вещи есть имя, но персонажа зовут Кумамон, — Юнги с любопытством повторяет это имя, протягивая руку, чтобы снять рюкзак со стены. Он ему по размеру — по крайней мере, Юнги так думает, — и Чонгук помогает продеть руки в лямки. Юнги хватается за них и взволнованно оборачивается, замечая, что и Чонгук, и Тэхён скрывают улыбки. — Что? — спрашивает он. Чонгук смеётся и качает головой. — Ничего, Юнги. Рюкзак симпатичный просто. Юнги снимает его с плеч и кладёт в корзину, в которой уже нет места. — Это было последнее? — спрашивает он. Чонгук кивает. — Если только ты не хочешь купить чего-нибудь ещё.  Юнги хмурится и морщит нос. — Носки? Чонгук вздыхает, но этот звук тонет в недоверчивом смехе Тэхёна. 

~~~

Была глубокая зима, когда Юнги захотел посмотреть город. Жить с Чонгуком оказалось непросто, потому что человеком Юнги быстро уставал буквально от всего. Он часто спал допоздна, завернувшись в тёплые одеяла на гостевой кровати. Когда он озвучивает своё желание, Чонгук выглядит по меньшей мере удивлённым. — Ты пролежал в постели три дня и вдруг захотел в город? — спрашивает он, с интересом глядя на тарелку с густой и сладкой овсяной смесью. Юнги кивает. — Хорошо, — бормочет Чонгук. — Похоже, нам обоим сегодня нечем заняться, так что я не вижу причин для отказа.  Юнги широко улыбается и возвращается в свою комнату, чтобы забрать Кумамона. В рюкзаке лежит сменная одежда, бутылка воды (просто чудо! Портативная вода? Ну что за идея!) и запасная пара носков. На всякий случай. Опытным путём Юнги выяснил, что Тэхён был единственным из пары друзей, у кого имелась машина — тот самый джип, на котором они ездили в магазин. Они вместе ждали его внизу, и Тэхён подъехал через минуту. Оказалось, что город и близко не такой большой, каким его описывали двое спутников Юнги. Масштабных зданий здесь всего пять, и они расположены бок о бок так плотно, что скорее напоминают одно. Ещё есть четыре других автомобиля, три из которых так же были джипами. За одним из одиночных домов, по словам Чонгука, начинается лес, где Юнги ждал его после превращения в человека. Это место очень необычное, очень тихое и очень маленькое. Юнги обнаруживает, что при виде него испытывает облегчение. Сначала Чонгук ведёт его в музыкальный магазин, и Юнги уверен, что он попал в неизведанный рай. Внутри находятся странные вещи, которые он не мог себе представить ни в одном из своих долгих размышлений: сложные струнные штуковины и инструменты с полым дребезжанием, но что вызывает у него наибольший интерес — так это стоящий в углу глянцевый крупный предмет. Он сиял цветом белой слоновой кости, столь похожим на кожу Юнги. Он сразу же шагает к нему и садится на маленькую скамеечку. Юнги замечает, что ему нужно нажимать. Там было много белых полосок — тонких и параллельных, иногда разбавленных чёрными покороче. Он прикасается к ним и удивляется, когда они прогибаются под его пальцами и издают звук — прекрасный звук, который находит отклик в его душе. Он смотрит на них с благоговением. — О, это наш Стэйнвей! — восклицает незнакомый парень, приближаясь к нему с улыбкой в форме сердечка на лице. — Стэйнвей? — тихо повторяет Юнги. Чонгук и Тэхён беседуют в дальнем углу, так что Юнги с любопытством взирает на парня со своего места. — Ага! Это единственное пианино в магазине, но обычно люди слишком напуганы, чтобы сюда подойти. — Почему? — Думаю, они просто боятся ему навредить, дорогой. Юнги моргает, глядя на этого необычного человека. У него какой-то особый акцент и темперамент: Юнги такого ещё не встречал, такого не было ни у одного из трёх людей, которых он знал. Слова парня звучат так, что создают странную выразительность.  — Я тебя здесь не видел, — он улыбается Юнги сверху вниз. Юнги мягко пожимает плечами, тоже позволяя себе улыбнуться.  — Я… новенький. — Приятно познакомиться, новенький. Меня зовут Хосок, — Юнги требуется секунда на осознание, а потом он снова моргает. — Меня зовут Юнги, — говорит он, чувствуя, что должен прояснить. Ну правда, у кого могло быть имя Новенький? Улыбка Хосока становится чуть шире, и он протягивает руку, как это делал Тэхён, когда впервые представлялся. Юнги предполагает, что это просто знакомство. Он осторожно берёт его ладонь в свою, обнаруживая, что ему очень нравится ощущать прикосновение чужой тёплой кожи к своей, и разрешает Хосоку осторожно дёргать их руки вверх-вниз — его хватка крепкая, но не удушающая. Это приятно. Хосок чуть отстраняется и указывает на пианино. — Ты играешь? — Юнги качает головой. — Я никогда раньше не видел пианино, — тихо говорит он, а затем быстро добавляет: — То есть… видел, только не такое.  Хосок смеётся, и этот звук растрёпанным, но мягким эхом разносится по маленькому музыкальному магазинчику. Юнги улыбается, по-настоящему улыбается — широко, чисто и искренне. Невысокий парнишка с тёмными волосами подходит к Хосоку сзади, и Юнги клянётся, что он сам мог бы быть высечен из мрамора: это было единственным объяснением его красоты. Его глаза были ýже, чем у Хосока; губы пухлые, щёки округлые, но подбородок острый — Юнги удивляется, как может существовать такая двойственность. Его улыбка такая же мягкая, какой кажется его кожа, а маленькие ладони выскальзывают из рукавов и ложатся на край пианино. Юнги чувствует, как его собственное лицо неловко вспыхивает. — У вас всё хорошо? — спрашивает парнишка, обращаясь в основном к Хосоку. Тот кивает и слегка улыбается. — Просто показываю… — Юнги, — бормочет Юнги. — Просто показываю Юнги наше пианино! Красивый парнишка тоже улыбается, из-за чего его глаза сужаются в крохотные полумесяцы. И — Юнги был готов руку дать на отсечение — магия Сокджина ещё никогда не заставляла его ощущать настолько отчаянную тягу к человеку. Связь со своим создателем была естественной и крепкой, да. Несомненной. Влечение к Чонгуку было сильным — почти таким же сильным, как к Сокджину. Но этот человек — этот красивый, обворожительный парнишка, чьего имени Юнги не знал и чью историю ему ещё только предстояло услышать… Этот человек притянул его самым худшим (или лучшим?) образом. — Ты ведь новенький в городе, верно? — спрашивает он. Чем больше он говорит, тем приятнее Юнги становится слушать его голос. — Да… Наверное, да. Но, кажется, все остальные и так это знают, — Юнги застенчиво усмехается, опуская глаза. — Могу я открыть тебе секрет? — доверительно спрашивает он. Хосок смотрит на него с удивлением. — Какой? — шепчет Юнги. Он наклоняется и понижает голос, как будто они делятся настоящей тайной.  — Это потому что ты милый. Юнги не знает, что это значит, но, судя по блеску в чужих глазах, это был своего рода комплимент — и от осознания этого у Юнги загораются щёки. — Спасибо, — говорит он и тихо смеётся. Он ловит себя на том, что улыбается чересчур широко, и прикусывает губу, пытаясь сдержать улыбку. На заднем плане Чонгук и Тэхён разговаривают приглушёнными голосами и постоянно переглядываются, но Юнги игнорирует это и сосредотачивается на морщинках у глаз парнишки, лёгкой улыбке на его лице, маленьких ладонях и передних зубах, которые подходили друг другу восхитительно неидеально. Юнги сосредотачивается на них и упускает момент, когда Хосок ретируется в сторону. — Ты здесь с кем-то? — спрашивает этот парнишка с дерзкой улыбкой и мягкими чёрными волосами, спадающими на лоб.  — «Здесь» — это в магазине? Или в городе? — уточняет Юнги. Он понятия не имеет, откуда у него столько смелости, чтобы ответить именно так, но, похоже, ничего не может с собой поделать. Тот улыбается, чуть посмеиваясь. — Вообще, я имел в виду в городе, но подойдёт и то, и другое, — Юнги чувствует, что тоже улыбается. — Я не очень помню, как меня занесло в город, но в магазин я зашёл с Чонгуком и Тэхёном. Они вон там, — он указывает в угол, где шепчутся, склонившись друг к другу, эти двое. — А, влюблённые пташки! — понимает парнишка.  Юнги как-то загадочно хмыкает. Они и правда близки, как голуби, гнездящиеся на ветвях высоких деревьев, которые Юнги называл своим домом. — Откуда ты их знаешь? — спрашивает собеседник. То, как уверенно он демонстрирует интерес, может показаться отталкивающим, но Юнги никогда на самом деле подробно не отвечал ни на чьи вопросы. Ведь обычно он сам их задаёт, сам учится, сам проявляет необузданное любопытство. Он рад, что наконец-то может рассказать о себе, пусть даже это какие-то простые вещи.  — Они, э-э… в определённом роде просто нашли меня, — он кивает сам себе, размышляя. — Этот город, он… как бы возник из ниоткуда. По крайней мере, мне так показалось. Я потратил много времени на поиски других людей — тех, с кем я мог бы быть рядом. — И теперь ты здесь, — заканчивает парнишка. — Теперь я здесь, — повторяет Юнги. Они улыбаются друг другу. — Юнги, — зовёт Чонгук. Юнги отводит взгляд от очаровательного юноши и смотрит на него. — Когда ты хочешь посетить другие магазины? Юнги хмурится. Он не хочет отсюда уходить.  — А это обязательно? — тянет он. Его голос звучит более раздражённо, чем он ожидал, и парнишка около него смотрит сверху вниз, улыбаясь. Чонгук выглядит озадаченным. — Ну, я… думаю, что нет, — бормочет он, и его будто слышно всему магазинчику. Юнги улыбается.  — Тогда я бы хотел остаться ненадолго, — он снова поднимает взгляд на парнишку. — Я сейчас занят одним делом. Тот наклоняется к нему, и сердце Юнги пропускает три удара. — Меня зовут Чимин, — говорит он. Слоги вертятся у Юнги в голове, пока не возвращаются обратно на язык. — Чимин, — повторяет он. — Мне нравится. Чимин широко улыбается ему, и Юнги клянётся: если это и значит быть человеком, то он очень, очень рад, что Чонгук был влюблён, когда целовал его.

~~~

В итоге Юнги проводит довольно много времени в маленьком музыкальном магазинчике и довольно хорошо узнаёт и Чимина, и Хосока. Ещё он отлично освоился с клавишами пианино и обнаружил, что выражать то непонятное, для чего он пока не мог подобрать слов, было намного проще с помощью музыки. Чимин научил его основам игры на материале песни «Палочки для еды» и нескольких других, и с тех пор Юнги не отлипал от пианино. Он понял, для чего предназначались педали внизу: нажатие на них помогало продлевать звук. Он начал складывать мелодии воедино и осознал, что ноты — это единственное, что он умеет читать, и очень этим гордился. Он дочитал до половины сборника песен с инструкциями — там были как незамысловатые, так и сложные произведения с величественным звучанием. Последние напомнили ему о Сокджине, и Юнги подавил тоску. Сейчас ему нельзя на нём зацикливаться. Вместо этого он сосредоточивается на Чимине, который стоит, прислонившись к стене напротив пианино, и улыбается, слушая его игру. У него мягкие щёки, а глаза при улыбке превращаются в полумесяцы, и это неизменно заставляет сердце Юнги учащённо биться. Честно говоря, он не думает, что когда-нибудь привыкнет к этому чувству.

