Сборник драбблов

      Я помню, как всё начиналось. Всегда помнила, но сейчас всё встаёт перед глазами как никогда ярко. Мать говорит, что искра всегда обретает сознание по-разному. Чаще — не обретает вовсе.       Порой… В самые последние свои жизни я всё чаще… Я думаю, не было бы мне лучше остаться такой же, неразумной? Но я не осталась. И первым, что я осознала, были твои руки. Мозолистые, шершавые, с короткими, кое-где обломанными ногтями, они пахли чем-то грубым, тяжёлым и едким — резиной, бензином и металлом, как я знаю теперь, — и казались мне самыми прекрасными на свете.       Ничто не могло сравниться с тем блаженством, которое они дарили, зарываясь в мою короткую шерстку.       Я жмурилась и мурлыкала — только так я тогда могла показать, насколько мне хорошо. Я встречала тебя у двери, тёрлась о твои ноги, заглядывая в глаза и млея от прекрасного сияния в них.       Я ненавидела всех, кто забирал тебя, забирал твоё время.       Ненавидела, но терпела — они приносили тебе радость. Так мне казалось. Я сидела у тебя на груди, бессильно тычась мордочкой в твоё опустошённое лицо, когда они уходили, оставляя после себя выжженные пятна обид в твоей душе.       Один человек — одно пятно.       Некоторым одного было мало, и они приходили ещё, и ещё, и ещё. Пока однажды ты не решил, что там осталась лишь пустыня. Ты был не прав, я по-прежнему видела сияние в твоих глазах, слабее, чем прежде, но видела. Я пыталась сказать тебе об этом, пыталась сказать, что ещё не все закончилось, что всё будет по-другому, нужно лишь подождать, пыталась…       Но что ты мог услышать в моём мяуканьи? Я сидела у тебя на груди, тычась мордочкой в твоё застывшее лицо, когда верёвку наконец обрезали. Меня ругали, били и сгоняли, но я всё равно возвращалась. Потом тебя забрали. Люди забрали тебя навсегда, а меня просто вынесли из того уютного мирка, в котором я прожила всю свою жизнь, и оставили посреди шума и бесконечных человеческих ног, снующих вокруг. Последнее, что я помню из той жизни, — с визгом несущийся на меня автомобиль. Хотя тогда я еще даже не знала, что это за страшное чудище ко мне летит. И я билась в ладонях Матери, исходя болью потери, разрывающей мое только-только обретённое сознание.       Медленно, очень медленно боль утихала, убаюканная лаской заботливых рук, дарующих покой и любовь. Как хорошо было бы остаться там навсегда…       Но мне было пора. Снова в мир. Снова к тебе. Я знала, чувствовала всем своим существом, что найду тебя, что обязательно окажусь снова рядом. И что, где бы ты ни был, я нужна тебе. Прямо сейчас.       Мать встряхнула руками, как делала неисчислимое множество раз до этого, и мы, мириады крохотных искр, полетели в своё очередное путешествие в жизнь. У меня снова была мягкая шёрстка и четыре лапки. Короткие и слабые — на них было очень неудобно бегать, может, потому я опоздала. Когда я нашла тебя, ты лежал на грязном асфальте школьного двора, глотал злые слезы и сжимал в кулаке только что поднятый камень.       Напротив стояли люди, маленькие и несуразные, но такие же голодные, так же алчно жаждущие твоего света, как и те, прежние, — вырвать, затоптать, затушить. Чтобы его отблески не высвечивали их собственное уродство. Им удалось. Нет, всё не произошло прямо там, возле обшарпанного здания старой школы, но там было начало. И я опоздала. Да, ты подхватил меня на руки, когда увидел, и унёс домой, выдержав нешуточный бой с матерью.       Но за твоей спиной остались три глупых человечка с разбитыми лицами, а руки твои пахли кровью. В первый раз в той жизни, но далеко не в последний. Я бы приходила к тебе снова и снова, меняя свои короткие кошачьи жизни, но у меня оказалась только одна.       