.
30 октября 2024 г., 04:11
What will I do when I don't have you
When I finally get what I deserve?
Порой Джимми впадает в «рефлексию»: вращает в уме замкнутую цепочку несвежих соображений о своих… обстоятельствах. Мечется как хищник в тесном вольере, повторяет ритуал до тех пор, пока внутренний голос не охрипнет от крика, а из-за движения по кругу не разболится голова. Вывод из приступов «рефлексии» всегда таков: для того чувства, что Джимми испытывает к Кёрли, подходящих слов не найти. Их нет ни в одном языке, естественном или искусственном. Нет и не будет, ведь определять — значит насильно отсекать от явления целые смыслы, распутывать хвосты крысиного короля из несовместимых эмоций, выкорчёвывать нестыковки в угоду логике. Кастрировать, делать удобоваримым — и всё ради привязки к перекроенному нечто набора из звуков и букв; неподъёмная задача для обычного человека, и тем более — для Джимми с его потёкшим чердаком. Но молчать совсем — не выход, и Джимми скрепя сердце соглашается на изобретённые уже кем-то слова. Привыкает считать чувство любовью — со звёздочкой, прячущей насекомое копошение омерзительных импульсов. О таких вещах лучше не говорить никому. Даже Кёрли, его всепрощающему Кёрли. Джимми нуждается в нём, и это не прихоть — потребность. Полностью утолить её удаётся в перерывах между рейсами, когда Кёрли не несёт ответственности за некомпетентный экипаж, допотопной модели корабль, очередной бесполезный груз, блядскую репутацию не менее блядского Pony Express и прочую ерунду. Конём бы она ебись. Ха-ха. В отпуске Джимми не отлипает от Кёрли, задавшись целью нацеловаться, натрогаться и натискаться на жизни вперёд. В один из их первых за год вечеров на Земле он, лениво блуждая руками по груди лежащего рядом Кёрли, внезапно вспоминает скабрёзную шутку про мужика, который курить любит — пиздец. Старается не заржать, но терпит неудачу; объясняется с какой-то там попытки, и Джимми с Кёрли долго не могут успокоиться. Насмеются вроде, посмотрят друг на друга — и опять. Момент испорчен. Молодец, Джимми. Но голод, иного толка голод, берёт своё. Джимми тесно-тесно прижимается к Кёрли, неаккуратно задевает вставшим членом его ляжку и вздрагивает, втянув воздух сквозь зубы. Кёрли целует Джимми в мокрый от испарины висок. — Тише, тише, — осаживает мягко. — Осторожней. Я никуда не денусь. — Прости. Я так соскучился, так соскучился, я… Кёрли с благодарностью принимает ласку. Позволяет Джимми стащить с него майку, докрасна искусать шею и плечи, затем — с виноватой, заискивающей нежностью зализать отметины. Джимми поскуливает. Иначе не может, да и сдерживаться теперь нет причин: он не в равнодушном космосе, не на борту осточертевшего «Тулпара», где ни у кого нет личного пространства, а также из-за переутомления не хватает сил на нормальный секс. Не хватает только у Кёрли, потому как Джимми работает небрежно — делает достаточно, чтобы сохранить место и пореже расстраивать капитана, но ничего сверх — и мысленно нагибает его в рубке, в коридорах, в медотсеке. Прикрываясь папкой с документами, отлучается сбрасывать напряжение, как подросток. Джимми почти не стыдно. Физиологии не прикажешь, да? На боках и животе у Кёрли растяжки. Тонкие, давно посветлевшие полоски соблазнительно выделяются на фоне загорелой кожи, и Джимми водит по ним подушечками пальцев, гладит со странным трепетом, касается губами. Хмелеет от желания. Кёрли уютно пахнет собо́й и его, Джимми, гелем для душа — восторг, чистый восторг. Реальность ярче самых смелых фантазий. — Господи, — шепчет не верящий в бога Джимми. Он противно возбуждён. До боли, до дрожи, до лёгкой дурноты — жалкое, должно быть, зрелище. — Господи, Кёрли… Остаток вечера помнится ему резкими, будто пощёчины, вспышками. Сцены мелькают перед Джимми чем-то наподобие снимков на полароид: щёлк — Кёрли забирается на него, приятно тяжёлый, и седлает бёдра; щёлк — веки смежены, лоб ко лбу; щёлк — обхватывает члены правой рукой. А ещё через пару щелчков затвора воображаемой камеры Джимми кончает. Замерев, он немеет, слепнет и глохнет на несколько секунд, и трудно сказать, что именно добивает его: негромкие редкие стоны над ухом, жар и вес чужого тела — но общая переменная здесь налицо. Кёрли выуживает из ящика прикроватной тумбочки упаковку влажных салфеток и протирает ладонь. В ванную не идёт, никуда не идёт — устало опускается на постель, обнимает Джимми. Молчание. — А я люблю тебя, — с вызовом, с провокацией. Как тебе такое, Кёрли? Ответь что-нибудь, умоляю… — Я тебя тоже. Спи, Джим. И он счастлив — со звёздочкой.