~~~

— Чонгук, — выпаливает Юнги, пугая мальчика, сидящего на кровати. Чонгук поднимает глаза от книги и, откинув назад голову, видит Юнги, который растянулся на полу спальни. — Что? — спрашивает он. Юнги требуется некоторое время на то, чтобы сформулировать просьбу. — Я… Можешь ли ты, знаешь… Тыможешьнаучитьменячитать? — он выдыхает. В воздухе повисает долгая пауза, и Юнги почти чувствует, как Чонгук хмурится, но он предпочитает смотреть в потолок над собой с непреклонным упрямством. Он не сдастся и не посмотрит на него — особенно сейчас, когда его щёки прямо-таки полыхают. Чонгук слегка фыркает, забавляясь. Юнги моргает. — Конечно, — говорит он. Юнги подавляет замешательство от такой неожиданной уступчивости Чонгука и вместо этого задирает голову. Для него Чонгук перевёрнут верх ногами, но он всё равно видит, как тот улыбается. — Ты… Неужели так просто? — спрашивает Юнги. Улыбка Чонгука становится немного грустной. — Это ведь моя вина, что ты оказался здесь. Я хотел бы тебе помочь. Юнги морщит нос. Он хочет возразить, но понимает, что не может: в принципе, Чонгук прав. Он — причина, по которой Юнги жив, и в этом он прав. Однако он не в силах избавиться от чувства, что должен поспорить и с этим тоже. — Когда ты хочешь начать? — спрашивает Чонгук. Юнги сглатывает и расслабляет шею, позволяя потолку снова появиться в поле зрения. — Как можно скорее. В результате менее чем через час Чонгук приглашает ещё одного своего друга по имени Намджун. Он высокий и долговязый, и он почему-то напоминает Юнги о маленьких коричневых яйцах, которые птицы обычно откладывали в гнёзда на его вытянутой ладони. Юнги не совсем улавливает направленность своих мыслей, поэтому просто бормочет:  — Мне нравится твоё… яйцо.  Намджун громко смеётся, отчего его лицо идёт морщинками, и Юнги не понимает, почему его слова прозвучали глупо, но всё равно хмурится. — Это не то, что я хотел сказать, — говорит он. Намджун вытирает слезу и кивает ему. — Я знаю. Вот почему это было так чертовски забавно. Писать оказывается намного сложнее, чем читать, даже если на данный момент Юнги едва может различить уже готовые иероглифы. Но читать у него получается лучше и быстрее, и он начинает находить небольшие способы определить, что стоит первым по порядку, а что должно быть следующим, чтобы получился слог. Намджун при этом выглядит так, словно учит кого-то, у кого навыков намного меньше, чем у Юнги. Но он никак это не комментирует. Он добрый и терпеливый, и благодаря его голосу и словам Юнги схватывает материал на лету. Намджун разговаривает так, будто он тоже из времён Юнги: он глубокий человек и запросто мог бы стать одним из тех замечательных философов, которых Сокджин всегда мечтал однажды посетить. Даже о самых обыденных вещах он рассуждает, сверкая глазами, — например, о том, какие согласные могут следовать друг за другом, а какие нет. Он вежливо извиняется за свой пиликнувший мобильный, а затем пытается объяснить Юнги, как работают телефоны, хотя тот уже смутно с этим знаком.  Намджун мудрый, и если бы сердце Юнги уже не было отдано Чимину, он мог бы легко в него влюбиться. Но его мысли продолжают возвращаться к Чимину, к его губам, таким похожим на губы Сокджина, к слегка искривлённым передним зубам, к телу, как у Адониса, которое скрывается под мешковатой рабочей одеждой, к его ладоням, таким маленьким и хрупким, лежащим на крышке пианино, когда Юнги на нём играет.  — Намджун, — бормочет он, прерывая разговор о восприятии красоты в обществе (что, по его мнению, соответствует представлениям о Чимине), и бросает на него взгляд. — В чём дело? Тебе нужна помощь? Я знаю, что есть две или три гласные, которые действительно очень похожи. Если ты испытываешь с ними затруднения, я мог бы… — Нет, — говорит Юнги. — Я хочу написать имена. Своё. И имена всех, кого я знаю. Намджун выглядит немного удивлённым.  — Ну… хорошо. У тебя есть твоё имя — Юнги, которое состоит из четырёх символов. Разбери его по частям, а я помогу тебе, если понадобится, да? В твоей голове уже есть необходимая база.  