Уже на её закате к тебе пришла человечка. Они приходили постоянно, как и в прошлый раз, но эта осталась. Чихала и почему-то плакала, глядя на меня. Я её не любила, но, кажется, она делала тебя по-настоящему счастливым, и даже сияние в твоих глазах будто стало тогда чуть ярче. А потом я снова была на улице, бродила вокруг дома среди оглушающего шума и удушающих запахов и ждала, ждала, ждала…       Порой я видела тебя, и ты бросал мне что-то вкусное. Порой я видела вас вдвоём, и ты кричал на меня, отгоняя подальше. А однажды я увидела тебя снова — в красном-красном холодном снегу. Ты не шевелился, и я сидела у тебя на груди, как раньше, пытаясь отогреть твое замирающее сердце, пока не пришли люди и не забрали тебя снова. Я не помню, как закончилась та жизнь. А может, не хочу помнить.       И я снова укрылась в тёплых ладонях Великой Матери, врачуя её силой свою боль и воспоминания об угасающем свете в твоих глазах. Чтобы спустя короткую вечность снова вернуться в мир — к тебе. Сколько прошло с тех пор? Лет, вечностей, жизней… Я не знаю, не считала. Но мы встречались в каждой. В каждой я находила тебя, в каждой я любовалась твоим сиянием. И в каждой оно становилось все слабее и слабее.       Я помню те, в которых я к тебе не успевала. Всего на несколько мгновений, но их всегда хватало тем, другим, жадно лакающим твой свет, как стая голодных псов — кровь. Я помню те, в которых ты убивал меня, едва встретив — отшвыривал надоедливый комок шерсти, даже не взглянув. Я помню те, в которых мне почти удавалось стать такой же, как ты — душой, а не маленькой искрой Вечного Огня.       О, как я об этом мечтала, как я хотела быть равной, смотреть тебе в глаза — такими же, полными сияния… Но я была слабой. Да, любовь разожгла из искры пламя, и оно становилось всё сильнее с каждой нашей встречей, но всей его силы не хватало, чтобы осветить глаза сиянием души. И ты смеялся, глядя на благоговейно взирающее на тебя уродливое убожество с искореженной недодушой внутри. Отталкивая с таким же отвращением, как если бы твоей любви возжаждало животное. И я снова и снова возвращалась к Великой Матери, жалея, что искрам не дано плакать. Я помню те, в которых я все-таки совершила невозможное, то, что случается раз в несколько вечностей, — стала светом души, выросшим из крохотной искры. И я помню, с какой яростью кромсал мою человеческую плоть нож в твоей руке.       Я снова опоздала: пока я рвалась к свету, ты всё дальше уходил во тьму, чтобы закончить там, в той тёмной комнате, куда ты приводил таких же, как я, молодых женщин, и откуда ни одна уже не выходила. Но мучительней боли от ран была другая: я смотрела в твои глаза и больше не видела там света, только слабую угасающую искорку. И вот сейчас, спустя ещё несколько вечностей и сотни наших жизней, я смотрю в них снова. Теперь у тебя закованное в броню неуязвимой чешуи тело и глаза твои горят яростным пламенем земного нутра.       Я вижу в них мрак, собиравшийся по углам тех комнат, в которых ты пытал мое человеческое тело. Вижу кровь, стекающую по твоим рукам, и застывшие, вмуровавшиеся в самую сущность муки твоих жертв. Я читаю в них очередной приговор мне. Ты сидишь на плотном ковре из костей, попирая когтистыми лапами черепа и рёбра, наклонив ко мне огромную голову с высоты своего роста.       Твоя пасть, усеянная множеством тонких, острых зубов, предназначена для поглощения ещё живой, трепещущей и содрогающейся плоти, а свисающий вниз язык покрыт парализующим ядом. Ты уродлив и страшен, но даже не осознаёшь этого. Глаза пусты. Я вижу лишь искру, такую же, какой была когда-то сама, и едва теплящийся огонёк сознания готов вот-вот погаснуть окончательно. Ты ещё ниже опускаешь голову, тянешься ко мне, принюхиваешься, громко фыркая.       