Последняя трапеза

Питание — часть цикла жизни. Она неотъемлема, никаким другим способом нельзя заставить организм функционировать дальше. То же можно сказать и про дыхание, но воздух окружает нас везде и повсюду, а отыскать еду уже несколько сложнее. Для этого нужны средства, нужно хоть какое-то усилие. За воздух же на повседневной основе сражаться не приходится. Так думал ты ровно до тех пор, как чужие руки не затянули на талии дорогой корсет, настолько туго, что еще немного и все органы внутри будто превратились бы в нечто двумерное, а их содержимое… О нем даже думать не хотелось, но подсознание подсказывало что ничего хорошего бы не произошло. Алая лента перекрывала не только дыхание, она не давала сдвинуться с места, сделать самовольно хотя бы взмах рукой. Алая лента словно проходила сквозь всё тело артериями, затем, приняв более привычную форму, шла через корсет, узлами затягивалась на каждой из конечностей и поднималась вверх, к чужим рукам, что эту ленту и создали. Бледные и холодные, будто созданные из фарфора, пальцы крепко держали ленту, подвергая строгому контролю каждое движение, будь оно вызвано дуновением ветра, или твоей физиологией, ведь что-то живое внутри тебя остается, пусть и прячется глубоко, так, что толком и не разглядеть. Хозяин театра строг: пусть идеальна будет и сцена, и марионетка, и каждое из её действий. Если же хотя бы одной тысячной балла до понятия его идеала недоставало, кукла летела прочь. Кукла не должна была задавать глупых вопросов. Не должна была перечить. В её, соответственно, и твои обязанности входило лишь безмолвное послушание, да внимание каждому его слову. Но ты идеален не был, не походил на изящную танцовщицу с музыкальной шкатулки, которая пребывая в одной позе без устали крутилась под успокаивающую мелодию колокольчиков. Ты глубоко вздохнул и потянулся, вспомнив пронзавшую в те дни твое тело боль. Приятное чувство. Теперь ты свободен. У тебя есть воздух. У тебя есть еда. Много еды. Он был красив не только внешне, но и внутренний его мир вызывал восхищение. Ты развязал черно-бордовый мешок, алая лента, уже не такая яркая как раньше, стекла на пол. Пусть полежит пока там, поднимешь позже. Главное лишь чтобы слишком далеко не утекала. Субпродукты это мерзко лишь с первого взгляда. Ты пробуешь их в первый раз. Существует поверье что поглощая чужой мозг — становишься умнее. Соответственно, поглотив глаза, улучшишь зрение и так далее. Потому начинаешь ты с сердца. Твоя цель понять, в чем суть искусства, которое он так превозносил. Оно было для него тайным, известным лишь ему одному миром. Искусство успокаивало, искусство развращало, меняло его личность. Каждый новый каприз становился абсурднее, а каждый новый день — всё более нестерпимой пыткой для тебя и другой куклы. Той, что родилась с неисправимым дефектом и получила имя Тень, чем обозначила своё будущее раз и навсегда. Вы не были с той куклой такими уж разными. Разными были его глаза — синяя и желтая пуговицы, пришитые немного небрежно на его лицо, словно остались последними на момент когда него создавали. Разными были материалы из которых были изготовлены ваши тела: ты — фарфоровый, он — тряпичный. Может, немного по-разному и он к вам относился: тебя бережно ставил на полку, а его бросал в темный угол, но это не меняло всей сути — в его руках вы были куклами с пустыми глазами и без личного мнения. Он единственный из вашего трио был человеком, и, пусть ты поначалу в этом сомневался, прекрасный вкус этих блюд убил в тебе каждое из сомнений. Брызнувшая на твою одежду кровь чуть отвлекла от раздумий. Ты чуть поморщился, но оценив ситуацию, решил, что красное на красном не будет так уж заметно и решил продолжить трапезу. Вилка вошла чуть глубже и темно-красный кусок исчез во рту. Ты прикрыл глаза, чтобы подсознание нарисовало два силуэта рядом. — Прошу тебя, ешь — твердили они на два голоса, держа перед тобою ложку и вилку. Но их еда вызывала у тебя лишь тошноту, Ты отвернулся, резко дернув головой, лишь бы только этот фантомный запах исчез. Два кровавых озера снова взглянули на мир, чуть показавшись из-под светлых ресниц, и снова скрылись под ними. Кресло слева пустовало. В кресле справа сидел он. — Надеюсь это блюдо будет тебе по нраву, — ты не видел лица, но уверен был что глаза его горят последней надеждой. К твоему рту вновь прислонили вилку и ты, не ощутив привычного запаха, вызывающего отвращение, ухватился зубами за кусочек неизвестного тебе кулинарного творения. Когда он скатился вниз по твоему пищеводу, ты ощутил неведомое до этого чувство… Счастье? Скорее сытость. Его губы расплываются в довольной улыбке, как тебе кажется. — Он согласился на это лишь чтобы я был счастлив, — говорит шепотом, — Ешь всё. И ты ешь, отчего-то желая всё больше и больше, словно любовь, вытекшая из чужого сердца стала для этого мяса необходимой специей. Ты поглощаешь кусок за куском, обгладываешь каждую косточку, но, понимая, что тебе недостаточно, съедаешь и их, наслаждаясь смесью удовлетворенности и боли, ведь кости царапают изнутри горло. Ты запиваешь все красным вином, что текло по чужим артериям, надеясь что желание большего ненадолго остановится. Затем ловишь взгляд несуществующих глаз, рукою чувствуешь холод железа, а через пару мгновений ощущаешь сильный его запах. Из последних сил он прижимает тебя к себе и целует так нежно, как никогда бы не посмел. Наученный прошлым ты поглощаешь его любовь, что в виде вина вытекает из его рта. — Я согласился на это лишь чтобы ты был счастлив, — из последних сил произносит он, не закончив последнее слово и так и застыв на этом кресле. Что было дальше тебе уже известно Стол из мясных деликатесов лишь для тебя одного. Напитки из слез и крови. И так и не исчезнувшее желание наесться. В зеркале что он принес однажды из антикварного магазина отражались три кресла. В правом лежал цилиндр. Левое пустовало. А в центре сидел ты, впившись зубами в чужое сердце и утоляя свой голод, зная что следующее блюдо смотрит на тебя из отражения.