Юнги хмурит брови. Он бросает быстрый взгляд на свои заметки и старательно пишет Ю, а затем Н. Это самая простая часть. Он ещё секунду смотрит на записи, прежде чем добавить комбинированное ГИ, и поднимает глаза на Намджуна, зная, что тот уже наблюдает за ним, и молча ожидая его одобрения. Намджун улыбается. — Ты действительно хорошо справился! Честно говоря, уровень твоей способности к обучению поражает. Однако, — Намджун деликатно забирает карандаш у Юнги, и в его больших ладонях карандаш кажется совсем тоненьким, — ты забыл, что перед гласной стоит пауза. Иногда это трудно запомнить, но это необходимо, если ты пользуешься скорописью.  — Скорописью? — …В другой раз. Это сокращённый вариант слов и фраз, который поможет тебе быстро их запомнить, потому что в повседневной жизни мы пишем в спешке и беспорядке. Но скоропись обычно не предназначена для начального обучения. Юнги понимающе кивает и снова практикуется на своём имени, в этот раз добавляя тот иероглиф паузы, который Намджун нарисовал поверх оригинала. Он пытается писать так же плавно и шустро, как Намджун, но обнаруживает, что его пальцы предпочитают лежать на клавишах пианино, а не сжимать карандаш. Его руку вдруг начинает сводить болезненная судорога. Но он продолжает. Он несколько раз проговаривает про себя имя Сокджина, прежде чем нерешительно вписать его под своим, с изумлением обнаруживая, что их иероглифы выстраиваются в ряд аккуратно и почти идеально, пусть и немного кривовато. Юнги задаётся вопросом, писал ли Сокджин когда-нибудь его имя, но потом вспоминает, что создатель никак его не назвал, потому что Юнги был для него не более чем красивой статуей. Он морщит нос и складывает имя Намджуна следующим. Намджун поощрительно кивает ему: это означает, что Юнги не совершает ошибок. Палочки и кружочки легко ложатся друг под друга, скрывая в себе одинаковое количество слогов. Имена Тэхёна, Чонгука и Хосока оказались более сложными, но после небольшой консультации с Намджуном о последовательности иероглифов и о том, какие гласные он бы использовал для каждого из них, Юнги справился. Почти бессознательно он записывает имя Чимина, понимая, что ему очень нравится, как оно выглядит. Он доволен, что всё получилось правильно. Когда Юнги заканчивает, Намджун похлопывает его по спине. — Твои мозги просто потрясающие, — произносит он тихо и с благоговением. — Я никогда не встречал человека, способного так быстро научиться писать, не говоря уже о таких сложных иероглифах, как этот.  Его взгляд скользит по листам, на которых практикуется Юнги: там полно неуклюже нарисованных иероглифов и тёмных мест, где карандаш от разочарования слишком сильно давил и размазывался. Его рука теперь, вероятно, того же металлически-серого оттенка, но он предпочитает не заострять на этом внимание. Юнги просто пожимает плечами. — Как бы здорово ни было, — говорит он, — полноценным образованием это пока не назовёшь. Я продолжу тренироваться и, надеюсь, благодаря урокам продолжу узнавать новое. Я бы позанимался ещё раз, когда ты будешь свободен? Он бы хотел, чтобы последняя фраза прозвучала менее вопросительно, но Намджун только улыбается и кивает. — Конечно! У меня обычно не слишком плотный график, поэтому я уверен, что для наших уроков обязательно найдётся время.  Они оба улыбаются, и Юнги чувствует, что он может завоевать весь мир, начиная с этого города.

~~~

— В Пусане было слишком интересно, — вздыхает Чимин, нежно проводя пальцами по блестящему краю пианино, на котором играет Юнги. Сейчас Чимин практически растёкся по его крышке, прислушиваясь к извлекаемым нотам и вибрациям.  — По твоему лицу оно и видно, — комментирует Юнги. — Почему ты никогда туда не ездишь? Чимин улыбается ему, по-кошачьи и мило — его губы растягиваются почти так же мягко, как у Сокджина, и Юнги чувствует, как его сердце привычно пропускает удар. — Даже если бы я вернулся, Юнги, я не думаю, что когда-нибудь вернулся бы домой.  — Домой, — повторяет Юнги. — Получается, твой дом здесь, а не в Пусане? Чимин перестаёт улыбаться и хмурится в раздумье, подпирая щёку рукой и шевеля пальцами в такт мелодии Юнги. — Наверное, — говорит он. — Я привык думать о доме как о месте, где стоит моя кровать, потому что на самом деле я бываю дома только для того, чтобы не ночевать на улице. Юнги морщит лоб и почти теряет нить мелодии, но быстро находит в нотах нужный такт. — Дом был задуман как место, где можно веселиться. Где ты чувствуешь себя в безопасности, а не просто спишь. Чимин приподнимается на локтях и внимательно смотрит на Юнги, сдувая с лица мешающие пряди волос.  — А что насчёт тебя, парень-загадка? Где твоя родина? Лес за зданиями. Такой же голый, какими рождаетесь вы — обычные люди. Юнги чувствует, как что-то холодное пробегает по позвоночнику, когда он на секунду задумывается о том, чтобы сказать Чимину правду: он был здесь ещё до того, как этот город появился на свет. Но Юнги быстро подавляет это внезапное желание, многозначительно двигая бровями. — Рядом. Куда уж ближе, да? Чимин широко улыбается ему, и Юнги приходится заставлять себя не улыбаться в ответ. — Хм, рядом? Ты правда жил здесь, в Тэгу, или просто работал где-то… рядом? Юнги всё же позволяет улыбке озарить его лицо и лукаво стреляет глазами в сторону Чимина. — Думаю, можно и так сказать, — говорит Юнги. — Это были более… деревенские места, — чуть приоткрывает он завесу тайны. — Поближе к лесу и всё такое.  Нет, определённо в самой гуще деревьев. Я держал птичьи гнёзда. — Значит, лес, да? Я всегда предпочитал пляж… и воду, понимаешь? Это всё так красиво. — В лесу есть ручей, если захочешь как-нибудь сходить, — предлагает Юнги. — Это, конечно, не совсем… пляж, но там точно очень красиво. Чимин снова улыбается ему, и Юнги ощущает, как все его эмоции окрашиваются во что-то розовое. — Я бы с удовольствием, — говорит Чимин. — Когда? От Юнги почему-то сбегают все вразумительные слова. Именно поэтому он пожимает плечами и утыкается в ноты, чтобы спасти себя от улыбки Чимина и беспричинно тёплых щёк. — Я освобожусь, — Чимин смотрит на наручные часы, — примерно через двадцать минут. Хочешь пойти потом? Юнги понятия не имеет, что такое минуты, но чем скорее он сможет показать Чимину лес, тем скорее почувствует, что тоже возвращается домой. Юнги улыбается ему. — Конечно.

~~~

Юнги делает слишком глубокие вдохи, но это простительно: Чимин хватается за его руку в поисках опоры, когда они пробираются сквозь деревья. Окружающий Юнги мир так хорошо ему знаком, что он чувствует, будто вот-вот расплачется. Он рассказывает Чимину всё, что знает. О сезонных птицах и местах их гнездования, о следах, оставленных оленями на берегу ручья, о том, где восходит и заходит солнце. Он объясняет, какие камни больше всего страдают от непогоды и почему, знакомит с кустарниками и их плодами, которые иногда привлекают скунсов. Чимин очарован всем этим. Теперь он держится за руку Юнги, даже когда ему больше не нужна поддержка — его ладонь ощущается такой маленькой и тёплой в прохладных пальцах Юнги. — Вау, Юнги, посмотри сюда! Как ты думаешь, что это? — внезапно говорит Чимин, дёргая его за руку и указывая на что-то, что скрыто от посторонних глаз. А потом Юнги замирает. Это пьедестал, на который его возвёл создатель. Тот самый, с которого он недавно упал. Тот самый, на котором его оживили поцелуем. Его шаги замедляются, когда он подходит ближе: мох покрывает северную стену постамента, а плющ остаётся внизу, потому что ему больше не за что зацепиться. Его длинные побеги, обвивавшие ногу Юнги, теперь превратились в призрак.  О, прекрасный Чимин, медленно обходящий платформу, словно её нужно было почтить! Юнги чувствует, как что-то подкатывает к горлу. Он понимает — сейчас самое подходящее время, чтобы поцеловать Чимина, но… он не произносит этого вслух. Не может себя заставить. Вместо этого он фокусируется на том, как Чимин расхаживает вокруг пьедестала и не сводит с него глаз: его взгляд такой же непоколебимый, каким он был при первой их встрече в музыкальном магазине — Чимин сосредоточен. — Я думаю, здесь что-то было, — говорит он. Юнги резко поднимает взгляд, но Чимин улыбается: он несерьёзно.  Дыхание застревает у Юнги в глотке, и он слабо ведёт плечами. Его сердцебиение похоже на стремительный полёт колибри, которые носятся мимо него весной, — и он впервые с тех пор, как стал человеком, чувствует лёгкую тошноту. — Где-то здесь раньше был дом, — говорит он. — Если ты это имел в виду.  