А небо по-прежнему голубое

      За чередой стоп-кадров разных сортов одного дерьма, именуемых ограниченным по времени жизненным циклом, Авантюрин старается проснуться в своей постели каждое утро понедельника, а не где-то в канаве в состоянии пьяного бревна, чьи функции ограничены валянием на одном месте и тупым разглядыванием небосвода.       Пока стабильно получается только зарываться в отчёты с головой, ногами тонуть в грязных лужах убогого Пир-Пойнта дорогими ботинками шесть дней в неделю и теряться в бесконечности асфальтовой крошки в разодранных коленках.       Гравитация ненавидит стабильно, и это взаимно.       Заживут в следующей Янтарной эре. Точнее, никогда. Ещё точнее — когда Меркурий в ретрограде научится не поворачиваться филейной частью к Деве в Козероге и не пускать по наклонной всё существование в сторону бесконечности.       Опять же никогда.       А небо по-прежнему голубое, как всегда, не меняется, с какого ракурса не глянь, даже из той же канавы рядом с болотом, считывая спиной каждую неровность выжженной бабьим летом травы, Авантюрин наивно надеется, что не затянет трясиной и тиной не покроет.       Но накроет стабильно и походу надолго.       Голубое — это не столько обозначение ориентации в чертогах разума, сколько разводы бензина в зрачках и снижающийся заряд социальной батарейки, показывающий стабильно десять процентов.       Голубое — не только простирающееся над головой бесконечное небо, за пределами которого бескрайний космос и жизнь бурлит практически везде, кроме родного клочка земли, вырванного с кровавыми ошметками из сердца, именуемой «Сигонией».       До сих пор воспоминаниями о ней испещрен разум подобно странгуляционным бороздам на чужой шее собственноручно.       Без сожалений.       С рабским клеймом сбоку, навсегда въевшимся грязью под кожу вместе с забившимся в ноздри вонью горелой плоти и кровью на руках. Может, чужой, а может — собственная по капиллярному руслу хлещет реками на кафельную плитку под обезображенный в состоянии аффекта труп.       Без сожалений.       Уж лучше он, чем его, а в этом мире не выжить по-другому, если не выгрызать место под солнцем и не оставлять горы трупов за собой.       Троих достаточно, чтобы с одного дна перетечь на другое, где роскошь — это та же грязь, а мягкая стабильность снится в кошмарах; чтобы улыбаться по-сучьи и также по-сучьи сбивать людей с толку, играть на нервах, словно хлестать кнутом по рёбрам, как когда-то давно — в прошлой жизни (а будто бы вчера), по болевым точкам давить и делать вид, будто не при чём.       Будто не его взгляд плавает по небу со дна моральной лестницы в поисках точки возврата в счастливые миги детства, а не проёбанную юность в кандалах и в условиях разной степени невыносимости: петля на шее — благодать, но пуля лучше ультранасилия, покорёженной психики в вечном круговороте прокрастинации и никому не нужной рефлексии в окружении трёх кошек и мигающего голубого экрана телевизора на фоне под возмущённую болтовню Сугилита и ругающегося на него Алмаза.       У Авантюрина из девяти жизней только восемь и минус три патрона в магазине, выпущенных в собственную грудь, но отрекошетивших в стену напротив, благонадёжно завешанную портретом Веритаса во весь рост, притащенную самим Рацио из своего кабинета Академии, чтобы усы не подрисовывали «юные дарования, кому мозг явно не для открытий дан, а для всякой ереси», и Авантюрин не против небольших изменений, а очень даже «за них».       Хотя бы так ничего о порывах закончить всё и сразу не напоминает, не зудит под подкоркой внутренний хихикающий гадостно демон и не тянет клешнями назад, пробив грудную клетку клещами вместе с раскуроченным штырём ядовитой влюблённости сердцем.       Хотя бы так Веритас внимание обращает. И спасибо хотя бы за то, что беспокойство мужчины не фальшивое: единственная искорка искренности в убогом внутреннем мирке чувствуется и делает так плохо, что хорошо с садистским удовольствием тереть мочалкой кожу до царапин в попытках вымыть грязь въедливую от чужих прикосновений, не относящихся к человеку напротив, в чьих глазах утонуть тянет — там в карминовой радужке среди лавовых рек и каменного дна Авантюрин разлететься на ошмётки попытаться не против.       Видимо, поэтому цепляется за человека до сих пор, эгоистичным порывом и всем своим естеством въевшись в него невидимой грязью и не отпуская, чтобы больше-больше-больше тёплого и мягкого, в меру твёрдого и большого.       Как в плюшевого медведя, которого никогда не было, а со временем необходимость в приобретении его пропадает — возраст не тот, чтобы верить в силу мягких игрушек, способную прогонять ночные кошмары и от монстров под кроватью защищать.       