Возможно, в Мичигане.

      Ей исполнилось двадцать пять лет на позапрошлой неделе.       Она даже не отмечала собственный юбилей, потому что не видела в этом смысла; не купила ни торта, ни свечей, потому что никакого ощущения праздника уже несколько лет не было и заодно деньги экономить нужно, чтобы разом уплатить арендную плату арендодателю за последние три месяца; не принимала тёплые и искренние поздравления от кого-нибудь через звонки или текстовые сообщения, потому что ей никто не писал и не звонил.       Да, она никому не нужна.       Всё было обычным и привычным. Никаких изменений не произошло.       Сара Джексон всё ещё (всегда) была никем.              никем с опухшими, опечаленными глазами, отсутствием всякой мотивации и всяких стремлений, неудивительной бездарностью, со стёганым ртом, вовек не имевшим право ни на голос, ни на собственное мнение, и сколиозом второй степени в охапке;       никем, затёртым чёрным перманентным маркером или вырезанным поржавевшими от времени и влаги лезвиями старых ножниц на фотографиях выпускных классов со дня событий, что для кого-то казались чрезвычайно важными и в итоге стали персональным кошмаром, с тех пор мучившим изо дня в день;       никем, о имени и присутствии которого никто никогда и не вспомнит;       никем с невзрачным лицом, откладывающимся в подкорки памяти знакомых (ни за что не друзей) куском хозяйственного мыла, постиранным бельём в барабане стиральной машины и залежавшимся в заднем кармане потёртых синих джинсов чеком из уродского универмага в другом конце города рядом с загаженной сугубо «экологическими» выхлопами общественного транспорта дорогой;       никем с родителями, давно утратившими веру в своё гениальное чадо;       никем с родителями, которым однажды стало очень, почти до ужаса, стыдно;       никем, негодного даже для однородной массовки;       никем без ничего и кого-то;       никем, не заслужившим большую букву «Н» в начале слова.       Сара-никто — быть ли? — привыкла.       Она ничего не стоила и ничего не значила (даже ебучего гроша). Она — безымянное существо с прилепленной на лоб неоднозначной биркой «эта». Она без невообразимого потенциала, скрытого где-то между, — вообще без ничего и ни с чем-то.       Она это осознавала и принимала. Она против этого не боролась и не противилась.       Она с этим смирилась — давным-давно и с концами.       И всё вокруг не упускало возможности лишний раз в её серое уродство (не пальцем, а сухой отмеревшей веткой; пальцем больно противно) ткнуть с отвращением, как в какую-нибудь однотонную вязкую жижу, и пролепетать безо всякого стеснения и элементарного чувства такта: «Фу, это же ты».       Фу, это же я, вторила Сара окружающим, отвечая скорым и безоговорочным согласием.       Слушалась и слушала — не могла иначе.       До тех самых пор, пока не встретила свою любовь, сумевшую совершенно изменить её жалкую, никчёмную жизнь.       К чёртовой матери.