Чимин смеётся. — Здесь никто не жил сотни лет, Юнги, откуда ты тогда знаешь? На языке снова появилась желчь, но Юнги моргнул и заставил себя сделать глубокий вдох, представляя, как воздух подавляет тошноту и удерживает её в желудке. — Просто предполагаю.  Чимина, кажется, удовлетворяет этот ответ, потому что он улыбается и поворачивается обратно к мрамору, трепетно гладя его кончиками пальцев, и… О.  О, Юнги помнит эти прикосновения. Если не нежная ласка Сокджина, то тогда — ладонь Чонгука, с оголтелой пытливостью изучающая контуры его лица. Но сейчас всё это кажется незначительным по сравнению с мягкими, ласковыми движениями изящных пальцев Чимина; по сравнению с шелестом редких листьев, увлекаемых ветром куда-то вдаль, и увядающими зарослями плюща, которые больше не цепляются ни за что, кроме жизни. Юнги считает, что он, возможно, влюблён в Чимина. По прошествии сотен лет его любовь к Сокджину, по-видимому, угасла: он уже не испытывает такой мучительной тоски по своему создателю, хотя и жалеет, что у него не было шанса встретиться с ним как с человеком — поговорить, почувствовать тепло его ладони, — но он не хотел бы оживать ради Сокджина. Что-то неприятное скручивается у него в животе, когда он думает о возможности быть с Сокджином или Чонгуком, пусть даже они оба целовали его, а один из них в итоге нашёл способ расколдовать статую.  — Чимин, — тихо начинает он. Его почти не слышно за шорохом листьев, которые летят над ними и вихрем танцуют у самой земли.  Тот поднимает голову, и солнечный свет играет пятнами на его коже. — Да? Юнги медленно подходит к пьедесталу, устраивается на его краю и предлагает Чимину сесть рядом. Знакомая сцена: почти зеркальное отражение того дня, когда Чонгук и Тэхён пели у ног Юнги. Мрамор обжигает холодом, но он всё равно сидит, тесно прижимаясь к плечу Чимина и делясь с ним теплом, успокаивая. — Хочешь услышать историю? Чимин улыбается и ещё сильнее прижимается к Юнги плечом. — С каких это пор ты стал рассказчиком историй, а, парень-загадка? Я бы с удовольствием послушал одну из них.  Юнги улыбается, совсем чуть-чуть. Его желудок превращается в летнюю поляну, где порхают бабочки и стрекочут цикады. Он нервничает, но не знает, как это объяснить. Он делает глубокий вдох. — Когда-то, давным-давно, жил-был один скульптор. Его домом были эти леса, а в его руках таилась магия, которую он использовал только во время работы. Чимин с любопытством смотрит на него. — Он создал статую — прямо здесь, на этом пьедестале. Вы́резал её из глыбы мрамора, древнего, как само время, придал ей самые утончённые черты, какие только мог. Он пел, пока высекал статую, и говорил, что она станет человеком, если только получит поцелуй истинной любви. — Поцелуй? — переспрашивает Чимин. Юнги кивает. — Но не просто поцелуй. Это должен был быть поцелуй кого-то, кто по-настоящему влюблён. — Ладно. — Сам создатель тоже поцеловал статую, но ничего не произошло. После завершения работы он, охваченный горем, ушёл, забрав с собой свою артель и магию. И так статуя — выточенный из камня юноша — начала ждать. Он ждал сотни лет, наблюдая за сменой времён года. Весной его ладони служили углублением для птичьих гнёзд. Летом он слушал, как трещат цикады. На северной стороне его лица рос мох, а по ногам медленно полз плющ. Юнги лениво проводит рукой по плющу, всё ещё обвивающему основание пьедестала. Чимин молчит. — Сотни лет он был одинок. Птицы и цикады были временными друзьями, потому что в конце каждого сезона их настигала смерть. Олени всегда мигрировали. Единственная связь между ним и природой заключалась в том, что она цеплялась за него так же, как он цеплялся за надежду. — Это звучит грустно, — шепчет Чимин. Юнги испытывает такое искушение взять его за руку, что от желания дрожат пальцы. — Это не навсегда, — тихо говорит он. — Однажды на статую наткнулся мальчик, бродивший по лесу. Он подумал, что она прекрасна, и сказал об этом вслух. Он смахнул остатки листьев и выскоблил пьедестал, очистил ноги от мха. Статуя почувствовала такое облегчение, она была так счастлива увидеть другое лицо! Этот мальчик пел для него каждый день в течение нескольких лет. Иногда он появлялся с синяками на коже — уродливыми следами чьей-то непомерной злобы. Он