У каждого ребёнка как минимум по игрушке с детства, а у Авантюрина только лужи крови с плавающими там телами разной степени уродства и искажённое смертью лицо сестры в памяти, клочки отцовской разодранной рубашки в коробке под кроватью и брошка матери там же среди остальных воспоминаний. Выбросить не получается, чтобы не мучали и дали двигаться дальше без оглядки в прошлое, ведь жалко и с теплом вспоминаешь, с болевыми отголосками в сердце, что-то задевающими внутри до хрипоты и тянущихся пальцев к кобуре револьвера, с приходящим ударом часов осознанием, что не столько Небытие в черепной коробке гуляет с развеянным пеплом по ветру, сколько собственное неравнодушие и нежелание рвать связующие ниточки с семьёй.       С тем, что осталось — только воспоминания и весь пьяный бред, усиливающий ощущения в миллиарды и триллионы раз до трясучки, и не прекратишь замкнутый круг с чередой выходных и литрами апероля за счёт Топаз — безнадёжно. Не получается связать и пары слов плывущими мозгами, из которого все цифры, даты и числа улетучились — их не существует в этот вечер под ядерный взрыв из смеха Яшмы на фоне и одиннадцатиградусную горечь во рту, под кислый неприятный привкус подступающей рвоты и характерно сводящий судорогой желудок.       Жалкое зрелище с понятным сценарием, из раза в раз повторяющимся константой в системе жизненных Авантюриновых координат с тяжёлым беспокойным сном и жуткой дереализацией, долгим засыпанием во избежание тотальной промывки мозгов лекциями о вреде алкоголя под долгие поцелуи с Веритасом (приятные слову, не приторные и больше горьковато-ядовитые — влюблённые по уши), которого только протолкнутым в рот языком заткнуть можно и стоном в ответ; кто запустит руку в пижамные штаны и сожмёт член до звёздочек перед глазами, до оргазма с удовольствием доведёт и одеялком сверху накроет с приятным бонусом в виде «спокойной ночи, картёжник» с непривычно нежной интонацией и поцелуйчиком в лоб.       Прямо как в далёком беспечной детстве; флешбэками дорога в личный ад на костры вымещается, сны с реальностью мешаются. Там — ничего конкретного и точно нет хорошего: запах крови под лязг цепей, несколько тысяч вольт по телу от электрического стула где-то между царапинами на стенках глотки и сбитым рвотным рефлексом в перерывах после театрального постановки чьей-то казни кого-то подозрительно похожего на одну из версий самого себя с разлетевшимися по стенам вышибленными мозгами.       А может, всё это просто галлюцинация, мокрые штаны и спутанные простыни трижды в неделю просто больной бред поплывших под алкогольным дурманом мозгов и никакого Веритаса вовсе нет.       Показалось же, ведь так?..       Может, кто-то просто похожий на него, такой по-блядски идеальный, вылизанный как герой из девчачьих романов, выбравшийся в реальный дурацкий мир только для того, чтобы поиздеваться вторжением в жизнь Авантюрина, напоминающую что-то среднее между реальностью и концепцией ужастика средневековья, где счастливого финала не предвидится и в том случае, даже если богиня стёртого с лица космоса народа никогда не отвернётся и всегда будет дарить удачу, не позволяющую умереть вот так под прессом из моральной расчленёнки и череды кошмаров с тем дополнительным валуном на душе, не становящимся меньше.       Только больше. Только хуже. Только тоскливее и только под никотином желание просыпаться напрочь отпадает, даже если Веритас прижимает к сердцу, как котёнка, до слёз выворачивая все внутренности наружу, вытирая солёные кристаллики кончиками пальцев с кожи и обещая, что всё наладится и счастье найдёт Авантюрина обязательно.       И пусть даже не с ним, без него и без блядской сердечной крошки вдобавок к порушенной нервной системе.       Однако без Веритаса разъебать себя об асфальт на токсины ещё сильнее тянет, вынуждая разбитым в кровь лицом уткнуться в кремовое пальто Рацио без сожалений и с мыслью, как же ему идут эти духи с распродажи, каков же профиль в утренних лучах с острым подбородком прекрасен, и как же всё-таки ему «не всё равно» на этого человека рядом.       Не всё равно на девять утра. На дождливый промозглый октябрь, на начатый с нуля день, как постепенно тошнит от поганого «лучше бы не просыпался», и так бесконечно-вечно в калейдоскопе понедельника из офисной ругани, пролетающие над головой листки бумаги, выскользнувшие из рук Сугилита прямо в лицо Опала намеренно-специально.       С — стабильность с тремя сообщениями подряд от Веритаса, вызывающие крошечный намёк на настоящую улыбку, не меркнувшую и от взгляда на соседнюю высотку, уходящую шпилем в небо этажей на пятьдесят, рождающую самоубийц по пятницам.       Но сегодня суббота, значит можно жить.       А небо по-прежнему голубое.