***

      Сара Джексон всегда была посмешищем.       И в последнее время она много чего лишилась.       Только вот — справедливо ли?       Осознанно — работы с хищным, почти животным взглядом, колючей щетиной, потными широкими ладонями, сжимающими то тонкую шею, то измазанные дешёвой помадой губы, грубыми призывами о тишине, мерзопакостным деланным хохотом, крайне отвратительно-резким парфюмом и маленьким толстым половым членом.       Заявление об увольнении по собственному желанию она хранила целый месяц в спальне, в верхнем выдвижном ящике прикроватной тумбочки, прежде чем, наконец, решилась перебороть себя и навсегда вычеркнуть начальника из своей жизни.       Думаешь, осмелела? Дурочка.       Как оказалось, молотком отлично забиваются наивные дурочки, гвозди и виски.       Хищный взгляд чудился не таким уж и опасным сквозь пелену и сгусток кристальных слёз; мерзкий парфюм перемешался со сложным тошнотворно-сладким коктейлем летучих соединений, верно ударяющихся о носоглотку; бессмысленные угрозы и отвратный хохот стихли, уступив законное место вожделенной тишине; цепкие потные ладони, мокрый язык и половой член покоились в разодранном желудке с хроническим гастритом.       А само тело — в забытом Богами грузовом ящике. В том самом, на конце порта. Оранжевом таком. Под номером четыре тысячи сто шестьдесят семь.       На самом деле Сара Джексон лишилась не только работы.       Всё ещё осознанно — единственной подруги, с которой дружила с начала средней школы и которая неожиданно оказалась самой настоящей неугодной блядью.       Лиза Горнед, гореть тебе в Аду. Смело пылай до обгоревших от высокой температуры ранее красивых блондинистых волос на теле, до стянувшейся ранее чистой и гладкой кожи, до прилипшего чёрного мяса к прелестным хрупким косточкам.       Думаешь, осмелела? Свинья.       Сара Джексон возненавидела Лизу Горнед. По крайней мере, ей хотелось верить в это. В груди что-то неумолимо и болезненно сжималось, продолжая циркулировать кровь по телу, всякий раз, когда во воспоминаниях всплывала Лиза.       Как оказалось, свиньи, прикованные тяжестью ко дну, добраться до спасательной поверхности воды не в состоянии, потому и тонут.       Сморщенная, как у людей преклонного возраста, кожа и сморщенные проколотые соски; песок под сломанными ногтевыми пластинами и мелкие разноцветные камешки в полости рта; трупные пятна красивого красновато-багрового цвета, что свинье очень даже к рылу; гортань, трахея и мелкие бронхи вдоволь набиты мелкопузырчатой пеной, мешающей издать поросячий визг.       Тёмно-синюшная набухшая слизистая дыхательных путей; увеличенные в размерах лёгкие хоронят почти всю переднюю поверхность сердца, тёмно-красные, мраморного вида, с отёками и отпечатками в виде вдавленных полос от рёбер на заднебоковых поверхностях; их края воздушны и вздуты; под плеврой лёгких точечные кровоизлияния и пятна Рассказова-Лукомского-Пальтауфа; переполненные водой лёгочные альвеолы, впоследствии с разорванными от давления стенками и лопнувшими сосудами; разжиженная кровь, особенно в левой половине сердца; мельчайшие и растительные животные организмы в крови и его частицы, диатомей, в крупных сосудах, во внутренних органах, в костном мозгу трубчатых костей; в желудке и тонком кишечнике воды — один с половиной литра.       Сара ненавидела работу и свою единственную лучшую подругу. Сара ненавидела поразительно много вещей — и свою жизнь, и себя вдобавок.       И теперь над ней никто не смеётся. В новинку. Справедливо ли?       Она лишилась невзгод, взамен обрела что-то ещё…       Будет ли Сара Джексон счастлива?       Возможно, в Мичигане.

***

      Он сказал, что она может значить хоть что-нибудь;       Он сказал, что она красивее его мёртвых подруг;       Он сказал, что она пахнет вкуснее самого лучшего цветка;       Он сказал, что будет с ней встречаться, если она станет такой же, как он.       Джексон ему верила — не могла не верить.       Сара неосознанно лишилась рассудка и свободы, когда поцеловала губы, что ели женщин. Сара неосознанно лишилась руки, когда укусила за ту, что кормит. Сара неосознанно лишилась ноги, когда ударила лицо, что грызло. Сара неосознанно наступила в пропасть, когда встретила его в уродском универмаге.       Сара плакала, когда он улыбался.       — Не капризничай, а ешь. — Он протянул насаженное на зубцы вилки мясо к её губам. Несмотря на то, что он ничего по этому поводу не сказал, Сара знала, что мясо было человеческим. — Ешь и не действуй на нервы.       Сара заплакала ещё сильнее, протяжно выла, но уже без слёз. Он запихнул человеческую плоть в полость рта и заставил проглотить.       В этот раз её не стошнило.       В этот раз она была бы по-настоящему счастлива, если бы он уже наконец наигрался и съел её целиком, а не по кусочкам.       Сара Джексон всё ещё никто.