приходил, чтобы спеть для статуи, потому что ему нужен был слушатель. Однажды он привёл с собой другого мальчика, и тот тоже подарил статуе песню. Этот первый мальчик был и остаётся безумно влюблённым во второго — он хотел поцеловать его больше всего на свете, но никак не решался. Потом он кое-что придумал. Можешь догадаться, что? — Он поцеловал статую, — тихо произносит Чимин. — Да, поцеловал. И именно тогда была обнаружена лазейка в магии: настоящая любовь пробудила в каменном юноше жизнь, но эта любовь предназначалась не ему. Чимин молчит. — Он был разочарован, но у него появился шанс найти любовь, которая ускользала от него веками — ведь теперь он стал человеком, и ему предстояло исследовать новый город, познакомиться с новыми людьми. Чимин всё так же молча берёт его за руку. У Юнги воздух встаёт поперёк горла, отчего его дыхание становится надсадным и каким-то дребезжащим. — Он был человеком, и ему ещё многому предстояло научиться. Но в городе у него появились друзья, а потом в маленьком музыкальном магазинчике он встретил парнишку, который ему очень понравился, и однажды они вернулись в лес и нашли его мраморный пьедестал. Он неуверенно сжал руку Чимина. — Ю-Юнги? — Они сидели там, и статуя рассказывала ему о своей жизни.  Воцаряется тишина. Чимин не издаёт ни звука, даже не дышит, и Юнги начинает казаться, что он специально. Для Юнги это так мучительно. Кажется, что безмолвие окутывает деревья и кустарники, погружая всё в неподвижное однообразие, которое кажется чуждым живой природе. И вдруг тишину разрезает вдох. Чимин неуверенно втягивает в себя воздух, а потом испускает такой хрип, словно его грудная клетка разом уничтожила всё пространство и облепила рёбра. — Юнги, — снова шепчет он. Его шёпот умоляет. Юнги закрывает глаза, и его окружает темнота. — Каменный юноша говорит парнишке, что он хочет… он хочет… Его голос срывается, но он даже не может смутиться, потому что ему страшно. Так страшно. — Он хочет знать, освободил бы он его своим поцелуем или нет. Он боится взглянуть на Чимина, впервые осознавая реальность того, что только что произнёс вслух. Он боится ощутить, как учащается биение его сердца, когда Чимин придвигается ближе: его рука всё ещё крепко сжимает руку Юнги, а бока и плечи соприкасаются мягко, но целиком. В воздухе повисает неопределённость. А потом его подбородок обхватывает чья-то ладонь. Глаза Юнги распахиваются — и он видит Чимина. Юнги чувствует своими руками дрожь, сотрясающую тело Чимина, и эти его выдохи, похожие на землетрясение. Он чувствует, как тот трепещет — как самый хрупкий из только что распустившихся листьев. Его взгляд несколько раз задерживается на губах Чимина, прежде чем он понимает, что медленно к ним приближается. Юнги видит, какие нежные у него губы, едва различает кромку его неидеальных зубов, но не может отыскать его идеальную улыбку. Юнги нервничает, и когда он наклоняется ближе, у него снова возникает ощущение, что желудок полон колибри.  Их губы встречаются — и это мягко. Губы Чимина легче паутинки, покрытой капельками утренней росы. Они бархатнее первого зимнего снега, падающего извилистыми серебряными струйками сквозь просветы в ветвях деревьев. Их губы встречаются — и это прекрасно. Вот что он должен был почувствовать, когда Сокджин поцеловал его. Вот что должно было произойти, но не произошло, потому что его ждало нечто гораздо более значительное. Их губы встречаются — и это всё. Это обещание и утешение, и это чуть больше, чем всё, о чём он мог мечтать. Юнги притворяется, что это — тот поцелуй, для которого он был предназначен: поцелуй, который действительно превращает его в человека. Но ему не нужно притворяться, что Чимин идеален. Потому что так оно и есть. Они отстраняются друг от друга, и Юнги видит в мерцающих глазах Чимина отражение миллионов звёзд. Юнги переплетает их пальцы в жесте тихой ласки, поскольку чувствует, что Чимин хочет заговорить. Он надеется, что это сможет подбодрить его. — Юнги, — прерывисто вздыхая, бормочет Чимин. Деревья вокруг них раскачиваются на невидимом ветру, желая услышать, что он скажет, и Юнги с ними солидарен. — Ты рассказал мне свою историю… Можно… можно я расскажу тебе мою?