Я знаю, что будет дальше. Я видела, как гибли другие. И пусть за моей спиной сейчас есть крылья — они не помогут. Хрупкие и прозрачные, они предназначены для общения, не для полёта. И ты это знаешь, потому и не спешишь.       Мне страшно.       Я знаю, что сейчас эти огромные челюсти сомкнутся на моём теле, чтобы рвать и кромсать, пока я буду захлёбываться криком в агонии. Я знаю, но боюсь не этого. Я боюсь, что в следующий раз, когда я приду к тебе, я не увижу даже того слабого отблеска мысли, что вижу сейчас.       Мне страшно так, как не было ещё никогда с самого первого момента осознания себя. Сейчас я потеряю тебя окончательно. Безвозвратно.       И я тянусь вперёд, дрожащей рукой — к твоей чешуйчатой морде. Сделать то, чего не смогла за все наши жизни — прикоснуться. Не звериной лапой, а чувствительными пальцами человеческой руки. Твёрдая, как камень, и такая же холодная чешуя — вот и всё, что я чувствую. Не ты. Больше нет.       Я прошла невероятный, почти невозможный путь от искры до полной света души, но не сумела сделать самое важное — спасти тебя. Все эти жизни, вся эта бесконечная погоня за тобой, в которой я всё время опаздывала… Всё напрасно.       Ты выдыхаешь горячий, пахнущий гарью воздух мне в лицо, смотришь почти осознанно, так, будто тоже помнишь нашу безумную гонку. Будто прощаешь. За что? За то, что не успела? За то, что так и не спасла?       Нет. Время останавливается, я вспоминаю. Шаг за шагом прохожу по всем ступеням моего становления. И твоего падения. Каждый мой шаг вверх был равен твоему вниз. И я понимаю. Наконец понимаю. Равновесие. Основа существования миров. Если где-то свет прибывает — он должен откуда-то убыть. Дрожь осознания пронизывает моё тело и душу. Мою с таким трудом обретённую душу, за которую заплатил ты.       Я плачу.       Беззвучно шепчу тебе «прости» и проклинаю тот момент, когда впервые осознала себя. Проклинаю свою слепоту. Я следовала за тобой из века в век, из жизни в жизнь, безошибочно находя твой след в бесконечности миров. Я думала, любовь вела меня. Любовь ли?..       Или та же жажда, что притягивала к тебе других? Жажда гончей, загоняющей раненую добычу. Жажда выпить твой свет и стать им. Я смотрю в твои горящие глаза и вижу, что ты знаешь. Не осознаёшь, но чувствуешь каким-то звериным инстинктом, кто я и что я сделала. Но ненависти в тебе нет. Даже её нет — звери не умеют ненавидеть. Для этого нужна душа, которой у тебя больше нет тоже.       Ты чуть сдвигаешься, наклоняешь свою огромную голову, чтобы кусать было удобнее, и шире открываешь рот.       Сейчас.       Я понимаю, что этот раз — последний.       Эта жизнь — последняя, в которой я сумела найти тебя по угасающим следам твоего света. И это, а не предстоящая боль, заставляет мою душу корчиться от ужаса. Я не хочу… Не смогу без тебя… И не буду. Тонкая игла с ядом сурру, спрятанная до этого в моих волосах кем-то из глупых родичей, считавших, что я смогу убить тебя хотя бы ради спасения своей жизни, входит в твой правый глаз, как в мягкое масло, мгновенно погружаясь до основания.       Ты рычишь, ты воешь, ты отшвыриваешь меня прочь, но уже поздно. Яд смертелен. И пусть моё хрупкое тело со страшной силой врезается в стену и, хрустнув, кажется, всеми костями сразу, сползает неуклюжей изломанной массой вниз, пусть перед глазами чернеет и я уже почти вижу лик Матери, готовой снова принять свою непутёвую дочь, — я знаю, что мы увидимся снова.       Я найду тебя.       Пусть мой свет сегодня стал на крупицу тусклее, но в твоих стекленеющих глазах я вижу отблеск этой утраченной капли — крохотный зародыш будущего сияния. Закон равновесия.       — Я спасу тебя, — шепчу деревенеющими губами, зная, что ты меня уже не слышишь. — Теперь я знаю как.       И я улыбаюсь: я всё-таки успела.